Природа быстро взяла верх, захватив покинутые здания. Затопленные деревеньки выглядели как гидропонические сады. Покосившиеся коттеджи обвиты девичьим виноградом. Сквозь таунхаусы проросли тополя. Корни разрушили трассы. Тишина. Благодать. Лишь лениво мычала комолая корова с большими пятнами, напоминающими континенты. И стоило об этом подумать, как на шкуре действительно проявлялась карта Мира. На лопатках и голове — Евразия. Ребра и грудину занимали Африка с Австралией. Ближе к огузку — Северная Америка. На бедрах — Южная Америка. Черно-белая планета вертела хвостом, отгоняя мух. Ветер дул с полей, донося запах навоза. Зелень сливалась с небом в бирюзово-синем градиенте.

Люди в какой-то степени были готовы к любому стечению обстоятельств. Ядерка, супергрипп, всемирный потоп, ледниковый период, метеоритный дождь, зомби, инопланетяне… Наивные. Мало кто оказался готов бороться с собственными сновидениями, мыслями, воображением. Боялись спать, боялись читать книги, боялись думать.

Но это уже другая история.

Теперь все хорошо.

Сменялись поколения, все постепенно приходило в норму, становилось обыденным. Альфа, Бета, Гамма.

Мы невольно стали альфа-тестерами вертикального среза игры по новым правилам, а наши дети и внуки приняли участие в открытом бета-тесте кривой версии нового мира, позволив своим потомкам обрести гармонию в реальной виртуальности…

Бескрайние поля подступали к Дерби.

Нелепые постройки из шифера и досок облепили полуразрушенные брежневки. Все кругом пестрело палатками из брезента и рекламных баннеров. Постройки окутаны проводами и гирляндами белья, точно паутиной.

В воздухе застыл запах наружной канализации, к которому быстро привыкаешь и начинаешь улавливать ароматы уличной кухни. Запах настоящего мяса! Дым мангалов, шипение фритюрниц. Где-то неподалеку кто-то явно варил гороховый суп, тушил капусту с зеленым горошком…

Никто из местных не променял бы тяжелую жизнь здесь на комфортное существование в Городе. Закорелые лица сияли улыбками. У палатки из баннерной ткани, под слоганом «Как дела? Все ОКтябрь!» сидел худощавый мальчишка. Он бренчал на причудливом подобии дутара. На первый взгляд можно было подумать, что щипал струны наугад и невпопад, но если ненадолго остановиться и понаблюдать, то понятно, что дутарист вторил тому, что видел: писклявый лай мопса, азартные возгласы посетителей рынка, грохот рассыпанной картошки, обсценный крик торговца, гудок электрорикши, шелест крыльев взлетающих голубей. По грифу скакали диснеевские скелеты, играя друг на друге собственными костями…

Когда маленькое облако заслонило солнце, трущобы замерцали многоцветными переливами света и тени.

Над радугой гетто возвышалась стена из стройных небоскребов. Кольцевой район Новая Жизнь обрамлял весь Город.

За стоэтажной преградой простиралась Торговая Зона и Геймер Дистрикт. Моллы, пассажи, галереи, гигантские торгово-развлекательные комплексы, монолиты офисных зданий, ангары, мраморные орки, надувные солдаты, фракталы одноэтажных элитных домов, отзеркаленные в рекурсивных мотивах композитных бассейнов.

Над Городом нависали американские горки грандиозных масштабов. Мне с трудом удавалось лавировать между серпантинами красных рельсов.

Центральный Старый Город кипел пикселями, трансмутируя достопримечательностями всего мира, которые, как настоящие, так и вымышленные, возникали на новых местах, искривляя пространство и подстраивая под себя реальную виртуальность.

Менялся цвет и текстура фасадов зданий. Античный стиль плавно перетекал в барокко, которое становилось рококо, взрывалось модернизмом, плавно возвращалось к ампиру, переливалось готикой и классицизмом. Процесс сопровождался вибрирующим воем.

