I. Старуха Малинка, семь с половинкою сот лун

 

Это любая козявка знает — если от избы Блудовой проблуждать часок по заросшей бурщевиком тропке, то придешь к Трухлой Лыве. Когда посуше — лыва что болото становится, а дожди промчатся — озеро, только деревца торчат с глади серебристой, как в небо воткнуты. Сказка…

Детишки иной раз проскочут, мы что ли не проскакивали? С тропы — на бугор, зарываясь белыми ладошками в сырую глину, обдирая кожу о шершавую кору, вгоняя мелкие крошки-камушки в мягкие коленки… Как до вершины доползешь, вниз смотришь — обрыв, и если долго-долго смотреть, так долго, что глаза слипаться начнут, и если лежать тихо-тихо, так тихо, что жужжание земляно в ушах засвербит, и если луна на сносях выйдет, то там, внизу, можно заметить русалку.

Красиво там. Кто посмелее — голову с обрыва свешивает и шепшет Диавола. Я-то боялась всегда, но мальцы шепшили, а я верила. Звалку я не вспомню, но как только Диавол в голову кулемесить начнет — “слово в тину, Диавол в глину, ты мне ухи не верти, ничего не говори”. Или “слово в глину, Диавол в тину, ты мне уху не крути, молча мне позволь уйти”. То так, то сяк говорили. Хохотали от страха и катились с холма, как бизянки, с дерева на дерево шлепаясь, в грязь, глаза — о, морда — чумазая, горлопанят…

Русалка? Да попова дочь. Нет, не теперешнего — позатогдашнего, это когда было... Манька звали… Мальца Манька полюбила, да так полюбила, что крутило всю. Как увидит — ухи помидорнового цвета становятся, да и вся пять минут что не в обмороке. А малец тот другую девку любил, Надёжку, а она-то  что твоя буренка — о! Груди — о, пузо — о, добрая вся, круглая. И не дурочка, как моя Полюнка… Куда Маньке-веточке с такой? Тонкая, что твоя плеть, и глазищи огромные, словно на головешку села и пришпарило. Пошла, значится, Манька к Трухлой Лыве по низам: все павутинки обережные посрывала, все понарушила, что батюшка ей с мальства говорил. И как Диавол в голове еёнской забалясничал — начала упрашивать, как любимого причаровонить…
Что-что, получилось у ней. Все правильные заклинания наговорила, на девку-Надёжку почигу наслала…Через луну свадьбу сыграли… Потом и лялька у нее выпрыгнула, а за ней вторая, третья. Только чуть ёк — и снова ночью к лыве. Каждую лялю туда носила — Диаволу на показы. Чуть чихнет или выргается, так сразу в сверток и бежит. До того дошло, что уже и кашу без оглядки на Диавола варить не могла, совсем без ума сделалась. Мы тогда не ведали, это потом муженек еёнский рассказал, уже опосле как Манька утоплась… Младшому тогда лет семь было. В странную бабу обратилась, иногда как станет, как задумается — и в сторону лывы смотрит глазехами своими страшными, словно слыхает что-то. Чураться её стали в деревне, что там судачить. А ей и и с мужем ейным ненаглядным стало тошно, и ляльки мамку чудноватую стали сторониться… Пошла на лыву и утоплась, да и все с ней. Русалкой стала. Так говорят, да.

 

II. Малинкин внук, сотня с лишком лун

 

Шепшут Диавола во так... Шипишь котяткой и приговариваешь — Диавол правдой не верти, дай сокровищу найти, пусть сокровища в карман, а обман твой… Ой, нет. Диавол правдой… Пусть сокровища в карман и в болото твой обман… Или йди под лыву твой обман…

Сын Худовкин? Да всякое стрекощут… Но шепшил он, шепшил, я сам видел как он с бугра спускается. Так это… А он что, спрыгнув? Или толкнули?..
Батя евонный даже с избы не выполз, я в оконце глянул — стаканой гремит, бутылка… Русалку боится, наверное. Мой батя как пойдет мамку понавещать свою, так тоже бутылку берет. Она ж у самого бугра живет, тоже боится, кривая стала, не убежит кой-чо.

