Хмурая странница 1 Яркий свет музейной залы лизнул лицо и тонкие пряди волос. Тело, уже готовое к новому шагу, вдруг отяжелело, покачнулось и слилось с пилястрой, пилястра – со стеной, стена – с другими стенами, всем зданием, всем городом, всем миром. Воздух впереди слегка искрил и потрескивал, и в глазах тут же заплясали черные точки. Вера беспомощно мотнула головой, пытаясь прогнать наваждение. Сзади возмущенно цокнули языком. – Простите, – прошептала она и наконец прошла вперед. Кажется, отпустило. Яна уже рассеянно изучала огромное темное полотно – первое из трех. Приблизившись, Вера слегка коснулась ее руки. – Отсвечивает сильно, – констатировала Яна, кивком указав на картину. Вера послушно подняла голову, и по бугристому полотну тут же расплылось огромное белесое пятно. – Триптих «Хмурая странница» Плетнева, один из немногих его экспериментов в живописи, когда он решил отклониться от своего привычного стиля, – Яна раскрыла выданный на входе буклет, – искусствоведы отмечают, что в картинах и в ряде этюдов, сделанных в том же периоде, художник допустил множество несвойственных ему приемов. Мрачное убранство русской избы, глухой, непроходимый лес и зловещий алтарь словно стали иллюстрациями к старой, полузабытой сказке. Но какой сюжет лег в основу его полотен? Увы, этот вопрос остался без ответа. Историки искусств также допускают, что именно «Хмурая странница» по-своему вдохновила Врубеля, Васнецова, Билибина – элементы этой бесспорно трагичной истории рядом деталей могут напомнить зрителю и печальных демонов, и былинных богатырей, и, конечно, уловить схожую тревогу в контрастах красок и форм в иллюстрациях… – Яна замолкла и, бегло охватив оставшийся текст, продолжила, – Если коротко, с хранением и перевозкой картин вскоре что-то пошло не так, поэтому девушка хорошо видна только на первой картине. На остальных – темнота и почти ничего не разобрать. Утерянный шедевр. Пошли дальше? – Как жаль. Столько труда, – Вера чуть сощурилась, пытаясь как следует разглядеть детали. Печь – будто чуть смазанная, объятая неровными тенями, длинное древко веретена, крупными мазками – ряд охряных горшочков, белый платок, расшитый красным узором, черная коса ловит лунный свет, и тот пляшет на ней зеленым и синим точно северное сияние, тонкая девичья шея с кажущейся сероватой кожей, сомкнутые губы, легкий румянец на щеках, темные глаза на нахмуренном и даже будто бы обиженном лице… По телу Веры пробежала дрожь. – Яна, иди. – Вера махнула на широкую, обитую мягким красным бархатом скамью напротив картины, – Отдохну немного... Есть в ней что-то интересное. Странное… Не могу объяснить, но мне хочется здесь остаться. Я тебя догоню. Яна в ответ лишь пожала плечами: триптих ее не впечатлил. Она быстро прошла дальше и вскоре исчезла в следующей зале, оставив Веру один на один с огромным темным полотном. Вера осторожно дошла до скамьи, неуклюже села, пристроила рядом сумку. И вскинула голову, устремляя свой взгляд на лицо хмурой странницы. Укол!.. Укол!.. Р-р-а-а-а-з!.. Огненная вспышка пробежала по телу Аглаи, будто ее всю здорово отходили крапивой. Она вскочила и закрутилась как волчок, судорожно осматриваясь. Пол протяжно заскрипел, задрожали горшки, веретено скатилось с кривой полки и упало в щель за большим кованным сундуком. Она по-прежнему была в той самой избе, с которой неизменно начинался отсчет, а времени на кон, как Аглая успела выучить, всегда отчаянно мало. Но история началась, а это значит, что на нее смотрят… Кто-то снова на нее смотрит. И пока смотрит – надо успеть… Из черной избы Аглая навострилась выходить в минуты, только виски у нее