Эйфелева башня выстраивалась прямо на глазах у прохожих, обрастала причудливыми кристаллами, гуттаперчево изгибалась, таяла, как свеча, размазывалась по небу облаками. Под удары Биг-Бена рассыпался на кусочки лего Форосский маяк. Конструктор собирался вновь, выстраивая Мирский замок, Исаакиевский собор и Ангкор-Ват. Их накрывали множественные раковины Сиднейского оперного театра, складывались друг в друга, а затем вновь открывались, обнажая колоссальную жемчужину. Перл каменел, крошился, создавая руины, в которых угадывались черты Каэр Морхена. Крепость делилась на пластилиновые сферы, растягивающиеся в острые шпили замка, явно вдохновленного образами Хогвартса. Волшебные башни вытягивались, становясь минаретами Тадж-Махала. На фоне «Короны Дворцов» из левитирующих валунов возводились Врата Обливиона. Пламенное жерло фэнтезийного портала втягивало в себя цвета города, неба, одежды прохожих, заставляя все вокруг на мгновение стать монохромным, а после выплевывало краски обратно, делая пространство насыщеннее прежнего. Сны, персонажи и люди сновали по своим делам, почти не обращая внимания на метаморфозы архитектурного безумия.

В двух кварталах отсюда на аномально-нормальной крыше необычайно простого, удивительно неприметного и спокойного шестиэтажного барочного здания сидели у костра девочка и ковбой. Рядом стоял красный велосипед и паслась рыжая лошадь. Она щипала траву, невесть откуда взявшуюся на крыше. Наверное, ветер нанес земли и семян. Или, быть может, кто-то пытался заниматься озеленением. Странно. В динамике велосипеда тихо играла неразборчивая музыка. Девочка и ковбой с восторгом смотрели на панораму Старого Города. Сразу видно — туристы.

За их спинами открывался вид на резиденцию Младшего Брата. Усатый диктатор в красной кепке весело скакал по башням своего пиксельного замка. У подножия цитадели правителя Пятнадцатитонный Жёлтый Монстр сторожил вход на Ферму Счастья. Что-то учуял, принялся неуклюже рыскать вокруг. Молниеносно приблизился, разинул стоклыкую пасть.

Темнота.

Я лишился своих глаз.

Это был последний дрон.

Надеюсь, на этот раз получится…

 

COSMO

Космо выглядел точно ковбой из классических вестернов. Укутан в пончо с простым орнаментом, из-под широкополой шляпы торчали засаленные волосы. Загорелое блестящее лицо. Недельная щетина. По грубым чертам скользили персиковые блики огня, ухо испачкано сажей. Широкие губы застыли в легкой улыбке. В проницательном взгляде метких темно-карих глаз читалась печальная задумчивость.

Он думал о своей кошке. Как она там?.. Без него. Одна, в пустом доме. Если он, как утверждают местные, переместился во времени, то, выходит, время там застыло? Или часы продолжают тикать в его отсутствии? Может бедняжка Тряпочка подохла с голоду? А может выбралась и нашла пропитание… Или одичала в лесу… Он вернется, а она вся такая боевая, с порванным ухом и толстая… Или на нее напала стая волков… Охотник принял за зайца… Сома говорит, что все будет хорошо. Значит, все будет хорошо. Сома ­— молодец. В ней есть искра. Детская наивность в сочетании с честью и отвагой. Двенадцатилетний напарник. Парни засмеют всем кабаком, если он расскажет. Космо знал, что Сома может постоять за себя, и втайне даже думал, что она намного лучше его самого приспособилась к этому безумному миру. Но он все равно боялся за нее, старался оберегать. За это время стала как дочь.

— Как давно мы здесь, Сома?

— Не знаю. Давно. Давнище!  Время тут какое-то странное. Его как будто и нет вовсе.

— