Белый камень сиял в утренних лучах. Мраморная дева сжимала раковину, протягивая её к роднику. Ткань волнами спадала с плеча, обнажая грудь. Капли воды, набираясь в ракушке, струёй скользили меж мраморных пальцев.

Мальчишки в коротеньких туниках уже наполняли из рук девы кувшины и плескались водой. Взрослые, кутаясь в тоги, проходили мимо, не обращая на них внимания.

– Алхимик! – воскликнул мокрый мальчишка, заметив чёрную тень.

Дети, словно спугнутые бабочки, бросились врассыпную. Люди, подчиняясь неведомому закону, умолкли и расступились, пропуская человека в чёрной тоге. Алхимик пересёк площадь, не открывая лица, на пару мгновений задержался у каменной девы и повернул к Горгонской дороге. Как только чёрная тога растворилась в белой мгле, площадь вновь ожила.

– Святые небожители, куда его понесло? – зашептались прохожие.

Никто на площади не заметил, как ракушка выскользнула из мраморной ладони, со звоном разлетевшись на мелкие осколки.

 

Чёрная тень разрезала белую мглу.

Каменная пыль густым туманом повисла над Горгонской дорогой. С каждым шагом сквозь неё проступали безмолвные статуи: юноша и девушка, застывшие в поцелуе, мирно спящая женщина, посеревшая старуха, обнимающая сосуд с вином, скорчившийся мальчик, нагой юноша в шлеме, лишившийся руки, девушка без верхних конечностей, обнажённый мужской торс. Мармориса не хватало, и люди постепенно превращались в пыль.

Поперёк дороги лежала каменная статуя старого нищего. Свернуть некуда, пришлось приподнять чёрную тогу и осторожно переступить через него. Внезапно статуя шевельнулась. Старик ожил. Каменная рука сомкнулась на стопе, потревожившей покой этих улиц.

Девушка вскрикнула от неожиданности, но сразу зажала себе рот. Чёрная ткань слетела с головы, по плечам рассыпались золотые кудри. Глубоко вздохнув, трясущимися руками она достала из складок тоги маленький светящийся фиал. Каменные пальцы крепко сжимали ногу, сковывая движения. Вывернувшись, она едва дотянулась до лица старика. Пара капель долорема упала на каменные губы. Пальцы нищего расслабились, отпуская ногу.

Девушка юркнула в тень пустого дома. Сердце колотилось так громко, что казалось, будто звук эхом разносится по улице и его слышат все окаменевшие люди. Но статуи, способные ожить в любой момент, не то, чего ей стоило бояться. Казалось, каменные люди – единственные обитатели Горгонской дороги, но вовсе не из-за них и даже не из-за белой пыли это место имело дурную славу. После первой вспышки окаменения испуганные жители побросали свои дома, район опустел, и городская стража перестала патрулировать Горгонскую дорогу. Тогда здесь поселились те, кто боялся когорту больше каменного мора: разбойники, воры, убийцы. Неосторожный крик мог привлечь их.

Девушка выглянула из своего укрытия. Тишина. Лишь время от времени раздавался скрип. Это двигались люди, переживающие последние этапы окаменения. Она плотнее укуталась в тогу и решилась вновь двигаться вперёд, полагаясь на защиту чёрной ткани. Даже преступники не хотят иметь дело с алхимиками.

Статуи время от времени приходили в движение, протягивая к ней молящие руки. Девушка не сторонилась их, протягивая вперёд светящийся фиал. Первый испуг был вызван неожиданностью, теперь она чувствовала лишь горечь и печаль. Эликсир, чтобы ослабить мучения и эликсир, чтобы остановить распыление, вот и всё оружие алхимиков против каменного мора.

Наконец, белая мгла рассеялась. Девушка скинула капюшон, подставляя лицо солнечным лучам и морскому бризу.

За Горгонской дорогой тихо существовал бедный район, не привлекающий даже разбойников. На безымянном мысе теснились лачуги рыбаков. Бурлящие волны тянулись к ним, разбиваясь о камень. На краю скалы стоял крохотный дом Морфы. Ни вычурных колонн, ни шикарного сада, как на вилле алхимика. Главным украшением дома служили детский смех и царившая в нём любовь.