в конце неизменно болели. Окутанная ночными тенями изба была холодной и шумной: по углам сквозило, а с покатой крыши доносились нетерпеливые перестукивания и перешептывания, и чьи-то когтистые лапы нервно меряли доски. Но изба и все притаившиеся в ее углах бесы уже давно не пугали и в повторяющихся проказах и обманах даже казались Аглае нудными. Кроме одного… Не медля ни минуты, она схватила кочергу, прислоненную к остывшей печи, и с силой вонзила ее в черный печной зоб. Из его нутра тут же раздался резкий визгливый вой. – Ага! – Аглая поводила в печи кочергой, извлекая оттуда новые стоны и вскрики, - Будешь знать, как со спины на меня кидаться, пока я заклинание читаю, стерва брыдлая! Сиди теперь, кости собирай! Тварь в ответ только тихонько захныкала. Аглая отбросила кочергу и схватилась за один из глиняных горшочков – второй слева, с силой дернула на себя, вырывая его из чьих-то невидимых когтистых лапок, откинула крышку и взяла в руку кусочек ладана. Больше горшок не был ей нужен. Наскоро растерев ладан между ладонями, она спрятала остаток в карман и, подойдя к порогу, опустилась на пол, упирая руки в сыроватые доски. И зашептала: – Страж, страж, услышь мой зов, отзовись, Коли недругом снят покров – Появись! Но не воля моя быть здесь – Отпусти! Пусть уйду я с порога в лес – Дай уйти… Доски привычно задрожали под руками Аглаи, скрипнула приотворяясь входная дверь. Неупокоенный дух, чей прах был зарыт под порогом, был единственным во всей это проклятой черной избе, кто не желал Аглае зла, и потому откликался на зов и послушно выпускал девушку. Не друг, но и не враг. Аглая уже почти сделала шаг, как спину объял поток холодного воздуха. – Глаша, доченька… Аглая замерла, изо всех сил стараясь не оборачиваться на голос. Виски вспыхнули болью, запульсировали. Главное не смотреть – она однажды уже посмотрела и увидела лишь мертвую, колыхающуюся на сквозняке дыру в сизой невесомой материи – не то сгустке старой пыльной паутины, не то плотного тумана. И стоило ей посмотреть, как дыра эта в миг расширилась и поглотила ее всю, и после только она и могла что беспомощно бултыхаться в этой тьме, и с каждым новым движением эхо маминого голоса погружало ее на все большую глубину, пока тяжесть этого сизого и бесплотного нечто не сломало ей ребра и не стиснуло ее легкие мокрыми холодными пальцами. А потом она снова очнулась на полу мрачной избы и поняла, что все это ей предстоит пройти еще раз. И потом, когда она, не удержавшись, снова обернулась, все случилось точно так же. – Доченька, любимая, не уходи!.. Они накормили меня бузиной и шипастым дурманом, и мне так больно, так больно, я не могу дышать, и внутри все скрутило, сдавило, и теперь будто из моего тела прядут пеньковую веревку… – Я за тебя отомщу, - еле слышно отозвалась Аглая. Пальцы ее впились в стену и побелели, по щекам катились слезы – каждый раз катятся, и горят, горят раскаленные виски, и к горлу удушливо подступает что-то большое и вязкое… Призрачный голос и боль в висках исчезли, стоило Аглае переступить порог. На выходе, у стены, ее уже дожидалась старая метла. Она потянулась к ней, и тут же стая ворон, мерявшая крышу когтистыми лапами, налетели на Аглаю взбешенной грозовой тучей, и все вокруг потонуло в водовороте перьев, наполнилось оглушительным вороньим криком. Аглая съежилась, вытянула вперед руки, наклонила голову, пытаясь закрыть лицо от острых когтей и клювов неистовых птиц, и еще крепче сжала в руках метлу. Смотри на меня, смотри… По древку метлы желтыми юркими змейками побежали огненные искры, и спустя мгновение кончики прутьев уже вспыхнули жадными огоньками. Аглая перехватила метлу и вонзила ее как факел в самую гущу воронья. Птицы заголосили с новой силой, и воздух тут же наполнился запахом жженых перьев. Аглая яростно отбивалась от ворон, размахивая горящей метлой. Раненые птицы разлетелись в стороны с хриплым клекотом, и вскоре уже ни одной из них не было слышно, только вся поляна перед избой была усыпана дотлевающими перьями. Она подняла одно из них. Ее магический огонек с неровным треском поглощал воронье перо, и, издав сноп искр, наконец погас. На руках у нее осталось лишь немного черного пепла, который она задумчиво растерла меж пальцами. Прутья метлы и сами уже почти догорели, и она наконец отпустила огненное заклинание. Легким щелчком освободив древко от обугленных прутьев, она трижды стукнула им о землю, и оно задрожало, вытянулось, а из верхушки проросли тонкие упругие веточки, сложившиеся в маленький купол навершия. Теперь она была готова зайти в ждавший ее впереди глухой непроглядный лес. Только бы на нее не перестали смотреть… 2 Вера рассеянно моргнула и словно очнулась от наваждения. Голова болела, и она вдруг обнаружила, что совсем не может сосредоточиться – все детали вокруг рассыпались, будто собранный пазл по окончанию игры спешно убирали в коробку, бесцеремонно разрывая линии и цвета. Вера зажмурилась на пару мгновений и снова посмотрела на картину. Та была полностью черной. Но где-то справа, на периферии, уже складывали следующую мозаику пространства, и оно становилось отчетливым и осязаемым. Вера тяжело встала и медленно, чуть шатаясь, добрела до второй картины. Отсветы так же плясали на холсте, подсвечивая лишь неровные мазки краски. Рядом стояла такая же скамья, и при том совершенно пустая – видно, все последовали примеру Яны и не стали тратить на триптих больше двух минут. Но Вера… Вера должна смотреть… Она села, чуть завела руки за спину и, подняв голову, обнаружила, что на месте черного пятна, которое она увидела в начале, теперь стеной высится непроходимый лес, а хмурая странница взбирается по узкой, объятой древними валунами тропе, сжимая в руках длинный посох. – Я на тебя смотрю… Аглая, резко ослабшая в первых шагах по непроглядной лесной чаще, наконец снова почувствовала сеть живительных уколов. Она рухнула на колени, чуть не выронив посох, но все же удержала его в дрожащих руках и с трудом поднялась на ноги. Тропа, извиваясь, уходила вверх, на пологое темя горы, к древнему полуразрушенному капищу. Каменная гряда под ногами то и дело оборачивалась гнилыми ветками и кочками или вовсе опасно мягкой и влажной землей, предвещающей топи. Тьму леса робко разгоняла стайка светлячков. Аглая побоялась зажигать холодный огонек в навершии посоха – силы смотрящего следовало беречь и не ворожить сложные заклинания там, где можно обойтись простыми. Но она то и дело спотыкалась или слепо выставляла вперед руку, пытаясь отвести привидевшуюся в темноте ветку. Лес шутил с ней свою злую шутку, и Аглае оставалось лишь идти вперед, падая, вставая, убирая со лба выбившиеся пряди, влажные от пота, одергивая подол платья, зацепившегося за очередной колючий кустарник, которого не было на дороге еще пару мгновений назад. Вдруг справа забрезжило, замерцало крохотное бледное солнышко – в воздухе, то теряя, то снова обретая хрупкие очертания, висело маленькое слюдяное окошко. Связь с миром вне картины всегда была зыбкой, и что самое главное – случайной. Только когда очень смотрят… Аглая воткнула посох в землю, окружила роем светлячков и протянула от него тонкую, едва видимую нить. Сходить с тропы было опасно, но всегда важно знать, кто на этот раз помогает ей идти. Посмотреть на него через свои же собственные нарисованные глаза и понять, что если перед картиной сидит старик или ребенок, то время ее уже почти вышло, и позже, когда-нибудь, она снова очнется в проклятой черной избе, и будет отхаживать кочергой подлого бесенка, растирать ладан между ладонями и слушать мамин плачущий голос. Она вдруг встала на что-то мокрое и, поскользнувшись, с визгом плюхнулась в кусты, чуть не потеряв свою нить с посохом. Окошко зависло слишком высоко, и с земли совсем ничего не видать. Она поднялась, с трудом возвращая равновесие, выдрала косу из разлапистых зарослей, кажущихся во тьме бурыми, и, встав на цыпочки, вытянулась, что есть сил, чтобы все-таки заглянуть в свет. Сколько лет прошло? В прошлый раз Аглая решила, что счет пора переводить на сотни. Ни осталось ни следа от стеклянных фонарей, от резной мебели, расписных ковров. Все меняется, и люди меняются, и если женщины в прошлый раз уже носили короткие стрижки, то теперь они забрали себе и брюки. Где она, где она… Только Аглая выхватила взглядом свою смотрящую, как ее загородила другая женщина, и до нее донесся едва различимый голос: – Вера, с тобой все в порядке? На тебе лица нет!.. Вера, Вера… Вера, милая, смотри на меня, смотри. Иначе я не дойду, я так редко дохожу, а потом всегда ошибаюсь. Верь, верь в меня, ведь вера в имени твоем, и на этот раз я все сделаю правильно, и все наконец закончится, обязательно закончится… Слюдяное окошко померкло и растаяло. Аглая почти всплакнула – не успела ее увидеть! Но было имя и было горькое знание о том, что силы у девушки скоро на исходе. Мало кто справляется, мало кто остается с ней до конца пути… Аглая нащупала в руке нить и быстрыми, но осторожными шагами начала возвращаться к тропе. Она помнила, что сошла с нее не более чем на десять шагов, да и светлячки, танцующие вокруг посоха, хорошо были видны сквозь деревья. Но Аглая шла, наматывала на палец свою нить, а ближе не становилась. Лес колдовал. Вдруг под ее сапожком хрустнуло что-то твердое. Два сотворенных светлячка тут же окружили груду мелких звериных косточек. – Деточка, поворотись ко мне… Голос походил на шелест опавшей листвы. Справа от Аглаи качнула ветвями старая иссохшая яблоня, и звук снова потек ей в уши, низкий, грудной, завораживающий. – Налились мои детки, созрели. Тяжело мне под плодами. Тянут меня они к земле, ветви мои ломят. Помоги, возьми яблочко. Яблоня снова качнулась и погладила Аглаю по руке сухой узловатой веткой. Та подняла руку, и в нее тут же упало что-то холодное. – Скушай яблочко, моя милая, сил наберешься, легче дорога станет… Светлячки тут же закружили вокруг ладони. Из лесной темноты, в отсвете двух снующих огоньков, на Аглаю пустыми глазницами смотрел крошечный и начисто обглоданный детский черепок. Она завизжала, с силой отбросила его в сторону и бросилась бежать к тропе. – Как посмела ты отвергать плоды мои?! Как посмела ты давить их своими ногами, как посмела брезговать?! Голос уже не был похож на шелест, он стоял в ушах раскатами грома. Аглая продиралась сквозь кусты к посоху, и колючие ветви без устали вонзали свои шипы в ее руки. Одна из них, вся в крупных шершавых листьях, вдруг ударила ее по лицу, и она почувствовала, как по щеке потекла горячая струйка. Но на этот раз посох все же становился ближе, и она уже видела камни у края тропы, мерцающие в холодных отблесках взволнованных огоньков. Она почти выбралась… Земля под ногами кончилась. С тяжелым всплеском Аглая ушла под воду, только руки с зажатой нитью еще судорожно хлопали по воде. Она резко вынырнула, и в нос тут же ударили запахи гнили и цветов багульника. Болото ее все-таки поймало. Что-то тянуло ее вниз. Пока слабо, закручивая течения и спутывая жесткие стебли трав. Но вырваться все не получалась – она беспомощно гребла к краю болота, но будто совсем не двигалась с места, только мутила и без того грязную воду. Сапоги вмиг отяжелели, налились чугуном. Ей едва удавалось удержать голову на поверхности, но взбаламученная вода пошла волнами, щедро одаривая ее лицо тиной. – Глаша, ласточка моя… Аглая завопила и тут же захлебнулась болотной водой. Только не здесь, не здесь!.. – Спустись ко мне, моя девочка, я так давно тебя жду, так жду… Аглая попыталась грести еще сильнее, но только почти вся ушла под воду, с трудом вынырнув обратно. На поверхности болота почти гулял шторм, и спасительный посох бледно мигал, пропадая за мутными волнами. – Они напоили меня мертвой водой, и внутри у меня все оборвалось, все заледенело. Они достали мое сердце и положили его на наковальню, и принялись долбить по нему заговоренным молотом. И мне было так больно, так больно, и так пусто с этой зияющей дырой… Вера, Верочка, смотри на меня, смотри… – Девочка моя, и тебя рядом не было, и мне было так плохо без тебя. Они выковали из моего сердца нож и им же меня убили. У тебя еще есть сердце, живое сердце, раздели же его со мной, и мы обе будем жить, просто по чуть-чуть, но будем вместе, и нам больше не придется страдать… Посочек мой, вспомни, ты был сделан из ивы, я знаю точно. Ты как ивовый прутик длинен и гибок, вытянись же, наклонись ко мне… – А оставшуюся пустоту мы заложим бузиной и архилином, и будем сильны, и никто не скажет, что у нас лишь по половине сердца… Вера, Вера!.. Смотри же, смотри, мне еще не хватает сил, и посох лишь слегка дрожит от моего колдовства, милая моя, выдержи, прошу, выдержи эту пытку, и я смогу… Посох наконец подчинился, вырос и плавной дугой наклонился к отчаянно плещущейся в воде девушке. Тот, кто ждал ее на глубине и говорил голосом ее матери, наконец закончил увещевания, и мягкие руки крепко легли на голенища ее сапог, с силой потянув вниз. И в это же мгновение она наконец ухватила посох за навершие, и он распрямился, вытянув девушку на тропу. Аглая судорожно вскарабкалась на нее вся, спешно вытащив ноги из воды. Сапог, ставших платой озерной твари, больше на ней не было. А позади нее, на вершине горы, уже наливались первые отсветы багровой зари, готовые окропить холодным солнечным светом древнее капище. Лес расступился, готовый пропустить ее к идолам. Его колдовство было теперь бессильным. 3 Вера устало покачала головой. Вторая картина тоже начала терять краски и становиться черной: пора идти дальше, к следующей, которая – она уже видела – начала наливаться цветами. От Яны Вера лишь вяло отмахнулась – последний день выставки, и ей надо все-все рассмотреть, Плетнева ведь так редко привозят, и если не сейчас, то когда еще?.. На третьей скамье, широко расставив ноги, сидел мужчина и листал в телефоне ленту новостей. Огромное меняющееся полотно ничуть его не волновало. Приблизившись, Вера тихонько попросила его подвинуться и плюхнулась рядом, почти что на его ногу, не дожидаясь ответа. Нечего было терять остатки сил на пустую вежливость, да и новостные сводки не станут менее интересными, если прочтутся на лавочке в ближайшем парке. А на картине уже проступали линии древнего капища, окруженного редкими деревьями, тяжелело серо-сиреневое небо, и казалось, что на горизонте вдалеке вот-вот зажжется холодный, но освобождающий от ужасов ночи рассвет. И на это точно стоило посмотреть… Морщась от боли в босых ногах, Аглая наконец вышла к кольцу полуразрушенных деревянных идолов. На двух столбах высотой по пояс Аглаю уже ждало последнее испытание – на каждом по резной каменной шкатулке, таящей в себе выход и спасение, и так же – очередную смерть и возвращение к началу. Аглая хмуро уставилась на шкатулки. Со всех сторон одинаковые, идеальные – ни одного изъяна, – и совершенно непроницаемые для ее колдовских чар. Сколько заговоренной краски легло на полотно, чтобы ни одно заклинание Аглаи не раскрыло ей их суть и не помогло сделать верный выбор. Ни одной подсказки… – В этот раз на тебя очень долго смотрят, – вдруг раздалось сзади, и Аглая нервно обернулась на голос, тут же узнав его обладателя. В тени деревьев, прислонившись к одному из идолов, стоял мужчина средних лет с серым исхудавшим лицом. Светлые глаза казались совсем бесцветными и оттого слепыми, но он не был слеп, только изможден. Заострившиеся черты лица сложились в презрительную гримасу, волосы потускнели. Но не узнать его было невозможно. – Не приближайся ко мне, – прошипела она, – мне сполна хватило разбираться с твоими чудищами. Я уйду, а ты останешься тут, с полчищем своих уродливых тварей, и делай с ними, что хочешь, но больше не смей меня трогать. – Дурочка Аглая, понимаю, не всякому понравится собственное наказание, но ты напала на меня, и напала подло, со спины, как никогда не сделал бы достойный человек. Ты в моем заклинании, и не тебе указывать, где мне быть и что делать. – Достойный человек?! Уж не считаешь ли ты себя таковым? Гнусность, страх и месть – это все твои лица, Лука. Отравить на пиру, а потом забрать сердце, чтобы у нее не осталось никаких шансов. Разве это – достойно? – Дуэль – дело тонкое, но я и не ждал, что ты поймешь, как на самом деле устроен мир, – он криво усмехнулся. – Ваша схватка должна была состояться на рассвете следующего дня, таков был договор. Гордость не позволила тебе признать вину, страх – играть честно. Не говори мне о достоинстве, Лука, это слово тебе не ведомо. – Магическая схватка начинается сразу после ее объявления, – он продолжал ухмыляться, – как жаль, что твоя мать была такой невеждой. Но с тобой и того хуже. Смотрю, как ты выпиваешь энергию смотрящих на тебя людей и диву даюсь, как же можно быть такой жестокой. Ты – в увлекательное путешествие, они – на койки желтых домов. Тебе, Аглая, достоинство знакомо еще меньше. Аглая с трудом сдержала себя, чтобы не наброситься на явившуюся тень колдуна-художника. Вера, Верочка… Разве стоит тратить твои силы на негодяев? Нет, нет… – Одному радуюсь, Лука: что в картинах твоих, что вовне не обойти магические законы. Не может колдун обещание свое нарушить: раз сказал, что отпустишь меня, если выполню твое условие, значит так и будет. Сколь был бы лабиринт темен, а выход всегда имеет. – Все так, – усмехнулся Лука, – Непреложны эти законы, нарушить их никому не под силу. Коли в выбранной тобой шкатулке черное перо окажется – начинать тебе путь сначала: обратно в избу вернешься и снова ждать будешь, пока кто-нибудь не взглянет на лик твой смурной. Если же белое перо отгадаешь – выпущу я тебя из заточения, так и быть: посчитаю, что отплатила ты мне за всю мою обиду. Колдуй, ворожи, делай что хочешь, чтобы шкатулку выбрать, но откроешь ее и перо увидишь, ничего уже изменить нельзя будет. Аглая вскинула руки, и рой светлячков окружил шкатулки, да все без толку – слабое это было колдовство, слишком слабое. Да и стоило ли ей колдовать – вытягивать из Веры последние силы. Тут бы успеть хоть что-то выбрать, пока Вера в обморок не упала – прав был Лука, смотрели на Аглаю уже очень долго, и мало кому было под силу это выдержать. Она всегда выбирала черное, и в следующее мгновение все вокруг падало в безжизненную темноту. Но было что-то еще, что она упускала. Может, крохотная трещинка, может – зацепка, оставленная в мрачной холодной избе или зачарованном лесу. Темен, темен лабиринт… – Аглашка, ласточка моя… – Нет! – взревела девушка и повалилась наземь. Не было больше сил слушать этот голос. Каждый раз он будто высасывал частичку ее души, так отчаянно ей хотелось обернуться, ответить, снова оказаться в нежных маминых объятьях, и оттого так больно было каждый раз говорить себе, что этот голос – не мамин, что это – лишь сгусток злобы и зависти, желающий одного – растоптать, уничтожить все то доброе и светлое, что было при ее жизни и что осталось после ее смерти. Что это – лишь эхо гнева, вызванного собственной слабостью. Не родила земля такого колдуна, который в честном бою одолел бы деву из рода Моревен, и не родит никогда. – А на место сердца они залили мне в грудь смолу и горький дикий мед, чтобы рана моя никогда не затянулась. Они обманули меня, доченька, обманули, и так больно было мне умирать… Аглая с трудом села, вынула из кармана кусочек ладана, наскоро растерла и накрыла ладонями вспыхнувшие виски. Тело ее слабело, растворялись в серых сумерках робкие светлячки. Она снова лежала на земле, и лишь тонкий смолистый запах еще удержал ее разум. – Открой же шкатулку, доченька! Правую открой, видела я, как белое перо туда клали да крышкой каменной закрывали. И выпустишь ты нас на волю, будем отныне свободными!.. Смотри на меня, солнце мое, душа моя! Смотри же! – Вера! – Яна почти перешла на крик, – Вера, ты меня слышишь? Скорую, вызовите скорую! – Ты просто не видишь, – тихо отозвалась Вера. Яна перестала ее трясти и, проследив за ее взглядом, ахнула. На огромном полотне – последним из знаменитого триптиха, – была отчетливо видна уставшая девушка в окружении резных деревянных столбов. Казалось, она смотрела с полотна прямо на Веру, и та, отвечая, никак не могла отвести глаза. – Яна, ты же видишь, – с трудом прошептала Вера, – Видишь ее. Помоги же мне. Я так устала, во мне почти не осталось сил. Но нужно, очень нужно ей помочь. Нужно смотреть… – Как это возможно? – выдохнула Яна, садясь рядом с Верой. Теперь она тоже смотрела. Аглая, распаленная новой сетью живительных уколов, наконец встала и подошла к шкатулкам. Голос призрака больше на нее не действовал, и тот смолк, растворившись в предрассветном тумане. Вот-вот должна была прорезаться заря, но мир замер, затих – ждал ее решения. Она задумчиво рассматривала шкатулки. Какая-то мысль беспокойно вертелась на задворках ее сознания, и она все никак не могла ее ухватить. Было что-то ужасно важное в том, что она уже знала, но не могла вспомнить или понять. Что-то определяющее, ценное, маленький выпавший камешек из глухой стены, отколовшаяся от веретена щепа, глиняный черепок. Она потянулась туда, к избе, и вспомнила, как растерла меж пальцев пепел от вороньего пера. Вороньего!.. Сколько бы ни ходила Аглая по чащам и топям, сколько бы не отгоняла назойливых птиц, сколько бы не тонула в лесных озерах и болотах, но не было в этом ужасном мире ни одного лебедя, ни одного голубка. Все сплошь черное крикливое воронье, дикое и бесноватое, и такое же трусливое, как его создатель. Подлый и лживый. Не ждать от него честной сделки, а значит, и заклинанию его верить нельзя… Искорка догадки сверкнула в ее глазах. – Как тебе удавалось столько лет держать меня в заточении, Лука? – она обернулась к колдуну, – Ведь не одно столетие минуло с тех пор, как я здесь? Если бы ты умер, то конец пришел бы и твоему заклинанию. Не живут столько колдуны и колдуньи, сколь сильны бы они ни были. – К чему все это, Аглая? Твое дело – выбрать шкатулку, так выбирай. А о смерти моей не думай – Уж кому, а тебе такое заклинание не по силам! – Мало на меня смотрят, мало! – Вдруг засмеялась она. – И не только на меня, на все твои картины! Вот и не выходит у тебя столько сил получать, чтобы живым оставаться. Думал, вечно будут ходить и пейзажи твои разглядывать! Барынь розовощеких, сады, кабаки, деревни!.. Чтобы пальцами тыкали да перешептывались, а ты бы наблюдал за этим, овации бы собирал! Энергию пил! Нет! – Она засмеялась еще громче и вдруг перешла на крик, – А никто не смотрит, Лука, почти никто не смотрит! Все картины твои в углах стоят и пылятся. И ты застрял здесь со мной, и слабее меня будешь, что тебе остается – крохи да капли! Я уйду, а ты сгинешь здесь, на этой горе, в этой избе, в этой чаще. И не вспомнит никто больше про Луку Плетнева, потому что больше нечего будет вспоминать. Она подошла к шкатулкам, наугад откинула крышку с одной из них и сразу же накрыла ее ладонью. – Что… что ты делаешь?! – Лука кинулся к Аглае, но под ее рукой уже разгорался колдовской огонь, и спустя пару мгновений в шкатулке осталась лишь горсть черного пепла. – Видит, видит нас Велес! Слышал могучий бог, что белое перо и черное перо были мне обещаны! Так давай же посмотрим в другой шкатулке, Лука, какое перо осталось? Белое будет – что ж, снова я ошиблась и дорога мне – обратно в твою избу к чертям и приведениям. А если черное… Она резко откинула крышку со второй шкатулки. На холодном каменном ложе мерцало черное воронье перо. – Сам видишь, мое перо было белым, – Аглая устала рассмеялась, наблюдая, как Лука падает, теряя в неистовом крике последние силы, – Я ухожу, а ты остаешься здесь навечно, и на тебя больше никто не будет смотреть… 4 Медики окружили обессиленную Веру. Яна была словно под гипнозом, но ватка с нашатырем быстро ее взбодрила. Испуганные посетители встревоженно наблюдали за девушками и врачами. Обморок в музее! Уж не инсульт ли или сердечный приступ?.. Вера беспомощно лежала на скамье, ее едва хватало, чтобы отвечать «Да» и «Нет» на шквал вопросов. Все смешалось вокруг, слилось, сознание то и дело проваливалось в зыбкую болезненную дремоту. Она не поняла, как ее погрузили на носилки, лишь когда их подняли, почувствовала, какой легкой она теперь кажется самой себе. Она повернула голову и окинула прощальным взглядом злосчастный триптих, и увидела, что он весь почернел, и больше ничего было не разобрать ни на одной из картин. И словно где-то вдалеке, за обеспокоенной толпой, вдруг мелькнуло уже такое знакомое девичье лицо, но оно уже не было хмурым и обиженным, оно было радостным и смущенным. А через день к ней в палату пришла Яна с нежным розовым букетом и огромной плиткой горького шоколада. Яна была в порядке, но о том, что чувствовала, когда смотрела на картину, так Вере и не призналась. Было в этом что-то беспомощное – внезапно открыть, что есть нечто совсем другое, не подвластное логике, и оттого жуткое и пугающее. – Вера, представляешь, – вдруг сказала она, – сегодня утром в одном из музейных хранилищ случился пожар. После выставки туда успели убрать только картины Луки Плетнева, и все они сгорели дотла – ничего не осталось, на реставрацию никаких надежд. Как будто их и не было. Вера лишь улыбнулась в ответ. Ей на мгновение показалось, что она ждала эту новость, знала, что именно так все и закончится. Будто кто-то уже все ей рассказал, но где и когда – во сне ли, наяву? Жаль, конечно, картины, столько труда… Но это ничего, ничего, все пустое – ведь главное, что она успела на них посмотреть… Обсудить на форуме
