Странный, растянутый во времени сон, ничей, просто где-то неподалёку, недавно, низачем: блокнот, листаемый ветром, пара абзацев…

За открытым настежь окном зеленела и закручивалось в сизобокие барашки облаков самая серединка лета. Жарко – уже с утра. Павел Петрович Елистратов, ведущий статистической колонки в «Обуховских вестях», корпел над очередной статьёй, когда услышал шаги на лестнице… а вот уже и по коридору. Шагал несомненно внук квартирной хозяйки. Перепутать его с кем-либо невозможно, больше так не топает никто.

Вчера Берта Хенриковна прислала с этим до крайности глупым, вечно расхристанным подростком завтрак. И что, неужели опять? Неужели Елистратов возмущался впустую? Не зря ему казалось, что хозяйка его не слушает! В её старческой крови плескалась ничтожная одна тридцать вторая часть крови эльфийской, но старуха держала себя высокомерно, не иначе как стопроцентная эльфийка, баронесса какая-нибудь или вовсе герцогиня. Тот факт, что внук её похож на скудоумного побирушку с вокзала, почему-то нисколько её не смущал.

Человеку стороннему, не знакомому с ситуацией, елистратовские претензии могли бы показаться странными, но тому, кто видел этого отрока воочию хотя бы однажды – уже нет. Платоша действительно был нечист – до брезгливости, до того, что в тарелку, принесённую им, не хотелось даже заглядывать, а хотелось подбодрить его хорошей затрещиной и отправить восвояси, туда, где он так изгваздался. Кстати, любопытно было бы узнать, где. В учение или работу Берта Хенриковна его до сей поры не отдала, трудно было представить, что в его четырнадцать, а не то и все пятнадцать, он носится по лужам и ковыряется в грязи игры ради. Но где-то же он носится и ради чего-то же ковыряется! Во всей его неуклюжей, взрослеющей фигуре теснилась бесполезная сила, во взгляде исподлобья – непробиваемая, угрюмая тупость…

Дверь медленно открылась.

– Блинчуки… – В одной руке Платоша держал тарелку с блинами, в другой – кружку. И обе руки выглядели так, как будто только что он ими рыл. Не лопатой, нет. Ими!

– Платон, не подходи. Платоша!

– Чего-сь…

– Не надо мне твоих «блинчуков».

– Отчего? – Топчется на месте. Босые ноги грязнее рук. Или не грязнее…

– Ты почему весь в земле?

– Жуков ловил…

– Каких жуков? Где?

– За курятником…

– Ведь ты уже не дитя. Не стыдно тебе?

– Мне жуки нужны… – Глаза в пол. Наверное, всё-таки стыдно. Не может же он не понимать, что несёт совершеннейшую чушь!

– Я статью пишу, Платоша. Для города, для газеты. Мне бы подкрепиться, перекусить, а ты – жуки. Нехорошо ведь, а?

Переминается. На полу уже мутное земляное пятно. И тянет чем-то… Уж не помётом ли? Госссподи…

– Ты пойми. Статья – это ведь не шутки. «О роли случайности в истории»! Если бы ты меня так не подвёл, грязи бы сюда не наволок, я бы позавтракал и по крайней мере с тезисами закончил. А сейчас я даже и не знаю… – покачал головой Елистратов. – Сейчас я в трактир, пожалуй, пойду.

– А какая у неё роль?

– У кого? – не понял Елистратов.

– У случайности в истории.

Платоша поднял глаза. Вся их непроходимая тупость упёрлась в Елистратова как надвинувшаяся стена. Придавила. Дышать стало трудно. Мелко покалывающий холодок скользнул по внутренностям, высыпал на кожу крупными мурашками… «Что это со мной?» – в панике думал Елистратов.

– Важная… Важная роль, Платоша. Иногда решающая… – ответил он сбивчиво, почти позабыв, как звучал вопрос. – Ты иди… Оставь блины и иди. Вот сюда поставь…

– А кофий?

– И кофий.

Мелькнув грязными пятками, Платоша удалился, а Елистратов растёр кулаком грудину и подошёл к окну. Под домом бродили голуби, важно прохаживалась лоснящаяся на солнце ворона. Птиц прикормил муж хозяйки, Тит Игнатьич. Редко и только благодаря помощи Платоши этот необычайно толстый тип выходил из комнаты, гораздо чаще его прогулки ограничивались торчанием в окне. Сегодня он что-то припозднился, у голубей был заждавшийся вид.