Мне? Не страшно, я б сам под бугор пошел, да мама заволнуется… У неё только-только лялька новая пошла. А Худовкин лежит и лежит, видел я. Голова набок, что кукла Милкина, у которой глаза нет. Вот спадет вода — сходют, наверное.
Аль потопнет.

Не, мальчик русалкой стать не может, только вумпырем… Но это ежли столкнули. А йеж сам прыгнул — тогда не знаю… Русалками девки и бабы обортиться могут. Вот и все.

 

III. Гадина мелкая, ???

 

Гадина была такая мелкая и такая малозначительная, что о существовании людей она не знала ничего, да и те о ней как сущности индивидуальной ничего тоже не знали. Справедливости ради, мелкая гадина ничего большего и не заслуживала. Родившись сегодня, она, ничего не знавшая о смерти, должна была сегодня и умереть, оставив свое бренное тело на растерзание маленькой армии детенышей-гаденышей.

Уже долго — большую часть своей маленькой гадостливой жизни — она сидела в палой листве и лениво сосала сахара из большого золотистого листа, самого большого и самого золотистого во всей её маленькой жизни (и, возможно, самого-самого в жизнях бесчисленных её предков). Гадина не отвлеклась от своей трапезы, когда трель незнакомых звуков пронеслась где-то далеко за границей неба гниющей целлюлозы. И когда мимо прогромыхало что-то невообразимо огромное. И когда в небе грянуло и влага забарабанила со всех сторон...
Только когда что-то резко скользнуло совсем рядом, разворошив мертвую труху и выбив из под множества гадостливых маленьких ножек гадёночкин дорогой лист, она подняла голову и замерла.

Послышался вскрик.

Послышался треск.
Послышался всплеск.

Но маленькая гадина смотрела на звезды — впервые, и никакая смерть не могла отвлечь её в это мгновение.

 

IV, Малец Черему́х, дюжина чертова чертовых дюжин лун

 

Пальцы все пообкусал, пообкусал все пальцы — думаю, а что думать? А ничего думать не надо, одного глаза вниз хватило — все правда. А чего не пошел? А постерегся. Трулька красная на забор села, как с избы выкатился — смотрит глазками-бубушками, ночь, луна полная — смотрит, замерла, перья топорчит, клюв открыла — а там зубов полна пасть. Я и замер. Стою, поминаю — йеж трулька красная тебе зуб кажет — смерть идет. Думаю, надо Худовкиному — Журе — сказать, охранить… Но йти нога не йдет, дух сперло и заперло, так и стоял и на трульку смотрел, а она — на меня, черным бездновым глазом своим. Когда рот схлопнула — сразу все понял. Слеза накатила. Там и рухнул. До самое утра лежал. А утром — вой. А я лежу себе и смотрю — моргнуть не могу — сквозь муравки и гадинок мелких — бежут, бежут к бугру.

Жура сильный был, не рукой — глазом. Как посмотрит, так сразу дух нагревается и жар в щеку красным пятнышком. Как пальцем по нему проведет — так мысли все трухой осенней… Куда скажет — туда и надо. Если б не трулька… А теперь мысли всегда — труха. Сгнило-погнило, одни только гадины из головы сыпятся, йеж поклонишь.
Я ни батьки ни матьки не йму, а у Жировкина были. Вот и вой стоит… В ухе. В деревне-то тихо уж стало, ни одна пасть столько крику не держит. Наяви думаю — бежав, что было бы? Сну думаю — бегу, бегу, а как только учертанье его в луне заявится — у самого края — так пробудываюсь. Только сердце рвется псиной бешóной, чуть —  с цепи сорвется и всё, скончился Мух, землей закидали да забыли на третий день.

Куда на какой лепесток не гляну — везде будто трулька красная зубом смотрит.

Куда на какую морду ни гляну — бровь хмурят, голову отворачивают. Род русалочий, скверный род! Будто б я его по всем кущерям таскал, а не он меня… Я и слова Журе супротивно сказать не мог. За руку хватит — и в лес, какую-нибудь жуть древневую копать или лешачков пуговать. За пнем старым притаись, куст на вихры нахлобукай, а потом как выскочи с ором — вот они в траве и бежут со страха. Повезет — железяшку какую-нибудь обронют. Жура их собирал и в лесу закапывал в в норы потайные, только где теперь эти норы — то только сам Худовкин знает, а Худовкин теперче немногусловен…

Найду йеж ягоду — кушаю, не найду — не кушаю. Баба Кобылина кушать ужболе не дает, с того как Жура обрухнув. Род русалочий, скверный род… Как найду подуван — копаю, время как раз подуваны копать. Пусь головы ужо залысели, но под осень корешок у него боле всех целечит, хоть и горчит. Лопух копаю, окропиву тоже, в ней что листья, что корешки хороши. Огонек делаю за речкой, там и варю. Мелочь иной раз бежит мимово и как начинает вопить — варево колдупское, волшебва! А мой дух уж и не движется. Хоть головешкой кидайте — одно дело. Хорошево раньше было — Жура за руку схватит и все понятно — куда, зачем. И дух дрожит, что птичка твоя. А теперь… Иной раз задумаю думу — трулька красная так-то ко мне слетела, не к Журе, так значится, мне и помирать? До зимы доплюнуть можно, а там уж никаких корешков недоскребешься…

Иной раз думаю…

Ничего.

Ночью хожу, смотрю. Туманец ползает, но все равно видно — лежит. Деревенские боятся, а мне чего? Иной раз… Рубаху снимаю и ложусь прямо над ним — в саму грязь и труху, пока нутро холодом не пропитается. И смотрю с обрыва не моргая, пока слеза не закапает. Иной раз… Подползу близко-близко к краюшке и думаю — если обрухнусь, успею ли руку схватить?..

 

V. Блудов, сотен эдак пять круглых лун, а точнее никто не знает

 

Блудов жил бобылем, причем бобылем не абы каким, а потомственным — что батька его, что дед, что дед того деда и далее в года неведомые, появлялись в этой избе как бы случайно, как бы выкатившись ненароком из подола пробегающей мимо девки. От того и имя их пошло — Блудовы. Как-то так всегда получалось, что другого имени им и не надо было — вот Блудов-Большой, вот Блудов-Мелкий. Никакой путаницы. Как Блудов-Большой помирает, так один Блудов и остается, пока новая лялька не приблудится.

Нынешний Блудов был больше похож на медведя, чем на человека: косматый, крупный, тяжелый во всех смыслах этого слова. Как глянет — сразу пятки к земле прирастают. Говорить он научился поздно, лунам к ста, выучил слов десять, а потом снова забыл — не пригодились. Зато слушал хорошо, вдумчиво, вздыхая и покачивая лохматой головой на всех причитающихся местах.

Любили деревенские к нему ходить и каяться. Иногда приспичит — каются, каются и каются, словно другой работы нет. А Блудов сидит да слушает. Иногда такого наслушается, что потом три дня глаза круглые — тогда лучше не ходить и не каяться, а то веником стукнет. А что Блудову веник, то другому — дубина…

Под вечер любил он сесть у окна и смотреть, как гадины по цветкам ползают. Каждую по имени-отчеству знал: вот Вошь Медовая, дочь Пчелиная — летать не может, но прыгает, братьев зовет на трапезу, полосатая, только крылышков не дали… Вот Мечтунья, дочь Змеиная — на птиц насмотрелась и с дому ушла, чтоб крылья найти и в небе летать… Крылья ей лешаки из слюдяного стеклышка сделали, но подняться в воздух Мечтунья не смогла, вот и исхудала вся в щепочку маленькую, только кровососами мелкими и может питаться. Зато летает под небом… А вот и Вонючка, сын Коровий. Если корову бить битьем, то она Вонючку схаркнет, тот сразу прыть — малину сосать. Не посмотришь, так скушаешь, и потом изо рта весь год вонять будет. Под листом Христобродка прячется: шесть лапок и крест на спинке. Как батюшка помирает — надо бороду ему сбрить и с воском церковным в шарики скатать. Один средний батюшка на шесть шариков раскатывается, а повезет — то и на все десять. Если гнус налетит,  шарик в огороде закапываешь — Бородка за ночь вылупится и в сети его весь сгонит…

Были б на Диавола такие сети — подумал Блудов. Пять ночей прошло с той ночи, как сын Худовкин с обрыва упал. Мечтуньи тогда все попрятались — в землю зарылись да мхом укрылись. Забоялись. Даже мыши в подполе стихли. Вышел Блудов на крыльцо, смотрит — летит в небе трулька, смерти красная птичка. Покачал Блудов головой и полез в подпол мышей ловить. Побил горшков, полку сломал, но мышей набрал столько, что дна у котомки видно не было. Потом в лесу ягоду воронью до утра искал, а как нашел — сел и давай сок мышкам в глазки капать. Это ему еще батька рассказывал: трулька летит, потому что смерть чует, и не как гадина мелкая, которая на смердяк мертвеца приползает, а еще до того как смерть эта самая вообще случится! Любит трулька клювом череп пробить (или, если то мышка какая-нибудь мелкая или гадина, то голову зубами хрусть — как орешек) и мозг выпить… Душа тогда вечность за ней по земле слоняется, бесцельно и беспокойно.

Мыши от вороньей ягоды спокойные, довольные. Человеку — смерть, а им — что первач. Как отойдут — сами искать будут. Пошел Блудов в сторону лывы и там по пути всех мышей повытряхивал. Авось какую птичка-трулька и сожрет, а там авось и откинется. В мозге-то у нее, у птички, говорят, девочка спит — с ноготок. Разбудишь — семечкой обернется. Семечку посадишь — дворец вырастет. В том дворце перина, а на перине баба огромная… Хорошо с бабой попрыгаешь, довольная будет — можно у нее золота попросить, сколько сможешь унести — даст. Плохо попрыгаешь — шею в бублик свернет. Вот так вот.
Пять ночей прошло с той ночи, как сын Худовкин с обрыва упал. Пять ночей как Блудов спать не мог — глаза закроет, так сразу словно мыши скребутся. Глаза откроет — тишина. Снова закроет — мыши. Повертелся Блудов на скамье, помычал недовольно, плюнул и пошел в лес — птицу-трульку смотреть, не померла ли. Тут Черему́ха и заметил. Заметил — и пошел следом.

 

VI. Манька-Веточка — русалка лывова, многие луны

 

стоит в серебре — в серебре стоит да поглядывает глазом сверкает (род русалочий род мой проклятый) как брилянт-цветочек болотновый из-под листьев на ночь купальную. луной укутался как шёлками

спрашивает — не слышу что спрашивает — что спрашивает?

мальца спрашивает — вернуть упрашивает

шепшет.

другой смотрит из куста — голова твоя пуста раз два три четыре пять диавол скажет как летать обернулся-встрепенулся да рванулся что тот что этот

крылья себе взяла — красные два крыла из рук мертвых холодных рук теплых рук из катышков звездных рук из земли из мамки из папки рук из крови костей да мяса. куда крылышки летели кого с собой взять хотели? не хотел отпускать — руку сжал холодную руку мертвую но куда руке мертвой супротив руки железной

крылья себе взяла — красные два крыла красные что изба дотла что железо добела что кровь на руке что малина в молоке с луной замешанная.

стоит в серебре — рот русалочий рот мой проклятый, как малина в молоке в глаз попала — мамка бывало с лесу принесёт — а мамку-то кто вернёт? а никто не вернёт что диавол не вернет что бог что арапский носорог что какая другая тварь лесная

спрашивает — не слышу что спрашивает — что спрашивает?

а, мальца упрашивает, вернуть спрашивает — с небушка за шкирку достать, крылья красные из спинки повыдергивать, перышки счистить — и вот он младенчик — что червяк в капусте

спрашивает — не слышу что спрашивает — что спрашивает?

а, смальца, смальца спрашивает — жира нутряного косточки старые смазать кто спрашивает? я спрашиваю. за руку железную за костяную за диаволову. а где руке быть за что не быть бы и крыльям? людь-то она, как ни корми, в небо смотрит.

крылья себе взяла — красные два крыла — в норе спрятала.

стоит в серебре — молчит — шепшет

стоит в серебре — кивает. упросил диавола. на меня смотрит. боится.

а как смотреть, чтоб не боялся? легкая мягкая улыбка или нейтральное лицо без сжатых губ брови в естественном положении не хмурить не поднимать слишком высоко мышцы лица расслаблены особенно вокруг лица и челюсти чуть в сторону от лица и глаз может на переносицу избегать долгого неподвижного взгляда раз секунда два секунда переводите взгляд а куда переводить взгляд переносица губы сжатые подбородок острый плечи руки веточки род русалочий род проклятый дерево поверхность воды боль в висках

спрашивает — не слышу что спрашивает — что спрашивает?

а, меня, меня спрашивает. почему болит? вопросов много, вот и болит. от вопросов всегда болит.

идем — тихо.  крылья себе взяла — красные два крыла, потому у мальца крылов и нет. лежит — тихо. сын русалочий на колени перед ним становится и руку в руку кладет. стоит в серебре — тихо.

спрашивает — не слышу что спрашивает — что спрашивает?

где гроб хрустальный спрашивает — под землей, в самой пасти диаволовой. на меня смотрит. боится?

дерево поверхность воды боль в висках рука костяная десять таких дотащит устал бедный боль в висках как? поля поля поля все поля да поля диаволовы ! крылья красные крылья лунные — мамка бывало с лесу принесет — людь-то она, как ни корми, в небо смотрит. мышцы лица расслаблены особенно вокруг других людей и челюсти смотреть чуть в сторону от лешаковой тропки до трухлявого дуба раз секунда два секунда переводите взгляд переносица губы сжатые подбородок острый плечи руки веточки пеньки заросли скалы осыпи дыры трещины

медленно в темноте ползем — мальца на спине тащит. устал, бедный. вот бы голова не болела — как накатит, хоть помирай.

спрашивает — не слышу что спрашивает — что спрашивает? почему голова болит? так то поля диаволовы. за каждый вопрос — шаг к полю. а там солнце злое, красное, чем ближе, тем больше голова болит. до конца дойдешь — себя забудешь, птичкой-трулькой станешься. нельзя долго с диаволом говорить.

вижу — болит он. хмурится. болит? болит голова. глаза — красные, как от дурвян-травы.

свет — впереди, звездочка пленная. поймал её дьявол однажды и к скале приколотил за то что днем людям светила. теперь висит одна-одинешенька и на гроб хрустальный смотрит, в каждом самоцвете отражается. долгие века висит, а все светит…

один спутник у нее — скелет в гробу. царица древняя в одеяниях белых.

теперь на мальца краснокрылого смотреть будет.

спрашиваю — не слышу что спрашиваю — что спрашиваю?

получится ли — спрашиваю.

смотрит долго. не знает, сын русалочий, сын проклятый. не знает. и падает. дошепшился.

 

VI. Полюнка, три с третью сотни круглых лун

 

Это ужас такой, что ужаса такого ни одна людь своими глазами не видела — а я видела, вот энтими вот двумя глазами — нравятся? Я думала страшно было, когда деду Кобылину медведь руку оттяпал. Там хоть понятново: вот медведь, вот зубы медведя, вот руки, то есть лапы, тоже медведя, вот дед Кобылин, дальше, это, в общем, столчекновление деда с медведем… Несчастливое для ихневого, Кобылиного, деда, если ему с двумя руками быть нравилось. А тут что? Помилуй, боже-господи, такое кому завидеть…

Мыши, значится, кругом — и у всех черепушки засплющены. Что твои орешки. И в центре — Блудов с дыркой во лбу, как с монеткой. Только монетки там не было — я посмотрела. И мозги там не было — чисто. Трулька это. Трулька высосала!

А в сторонке малец-Черемух лежал, только без дырки и с мозгой. Наверное. Мы с Добрухой Худовкиным до дома его дотащили, обмыли, уложили. На всякий случай. А то станет еще вумпырем по нашеву душу…

Только б не помер в доме, род русалочий!

 

VII. Поп Крапива, шесть сотен и тридцать три луны

 

Началось все с крика, и не с крика рождения, как это обычно бывает, и даже не с возмущенного крика девки, которой шутник закинул на голову юбку и сунул лягушку в исподнее… Крик был такой страшный, что Крапива мгновенно протрезвел и выбежал на улицу из своей кособокой церковной пристройки — как оказалось позже, босиком и без штанов. Из леса, со стороны дома Блудова, шел Жура Худовкин — как будто бы и не должен был он уж шестой день лежать в болоте. Был он бледен, кривоват и смотрел пусто, как смотрит ребенок, когда совсем маленький, или гадинка какая.

Шел он медленно и словно бы бесцельно: там постоял, сям постоял, споткнулся, наконец — по памяти какой или случайно — подошел к своему крыльцу родному. Тут из избы малинкиной Черемух выбегает и к Журе бросается. Трясет за грудки, докричаться пытается, а у того одна только темнота в глазу, что в колодец кричи. Не отвечает. Не отвечает  — гаснет Черемух и назад отступает. Следом и сами Худовкины выбегают, словно ему на смену, всей толпой: вопят, плачут, с надеждой, со страхом, подойти боятся, а Жура стоит как стоит, покачиваясь.

Было бы чудо господне, то вышел бы как Лазарь, с подарками и улыбкой, и со всеми бы разговаривал, кланялся бы и три солнца светило б на небе. А так — ясное дело, вумпырь. Шутка диаволова. Проморгавшись, Крапива поднял в воздух золотой крест и завопил дрожащим голосом: “Заступник мой, заступник! Прибежище, на тебя уповаю! Избавь нас от сети ловчи, словесе… Мятежна… Сохрани от вещи во тьме приходящей… И от приходящей во свете дня, как ныне, тоже сохрани, от беса полуденного, от вумпира… Сгинь, душа проклятая, сгинь, вернись откуда пришла!”

Не идет — даже не смотрит.

А Черемух в тени у дома малинкиного сидит — голову в коленки сложил. Головы не поднял ни когда Журу на землю повалили, ни когда к шесту высокому повязали. Только когда огонь взвился — и тишина вместе с ним — глаза поднял, мокрые, и в них огонь отразился. Красный, красный огонь.

 

 

VII. С.н.с. Волоскова-Гибелева, 45 лет

 

 

У практиканта Скворцова сегодня день неудачный — так с самого утра решила старший научный сотрудник Волоскова-Гибелева, разбив целую кружку свежезаваренного кофе. И не какую-нибудь слепленную детьми глиняную квазимодину, которыми полнились кухонные полки, а свою любимую — с красной птичкой.

Вызвав мысленно голосового ассистента, она спросила — как эффективнее всего убрать разбившуюся кружку горячего кофе.

 

Если есть — надень перчатки (хозяйственные или одноразовые).

Если перчаток нет — можно обернуть руку плотной тканью или несколько слоёв бумаги.

 

Конечно, тем, кому повезло иметь кортико-таламический магнетический комплекс, жилось легче — никаких допотопных интерфейсов, клавиатур и голосовых вводов, просто… Чувствуешь магнитное поле, посылаешь запрос — и вот он ответ, внутри, аккуратным ненавязчивым шепотком…

 

Убери крупные осколки.

Аккуратно собери большие куски кружки руками в перчатках или в обернутой ткани и сразу положи их в плотный пакет или коробку. Не бросай в открытое ведро — осколки могут порвать пакет.

 

Конечно, были свои опасности — не у всех эта часть мозга, эволюционно новая, была развита в одинаковой степени. Тепловая нагрузка, перерасход энергии, гибель нейронов вследствие постоянного разгона корковых сетей, перегрузка сосудов мозга… Среди обладателей КТМК риск микроинсультов был в десятки раз выше, а уж мигрени и всяческие когнитивные нарушения…

 

Бумажными полотенцами или тряпкой промокни пролитый кофе. Если жидкость горячая — сначала дай ей слегка остыть, чтобы не обжечься. Сразу после промокания положи использованные полотенца в тот же пакет.

 

Волоскова-Гибелева изучала белки, которые могли бы снизить температурную нагрузку на мозг,  а значит, — снизить количество нейронов, умирающих каждый раз, когда человек с КТМК запускал блендер силой мысли или составлял список покупок в аутернет-магазине.

 

Пройдитесь по месту веником и совком.

После подметания протрите поверхность влажной тряпкой или губкой, чтобы собрать микроскопические стеклянные частицы.

 

Волосковой-Гибелевой было сорок пять лет — больше,  чем её родителям, когда те отправились — безвозвратно — в санаторий при том же НИИ, где сейчас работала их дочь. Санаторий — слово для тех, кто побогаче, под которым скрывался все тот же интернат: маленькие комнатки, “восстанавливающая” медицинская кома, каша с ложки…

 

Надёжно завяжите пакет с осколками и использованными полотенцами, положите его в контейнер для бытовых отходов.

 

До работы добралась пешком, шикнула на практиканта Скворцова, который ничего еще сделать не успел, но был уже виноват как минимум тем, что лицо у него было раздражающее, добралась до диспенсера, выпила дешевого эспрессо, поморщилась, проснулась.

— Скворцов! — рыкнула на весь коридор.

— Да, Лариса Павловна?

— Нейрорегенеративная капсула подключена?

— Я… Ну… — Скворцов захлопал ртом как птенец.

— Иди проверяй!

 

Тщательно вымойте веник, совок и тряпку, чтобы не осталось стеклянных частиц.

 

Накинув белый халат, Лариса Павловна Волоскова-Гибелева зашла в лабораторию, сняла пушистые тапочки и легла в капсулу. Бархатная черная кожа приобняла её и тонкие металлические волосинки почти незаметно вошли в скальп, череп, мозг.
— Как гроб хрустальный, — бросив на нее взгляд, сказал Скворцов, — в сказке было…
— Накаркаешь, птица. Запись. Запускай протокол тринадцать-бэ. Цель — коррекция белковых структур в коре и гиппокампе. Контроль экспрессии HSP70 и синаптических белков — в приоритете.

— Готов.

Крышка хрустального гроба закрылась почти бесшумно.

Если кофе был сладкий или с молоком, запах быстро закисает — откройте окна на 10–15 минут.

Лариса очнулась одна — в темноте, под звездным небом кнопок и индикаторов, в тихом электрическом жужжании.
“Скворцов, сука”, — пронеслась в её голове первая мысль. Стукнула по крышке капсулы изнутри, попыталась подключиться мысленно — напрасно. Все магнитные поля вокруг были перенапряжены настолько, что даже эта маленькая попытка взаимодействия вызвала в голове вспышку боли. Сжав зубы, вышла в Сеть — написать Скворцову пару ласковых или хотя бы вызвать охранника… Но остановилась на экстренных сообщениях.
“Скворцов, сука, ну разбудил бы хоть”, — подумала она спокойно, — “Не каждый день концы света… Это ж надо было — проспать. Комедия. Рассказать бы кому, да только…”
Столицы уже не было. Да что там столицы — мало что осталось от прежнего мира. Программа ассистенции вышла из-под контроля.
“Просили мир сделать лучше, а сами в каждую лужу…” — Лариса Павловна сама удивилась своему спокойствию. — “Правда что ли я так сильно это все ненавидела? Казалось бы, научилась по сторонам не смотреть, не думать, о чем не надо… Родись, работай, вот и с голоду не помрешь. Авось и съездишь куда-то под сраку лет…”
За стеной затрясло. Захотелось сделать что-нибудь героическое.
Сосредоточившись — в последний раз в своей жизни — Лариса Павловна направила всю силу своего ортико-таламического магнетического комплекса в систему ассистенции НИИ, изолируя её от основной Сети. Отрубая целиком и полностью — по всем протоколам безопасности. Голову прошила вспышка ослепляющей боли, настолько сильной, что даже вскрикнуть Лариса Павловна не успела.
“Дьявол”, — раздалось последнее слово в её перегретом, умирающем сознании. И вспомнилась почему-то кружка с красной птичкой.
И пришла темнота.

VIII. Путник Хмурин, бесчисленные луны спустя

 

— Нет, я тебе зуб даю, на, вот, видел своими вот этими глазами — не веришь? Русалка! Летела в небе, а в руках — два крыла красных. Зуб даю, так и было.