 

Не раз девушка упрашивала брата, отдать Морфе и её детям пару комнат в их просторной и пустой вилле, но тот ворчал, что шум и крики будут мешать его научным изысканиям. Узнай брат, что она ходит через Горгонскую дорогу, навещать старую кормилицу, скандала было бы не избежать. Но Морфа так любила слушать игру на лире, а дети прыгали от счастья, когда девушка приносила им фиги. Она нащупала на поясе мешочек с угощением.

У дома было тихо. Спят или обедают? Хорошо, если второе, фиги станут неожиданным десертом. Девушка улыбнулась и вдруг заметила сидящего в тени мальчика.

– Эгей! – крикнула она, узнав среднего сына Морфы.

Он не откликнулся. Даже не обернулся.

– Эгей! – позвала она громче.

Мальчик неподвижно сидел на каменных ступенях. Только ветер трепал белоснежную тунику. Девушка обмерла, а потом бросилась вперёд, путаясь в длинных тканях чёрной тоги.

– Нет! Нет! – воскликнула она, падая на колени перед мальчиком, – Эгей! Эгей!

Но он уже не слышал её. Слёзы падали на застывшее каменное лицо.

– Морфо! Почему ты не пришла ко мне? – прошептала она, обнимая каменную статую и заглядывая внутрь дома.

Дверной проём пугал, как чёрный зев морского змея. Изнутри тянуло холодом и смертью. Стряхнув с себя оцепенение и проглотив слёзы, девушка поднялась по ступеням.

В доме было темно и пусто. Тихо. Скрип. Девушка вздрогнула.

– Морфо... – позвала она, – Менелай! Аврора? Айга...

Никто не откликнулся.

Может, все ушли? Может, Морфо в страхе решила увести своих детей подальше от Горгонской дороги?

Девушка сделала ещё один шаг и запнулась об окаменевшую кошку. Сморщилась от боли. Повернулась. Застыла.

Скрип.

Айга стояла на коленях, сложив руки в молитве. Девушка сделала неуверенный шаг. Айга смотрела прямо на неё широкими напуганными безжизненными глазами. Лицо посерело, каменные волосы рассыпались по плечам.

Скрип.

Девушка ахнула и отвернулась. Но тут же наткнулась взглядом на старшего сына Морфы. Менелай смотрел в окно, словно поджидая гостей. Крепкий мускулистый юноша превратился в неподвижную статую.

Скрип. Скрип.

Девушка в ужасе бросилась вперёд, в комнату, служившую обеденной, и застыла. Сквозь узкое окно под потолком, косыми лучами струился солнечный свет. Сверкая, в нём, плавали белоснежные пылинки. Освящённая этим светом, посреди комнаты в синей тоге сидела старшая дочь Морфы – Аврора. Она застыла, качая на руках малыша Портиса. Крохотные каменные ручки младенца тянулись к сестре, чудом сумевшей сохранить улыбку.

Скрип.

Вся семья превратилась в камень. Вся, кроме Морфы. Старая кормилица не выдержала боли. Она добровольно последовала за своими детьми.

Тело Морфы покачивалось в скрипящей петле.

 

Город погрузился в ночную тишину. Пигмалион, устав от дневных забот, возвращался на виллу алхимика. Он уже протянул руку к бронзовому змею, пожирающему свой хвост, как вдруг среди колонн мелькнула чёрная тень. Пигмалион замер, надеясь, что ему померещилось. Нет. Чёрная тень на мгновение выглянула из-за колонны и вновь скрылась.

– Галатея! Выходи! – приказал Пигмалион, отпуская дверной молоток.

Раздражение и злость мешались с недоумением. Что опять взбрело в голову этой девчонке?

Сестра не откликнулась. Пигмалион хмуро направился к колонне, за которой она притаилась.

– Опять достала тогу деда? Галатея! Сколько раз говорить тебе, ты не имеешь права носить тогу алхимика! И куда это ты собралась в такой час?!