– Кш! – шикнул на них Елистратов. Не их он пытался прогнать, а своё тягостное впечатление от Платошиного взгляда. Птицы, словно сговорившись, не обратили на это жалкое шиканье никакого внимания. Да и впечатление всё не отступало, держалось.

Он походил по комнате, тщательно обходя натоптанное Платошей пятно, отхлебнул кофию, отхлебнул ещё и вознамерился взять блинчик. Глянул на тарелку… нет, ну это свинство натуральное! Отпечатки грязных пальцев. Понюхал… Помётом? Да, именно, помётом, никаких сомнений! Как же так можно-то!

Подхватив свой несостоявшийся завтрак, он спустился в кухню в надежде застать там престарелую недоэльфийку и решить вопрос с подобными фокусами раз и навсегда. Не помёт же вкушать, в самом деле!

Но в кухне было пусто. Только солнце в окно да неостывшая печка. Взмокший статистик вышел поостыть в теньке, на крыльце. Ещё бы секунда-другая – и он разминулся бы с Платошей. Впрочем, тот вряд ли его заметил. Уткнувшись взглядом в землю, он прошагал в дровяной сарай и плотно закрыл за собою дверь. Интересно, какая в таком закрывании могла быть необходимость?

Время шло. Любопытство росло. Платоша не выходил.

Елистратов приблизился к сараю.

– Платоша, – тихо позвал он, но ответа не дождался. Потянул за ручку, заглянул…

В сарае, вопреки ожиданиям, было светло и как-то по-особому уютно. Пахло нагретым деревом и солнечной пылью. Солнце било в широкие зазоры хлипких стенок, только одна была наполовину заложена дровами. Около них, на полене, сидел Платоша, следя своим пугающе тупым взглядом за ползущим по штанине крупным жуком.

– Что за дурью ты маешься? – изумился Елистратов.

– С… смотрю… – подскочил Платоша, уронив жука.

– Зачем? Что, чёрт побери, значит твоё «смотрю»?

– Смотрю… – слабоумным эхом повторил он.

– И что будет, когда посмотришь?

– Отпущу. Если всё будет правильно…

– А если нет?

– Бабушка сказала не говорить.

– А я говорю – говорить, – не растерялся статистик. – Ну?

– Надо просто смотреть. Не думать. Если я его подумаю, он засветится. Как вон те. – Платоша кивнул подбородком за дрова.

Елистратов помялся, но всё-таки подошёл, заглянул. И ахнул.

В узком промежутке между дровами и стенкой, прямо в воздухе неподвижно висели неяркие, словно сквозь туман видимые зеленоватые огоньки.

– Что это такое? – восхитился Елистратов. В последней раз он так восхищался лет двадцать назад, в глубоком детстве, на графской рождественской ёлке.

– Жуки…

Елистратов вгляделся. Так и есть. Жуки, только из света!

– Почему дверь распахнута? Ну Платоша, ну стервец… – Внезапно, словно подкравшись, в сарае объявилась Берта Хенриковна. Непроходящее недовольство, схваченное мелкою сеточкой морщин. Прихлопнутое гнездо причёски из жиденьких волос. Ну и, конечно, спесиво поджатые губы. – И вы, значит, тут, – неприязненно зыркнула она на Елистратова. – Кто вас сюда звал?

– Полагаю, чутьё, – решил идти ва-банк Елистратов. Похоже, со старухой по-другому нельзя. Начнёшь мямлить – и останешься ни с чем. С помётом в тарелке! Но конкретно сейчас вся эта помётная история отошла в его сознании на второй, третий или даже десятый план. Трудно поверить, но этот грязнуля – настоящий маг! И где? Не в заграницах, не в столицах, а прямо здесь, в провинциальном Обухове! – Моё чутьё привело меня сюда, уважаемая Берта Хенриковна. Вы хоть представляете, какой это будет сенсацией? Световая магия в нашей провинции!

– Это не световая магия, – фыркнула старуха, как обрызганная кошка. – И не надо нам никаких сенсаций. Платоша, идём.

– Нет уж, погодите, – без всякой передышки зашёл Елистратов с другой стороны. – Знаете, что тут происходит? Я вам подскажу. Тайное обучение магии! А теперь подумайте, как на это посмотрит городской совет.

Двинувшаяся было на выход Берта Хенриковна остановилась.

– Иди, Платоша, – выдворила она внука и уставилась на Елистратова. – Это не обучение магии. Совсем наоборот, – наконец произнесла она, вероятно, отчаявшись поставить его на место одним только взглядом. – Мальчик учится себя сдерживать. Не переводить сущее в образы.

– Не совсем вас понимаю.

– О, конечно понимаете. Вы ведь видели, что случилось с жуками? Платоша их подумал, и теперь это чистые образы. Или, если хотите, идеи.

– Развоплотились?

– Если вам так угодно. Но мальчик учится этого не делать! Когда-то – и совсем не так давно – он мог задуматься и перевести в чистый образ кошку, собаку…

– Собаку? – Кривая улыбка тронула губы озадаченного статистика.

– Многое… Павел Петрович, – старуха вдруг взглянула на Елистратова так умоляюще, как ещё минуту назад он не мог бы и представить, – прошу вас – прошу вас – не трезвоньте об этом! Мальчику надо научиться с этим жить. Он так старается! Ему нелегко. Право, этакий дар больше похож на проклятье!

– Что значит «не трезвоньте»… Я собственно… – Елистратов замолчал. До него начало доходить: то, чему он оказался невольным свидетелем, и впрямь не слишком-то похоже на дар, а встретиться с таким – совсем не удача… Молнией сверкнуло в мозгу: надо отсюда убираться! И почему-то стало жаль, что не дописал статью. Блокнот оставил открытым…

Со двора донёсся приглушённый крик.

Берта Хенриковна кинулась вон из сарая.

– Ах!.. – воскликнула она.

Выскочившему вслед за нею Елистратову открылась неожиданная, нелепо-печальная картина.

Тит Игнатьич свисал из окна головою вниз. Одна его рука подогнулась под расплывшийся по подоконнику торс, вторая безвольно висела над валяющейся на земле миской. Миску окружили суетливые голуби…

– Он крикнул, а потом упал, – сообщил Платоша в обычной своей малоумной манере.

Окончательное, мёртвое безразличие ко всему Тита Игнатьича надежд не оставляло, но Елистратов деловито поднял его руку за запястье.

– Пульс отсутствует…

Старуха снова ахнула и закрыла лицо ладонями.

– Деда? – стало доходить и до Платоши. – Деда умер?

– Соболезную, – подтвердил Елистратов.

– Его зароют?

– Д-да, разумеется, – не сразу ответил Елистратов. Всё-таки этот эльфийский потомок на редкость туп!

– Нет, – не согласился Платоша. Вся непролазная, тяжёлая тупость из его глаз куда-то испарилась. Появилась ясность. Ясность и острота, какие бывают у воздуха первых заморозков. Пронизывающие. Всепроникающие. Абсолютные. Он как-то странно встрепенулся. Расправил плечи, откинул волосы со лба. Потоптался, как будто убеждаясь в собственной устойчивости. Шумно выдохнул. И уставился на почившего родственника, напоминающего застрявшего в оконном проёме кита.

– Платоша! – всполошилась Берта Хенриковна, принялась хватать его за плечи, тянуть за руки. – Платоша, не смотри! Платоша, не думай! Не смотри! НЕ ДУ-МАЙ!

Наконец он отбросил попытавшуюся закрыть ему глаза старуху, да так, что Елистратову пришлось её поднимать.

– Пацан, ты что такое творишь?

– Не подходите, – отозвался он спокойно.

Тит Игнатьич приобретал прозрачность и тот самый, зеленовато светящийся, «жучиный» цвет. Подсвечивались им и голуби, особенно те, что были ближе к дому.

– Он не остановится, он не остановится, – шептала Берта Хенриковна, обдавая статистика постным старушечьим дыханием. – Он деда сильно любил и теперь сорвался, он изменит всё!

– Так-таки и всё?– успел усомниться Елистратов.

– Да, Паша, да! Всему конец! – успела выкрикнуть старуха.

Из глаз Платоши хлынули потоки жгучего ослепительного света…

А потом темнота.

Темнота и тишина.

В темноте и тишине проявлялись фосфорические абрисы идей. Образы всего-всего.

Неизменные и совершенные.

Неизменный и совершенный, простой и светлый Павел Петрович Елистратов. Вечно. Павел Петрович Елистратов. Вечно. Павел Петрович Елистратов. Вечно.

Странный, растянутый во времени сон: блокнот, листаемый ветром, пара абзацев…

Никто не написал бы о роли случайности лучше, чем Елистратов.

Никто и не напишет.