Пигмалион сорвал чёрную ткань, скрывавшую лицо Галатеи, и не узнал сестру. Глаз налились кровью, серые, как пепел, щёки промокли от слёз, бледные губы дрожали, как крылья бабочки. Она напоминала маленького злого духа, готового прожечь брата своим взглядом.

– Пропусти! – прошипела она, – мне нужно спешить, пока все дети не превратились в пыль!

Только теперь Пигмалион увидел амфору в её руках.

– Что это? – спросил он, уже зная ответ.

– Марморис! – не стала отпираться сестра.

– Как ты можешь воровать у своего брата?! – прорычал он.

– Мне нужен этот эликсир!

– Опять отнесёшь его бедным?! Ты хоть знаешь, сколько стоит пепел феникса?!

– Разве можно говорить о золоте, когда речь идёт о жизнях?!

– О жизнях?! – закричал он, не в силах больше сдерживать злость, – да что это за жизнь?! Закованные в камень, разве они могут оставаться живы?!

– Не говори так! – слабо вскликнула сестра.

– Думаешь, однажды найдётся эликсир, и все статуи оживут?! Очнись! Их уже не вернуть!

Пигмалион сам не ожидал, что эти слова вырвутся из него. Но он так давно хранил их внутри, что рано или поздно это должно было произойти. Окаменение неизлечимо. Всем пора это понять.

Губы Галатеи вновь задрожали.

– Ты должен, – прошептала она, – должен их спасти!

– Не говори мне о долге, глупая девчонка! – разозлился он, выхватывая у Галатеи амфору, – вернись в свою комнату! И ни шагу из дома!

– Прошу тебя! Пигмалион! Вся семья Морфы окаменела!

Алхимик застыл и пристально посмотрел на сестру.

– Так ты собиралась на Горгонскую дорогу?

– Если я не пойду туда, они все превратятся в пыль!

– Значит на то воля небожителей! – грубо ответил Пигмалион.

Галатея рухнула на ступени и разрыдалась. Алхимик схватился за дверной молоток и громко постучал.

Из виллы выбежал слуга, низко кланяясь хозяину.

– Аскалаф! – гаркнул Пигмалион, – отведи её наверх и запри!

Сестра бросила на его полный злобы взгляд. Теперь она его ненавидит? Или презирает? Всё едино! Пигмалиона бил озноб. Страшно представить, явись он чуть позже, и сестра бы убежала посреди ночи  на Горгонскую дорогу! Пусть злится, он сейчас спас её жизнь!

Закованные в камень, разве они могут оставаться живы? Зря он это сказал. Иногда правду нужно держать при себе. Но как он устал врать, как он устал от бремени чёрной тоги...

В голове, словно рой ос, жужжали её слова. «Должен! Должен их спасти!» Должен? Ему с младенчества твердят об этом. Словно его родили, только ради того, чтобы он продолжил великое дело своего деда. Даже дали его имя. Долг побороть окаменение, вот наследство, доставшееся ему от Пигмалиона старшего – великого алхимика, открывшего марморис и долорем! А меж тем за создание этих эликсиров стоит благодарить глупую несчастную птицу.

В таких грустных размышлениях Пигмалион младший оказался во внутреннем саду, меж белоснежных колонн, перед статуями окаменевших родителей. Мать смотрела на него с сочувствием. Взор отца, как всегда, был прикован к жене. А меж ними стояла урна с прахом деда. Если бы он мог, то смотрел бы на внука с осуждением. И пусть!

– Я хотел вас вернуть! Я так хотел! Но вы уже не здесь... – прошептал он, падая на колени перед ними, – вы там, откуда нет возврата...

 

Аскалаф наполнил два кубка разбавленным вином и удалился, оставив хозяина сидеть в гордом одиночестве. Синяя, словно кусочек неба, бабочка опустилась на кусок сладкой дыни. Алхимик вздохнул, смахивая её. Вот почему он не любил есть в саду: всюду насекомые, никуда от них не укрыться. Но сегодня он решил сделать исключение ради Галатеи и попросил накрыть завтрак в атриуме.

Назойливая бабочка вновь закружила над столом. Глядя на неё, Пигмалион невольно вспомнил детство. Дед заставлял его бегать в саду, разыскивая каменных бабочек, для алхимических экспериментов. За каждую найденную бабочку мальчик получал сладкую фигу. «Надо же, мне тогда не было пяти лет, а дед уже называл меня маленьким алхимиком. Всю жизнь меня готовили к миссии, которую невозможно осуществить».

Пигмалион стряхнул грустные мысли и подумал о Галатеи. Он решил отправить слугу на окраину полиса окропить статуи марморисом. Морфо и ему не была чужой. Она вскармливала Галатею, в три месяца оставшуюся без матери. Главное, чтобы по пути на Аскалафа не напали разбойники. Жаль потерять эликсир. Интересно, будет ли Галатея также беспечна, если слугу зарежут? Она как бабочка, и невозможно предугадать направление её полёта. Даже старший брат ей не указ.

Небесная бабочка вновь приземлилась на стол, выбрав на этот раз засахаренный цветок. Пигмалион вздохнул, вновь собираясь смахнуть её, но в это мгновение явилась Галатея.

Она шла меж мраморных колонн, не замечая ни его, ни шикарного стола, накрытого в саду. Голубая тога, слишком жаркая для летнего дня, словно подчёркивала заплаканные глаза и бледную кожу.

– Галатея! – окликнул он сестру.

Она вздрогнула и, кажется, хотела убежать, но остановилась. Даже тени улыбки не промелькнуло на её лице.

– Галатея, прошу тебя, составь мне компанию, – ласково попросил Пигмалион, указывая на яства.

Хрустящий хлеб, запечённый с оливками, финики, кусочки сладкой дыни, мёд и козий сыр, он специально попросил подать к завтраку любимые лакомства сестры.

Галатея присела за стол, окинув яства пустым взглядом.

– Ты, должно быть, злишься? – вздохнул Пигмалион, смакуя разбавленное вино, – но признай, что гулять ночью по Горгонской дороге не лучшая идея! Разве я мог отпустить тебя? Мне бы не хотелось потерять самого дорогого человека в моей жизни!

Галатея вздрогнула и подняла на него небесно синие глаза. В них не было слёз, но застыла какая-то печаль.

– Я уже распорядился, когда мы позавтракаем, Аскалаф отправится в дом Морфы, – довольно заметил алхимик.

Галатея даже не кивнула.

– И возьмёт с собой марморис, – пообещал Пигмалион.

Взгляд Галатеи снова стал пустым, словно она и не слышала его. Нетронутый завтрак стоял перед ней.

– Ты не голодна? – спросил Пигмалион, теряя надежду на прощение.

Вместо ответа она качнула головой. Алхимик уткнулся в тарелку, не зная, чем ещё искупить вчерашнюю грубость. В тишине был слышен шелест роз. Пигмалиону казалось, что он слышит даже трепет крыльев бабочки, вновь опустившейся на стол. Молчание нарушила Галатея.

– Окаменение неизлечимо? – хриплым голосом спросила она.

У Пигмалиона перехватило дыхание. Да, не все мысли стоит произносить вслух. Особенно говорить такое сестре. Она юна и ещё полна надежды вновь услышать голоса родителей. Он же разбил её мечты так легко, словно сломал крылья хрупкой бабочки.

– Возможно, однажды... – замялся он, – я ведь не единственный алхимик!

– Нет, не единственный, – тихим эхом откликнулась Галатея.

У Пигмалиона окончательно пропал аппетит. Конечно, сестра была шокирована увиденным вчера. Это Пигмалион сталкивался с окаменением так часто, что и его сердце словно окаменело.

– Ладно, пойду отдам Аскалафу марморис, – вздохнул алхимик поднимаясь.

– Но ведь ты ещё не позавтракал! – неожиданно взволновалась сестра.

– Кто бы говорил? – усмехнулся алхимик.

Она вымучено улыбнулась.

– Пожалуйста, – медленно сказала она, – давай посидим ещё. Раньше мы так часто бывали вдвоём в этом саду, но теперь у тебя никогда не хватает на это времени...

– Да, – согласился Пигмалион, вновь опускаясь, – раньше я любил просто сидеть и слушать, как ты играешь на лире. Ещё не разучилась? – усмехнулся он.

Галатея качнула головой и улыбнулась. Вот оно! Вот как её порадовать!

– Аскалаф! Принеси нам лиру! – крикнул Пигмалион.

Улыбка тут же исчезла с лица сестры. Опять злится? Аскалаф нёс золотую лиру бережно, как величайшую ценность. Знал, что она дороже его головы. Осторожно он протянул лиру Галатее. Девушка со вздохом приняла её и замешкалась. Раньше, увидев лиру, она всегда радовалась.

– Почему ты не играешь? – спросил алхимик.

– Я сыграю, если ты закроешь глаза, – хриплым голосом ответила Галатея.

– Когда это ты стала такой стеснительной? – усмехнулся Пигмалион, но всё же послушно закрыл глаза.

Дрогнула струна, и полилась мелодия. С закрытыми глазами музыку слушать приятней, и бабочки не раздражают. Мелодия чистая, как первый летний дождь, нежная, как пение соловья, гармоничная, как шум прибоя... Волна дрогнула, море вспенилось, стало непослушным, словно наткнулось на скалы. Всегда чистая музыка Галатеи лишилась гармонии. Что происходит? Пигмалион медленно приподнял веко. Сестра само старание, смотрит на обожаемую лиру с ненавистью, нет, с раздражением и еле перебирает пальцами струны. Блеснул белый мрамор...

Пигмалион распахнул глаза. Сердце пропустило удар. Пальцы! Её пальцы!

Галатея, заметив его взгляд, выронила лиру, быстро пряча руки под тунику.

Но он и так уже всё понял. Сестра всхлипнула.

– Это было ужасно? Верно? – скрипучим голосом спросила она.

– Галатея... – прошептал Пигмалион, чувствуя, как внутри разверзается бездна отчаяния.

Сестра печально улыбнулась ему.

– Наверное, я больше никогда не смогу играть, как раньше, – слеза покатилась по её щеке.

Пигмалион встал из-за стола, только чтобы вновь упасть на колени перед сестрой. Он протянул дрожащую руку к её тунике. Она неохотно положила почти неподвижные белые пальцы на его тёплую ладонь. Пигмалион помертвел, почувствовав их холод и тяжесть. Первая стадия окаменения.

 

Алхимик нервно мерил шагами тонущую в разноцветном дыму комнату.

Окаменение разных людей происходит с разной скоростью, толчёный хвост уробороса позволяет замедлить процесс, как и «красный лев». Нужно испробовать огонь умирающего феникса, пусть за птицу попросят хоть виллу отдать! Нет, Пигмалион старший уже пробовал это... нет... нужно что-то ещё!

Молодой алхимик схватил записи деда, ища в них проблеск надежды. Всё тщетно! Его великий дед не был алхимиком! Пигмалион старший был философом. Открытие скорее принадлежало маме, в детстве приручившей феникса. Когда она заболела, птица, сидя у неё на плече, заплакала, и эти слёзы облегчили её боль. Киприда окаменела, и феникс от горя или от старости сгорел. Наутро он должен был возродиться птенцом, но Пигмалион старший взял пепел и развеял его прямо над статуей своей дочери. Дед надеялся, что Киприда возродится, но она осталась каменной статуей, только в отличие от других окаменевших людей, побелела и перестала разрушаться. Даже спустя десять лет, она стояла на месте, тогда как обычно, спустя пару недель после полного окаменения, люди превращались в пыль.

Пигмалиона старшего, рассказавшего об этом людям, тут же окрестили светилом науки и сделали главой алхимиков. Все верили, что в скорейшее время он найдёт лекарство от каменного мора. Он действительно посвятил этому оставшуюся жизнь. Вот только старый философ к концу своей жизни успел лишь познать основы алхимии и посвятить в них своего внука, надев ему на плечи чёрный плащ и возложив на него миссию по поиску философского эликсира, способного возрождать людей после окаменения. И внук с гордостью принял эту миссию. Но чем глубже он погружался в алхимию, чем больше он узнавал об окаменении, тем яснее становилось, что никакого лекарства нет, и быть не может. Окаменев, человек умирал, а вернуть человека с того света по силам лишь небожителям.

И всё же он должен остановить эту болезнь. Он не может отпустить Галатею!

Каменные бабочки теперь были повсюду: на столе, в колбе с золотой жидкостью, над горелкой с зелёным огнём, в кубе с серебристым дымом, в бурлящем котле... Пигмалион заливался эликсиром бодрости, не позволяя себе уснуть. Времени на еду у него тоже не было. Слуга не смел заходить в лабораторию алхимика, если только не привезли новые реактивы и материалы, за которые ему было велено платить столько, сколько потребуется.

Алхимик как раз ожидал поставку дыхания дракона и слёз уробороса, когда в дверь постучали.

– Входи! – гаркнул он.

Дверь приоткрылась, но вместо Аскалафа за ней оказалась Галатея. Алхимик растерянно застыл. Сестра стояла на пороге, тяжело отдуваясь. Пигмалион метнулся к ней и, подхватив под руки, хотел помочь ей дойти до табурета, но было проще передвинуть табурет. Ноги Галатеи окаменели почти до колен, руки до плеч, волосы стали белыми и застыли в неподвижной причёске.

– Как ты поднялась сюда? – глухо спросил Пигмалион.

– Я пока ещё в состоянии ходить, – скрипучим голосом ответила сестра, медленно поднимая руку, – вот! Подумала, тебе пригодится...

Белые пальцы со скрежетом разомкнулись. На гладкой ладони лежала посеревшая каменная бабочка.

– Нашла сегодня в саду, решила принести тебе.

– Не стоило! – прошептал Пигмалион.

Бережно принимая подарок, он коснулся холодных затвердевших пальцев. На глаза навернулись слёзы, и алхимик поспешно отвернулся от сестры, делая вид, что ищет, куда положить каменную бабочку.

– Я попросила Аскалафа накрыть стол в саду. Поужинаем вместе?

Зелёное пламя вспыхнуло, вдруг став фиолетовым. Алхимик схватил щипцы, спеша достать бабочку.

– Прости, не сейчас, – ответил он, – как-нибудь потом...

– Потом может и не быть... – тихо сказала она.

Алхимик застыл, чуть не выронив щипцы, но, быстро придя в себя, опустил бабочку в светящуюся жидкость. Натянув улыбку, он повернулся к сестре.

– Галатея, знаю, это тяжело, но ты не должна терять веру и надежду...

– Я в тебя верю! – горячо ответила сестра, – но...

Голос скрипнул, обрываясь.

Галатеи было тяжело говорить. Пигмалион поспешно достал долорем и поднёс к её белеющим, покрытых каменными трещинами, губам.

– Спасибо, – улыбнулась Галатея, – сладкие... слёзы сладкие! Ты знал? Мне всегда было жалко феникса, хотя я почти не помню его. Дедушка был одержим поиском эликсира и провёл всю жизнь в лаборатории. Он не видел ничего, кроме пробирок и каменных бабочек. Но ты ещё так молод. Прошу тебя, братец, живи! Живи, даже когда я стану камнем! Живи за нас двоих! Влюбись, заведи семью, детей, внуков! Пообещай мне, что не запрёшься в лаборатории на всю жизнь...

Голос её стал мягче и ласковее, можно даже было представить, что она не больна. Грустно улыбнувшись, она протянула холодные пальцы и коснулась его мокрой щеки.

– Помнишь? На всё воля небожителей, – шепнула она.

 

Серебристый свет струился сквозь посиневшую листву, падая на белоснежное лицо Галатеи. Словно богиня луны, она сидела на каменном троне в саду, окружённая любимыми розами и светящимися мотыльками. Перед ней на коленях стоял Пигмалион, омывая сестру слезами феникса. Он прижал ладонь к её груди, улавливая слабое сердцебиение.

– Продержись ещё немного, – взмолился алхимик, – я уже почти нашёл лекарство! Почти нашёл...

Почему я вру ей? Я ведь даже не знаю, слышит ли она меня! Должна слышать! Не верю что это конец! Нет, даже сейчас её ещё можно спасти! Ведь сердце всё ещё бьётся!

Пигмалион поднялся, чтобы омыть сверкающими слезами феникса застывшее лицо Галатеи, и заметил на мраморных волосах бабочку. Крылышки ещё слегка трепетали, но бедное создание уже переживало последние мгновения окаменения. У таких маленьких существ болезнь протекает почти мгновенно.

Он вспомнил, как ребёнком нашёл в саду свою первую бабочку. Её ножки и усики уже окаменели, но крылья ещё трепетали. Она так хотела взлететь! Подхватив бабочку, он кинулся в дом и ворвался в лабораторию деда с криком:

– Спаси! Спаси! Спаси её!

Но бабочка уже окаменела. Дедушка посадил разревевшегося внука на колени. Мальчик вытер сопли о его тогу.

– Не плачь, мой мальчик, однажды мы обязательно спасём её! – пообещал дедушка.

– Разве ещё не поздно? – шёпотом спросил мальчик.

– Поздно – это когда ты потерял веру и надежду. Человек сам решает, когда бороться уже поздно...

– Я не потеряю! Я спасу бабочку! – шмыгнув носом, ответил мальчик, – научи меня!

– Мой маленький алхимик! - улыбнулся дедушка.

Пигмалион распахнул глаза. А ведь дедушка никогда не заставлял меня становиться алхимиком. Я сам этого хотел! Хотел спасти свою бабочку!

Слеза покатилась по его щеке. Почему слёзы феникса помогают от распыления? Ни оттого ли, что каждая слеза – это освободившаяся эмоция. Можно ли вернуть с помощью слёз жизнь человеку? Пигмалион поцеловал Галатею в холодный лоб, и, аккуратно сняв каменеющее насекомое с волос сестры, побрёл в свою лабораторию. Алхимик пустым взглядом обвёл колбы с жидкостями и газами. Как мне не потерять надежду, когда я, кажется, испытал уже всё, что не успел испытать Пигмалион старший?

Слёзы... Эта идея тоже не нова. У деда хранилась целая коллекция капель: от слёз пегаса до плача гарпии. Но что, если дело не в том, кому принадлежат слёзы, а в эмоции, вложенной в них?

Зелье бодрости закончилось, и накатила вялая усталость. Видимо, больше я ничего не могу, кроме как сидеть и плакать. Слезами горю не поможешь. И всё же...

Пигмалион плакал. Он вспоминал, как детьми они с сестрой прятались меж белоснежных колонн, и это были слёзы счастья. Вспоминал, как окаменели родители, и это были слёзы скорби. Вспоминал, как мама нежно пела колыбельную, качая сестру на руках, и по щекам катились слёзы, полные любви. Что отличает человека от статуи? Разве не чувства, заставляют нас двигаться, дышать, радоваться и страдать?

Алхимик представил, как Галатея вновь сидит в саду и играет на лире. В чашу упала скупая слеза надежды.

 

Глубоко вздохнув, алхимик успокоил трясущиеся руки и нанёс эликсир на каменные крылья. Бабочка вздрогнула. По крыльям пробежали голубые искры, а затем насекомое вспыхнуло, окрасившись в синий цвет. Бабочка вспорхнула со стола.

Пигмалион тут же поймал её и, не помня себя от счастья, бросился вниз. Он чувствовал, как бабочка трепещет в его ладонях.

– Галатея! Галатея! – звал он, зная, что сестра не сможет ему ответить.

Он выбежал в сад, уже наполнившийся солнечными лучами и сладким ароматом роз.

– Галатея!

Алхимик повернул к статуе и замер. Аскалаф, опустившись на колени перед статуей его сестры, воскурял ладан.

– Нет! – ахнул Пигмалион.

– Мне жаль, – прошептал Аскалаф.

– Она ещё жива! – яростно крикнул алхимик.

– Её сердце...

– Замолчи!

Пигмалион оттолкнул слугу и припал ухом к груди сестры. Ни звука.

– Галатея! – умоляюще позвал он, – подожди! Мы ведь хотели поужинать вместе! Я попрошу Аскалафа. Он накроет в саду...

Но сестра осталась нема и неподвижна. Белоснежная статуя с жалостью смотрела на упавшего перед ней человека. Красота и молодость навек застыли в камне.

Пигмалион, всё ещё сжимая ладони, почувствовал, пустоту. Бабочка не шевелилась. Алхимик медленно открыл ладони. В них было пусто. Ветер подхватил белую пыль с его пальцев. Бабочка рассыпалась вместе с последней надеждой алхимика.

 

На всё воля небожителей.

Сначала был детский смех, звонкий и чистый. Вспорхнули бабочки и разноцветным калейдоскопом закружились вокруг Галатеи. Солнечные лучи, скользя сквозь тонкие крылья, превратились в радугу.

– Галатея! Поиграй нам на лире! Галатея! Поиграй нам!

Мягкие детские ручки схватили девушку, и она увидела улыбки Айги и Эгея. Дети тут же поймали её в крепкие объятия.

За разноцветными крыльями меж цветов она различила умиляющиеся лица Авроры и Менелая. Портис, делая первые шаги, крохотными ручками пытался поймать бабочку.

– Галатея, мы ждали тебя! – послышался тёплый голос.

Она узнала его, хоть и слышала последний раз совсем малышкой. Мама звала её. Родители стояли обнявшись и протягивали к ней руки. Из-за их спин на Галатею с улыбкой смотрел дедушка. Только в ином мире она могла встретить их всех!

Выходит, она всё же мертва? И как прекрасен новый мир! Галатея бросилась к родителям.

– Мама! Папа! – шептала она, крепко обнимая их.

Родители не могли налюбоваться на свою дочь. Старый алхимик смотрел на них, оставаясь в стороне.

– Дедуля! – всхлипнула она, бросаясь к старцу.

– Дедуля? – прокряхтел Пигмалион.

Хрупкие кости заскрипели в крепких объятьях. Он не то закашлял, не то засмеялся:

– Да, пожалуй... каким же дряхлым стариком я стал.

Галатея отстранилась, пристально вглядываясь в морщинистое лицо. Он и не он.

– Пигмалион? – неуверенно спросила она.

– Младший, – с улыбкой ответил старец.

– Но как? Где мы?

– Неужели ты не узнаешь нашу виллу?

Галатея осмотрелась: это вилла алхимика? Изумрудные лозы обвивали колонны, из-под листвы сползали сочные виноградные гроздья, стены скрыла буйная зелень кустов, покрытых пышными розами, там, где раньше лежал мрамор, теперь стелилась трава.

– Аскалаф оказался никудышным садовником, – хмыкнул Пигмалион, – но прекрасным другом и ассистентом. Как жаль, что он не дожил до этого счастливого дня! Его заслуга в создании философского эликсира не меньше моей!

Старик опёрся на её руку. Он оказался неожиданно очень лёгким и хрупким. Галатея поспешила усадить его на каменный трон. Мимо смеясь пробежали дети.

– Эгей... Айга... но как? – всё ещё не веря прошептала Галатея.

Пигмалион нежно погладил сестру по золотым волосам.

– Знаешь, однажды, отчаявшись, я пошёл на Горгонскую дорогу. Хотел, чтобы разбойники оборвали моё существование. Но меня встречали лишь каменные статуи. Они тянули ко мне руки, смотрели на меня с мольбой и ненавистью. Не знаю, как долго я блуждал среди них, пока меня не отыскал Аскалаф. Он привёл меня к дому Морфы. Дети, такие маленькие и хрупкие, застыли в камне. Аскалаф сказал, что я не могу сдаться и бросить их. Он предложил забрать их на виллу. Сказал, что ты хотела бы этого. Глядя на них, – он кивнул в сторону детей, – и на тебя, я обретал решимость идти до конца.

Галатея сглотнула слёзы, сжимая сухую морщинистую ладонь брата.

– Сколько лет прошло? – спросила она.

– Всего лишь одна жизнь, – усмехнулся он.

Галатея всхлипнула и спрятала глаза. Пигмалион взял её подбородок и повернул к себе.

– Мне не жаль, – улыбнулся алхимик, –  ведь в конце я всё же спас свою бабочку!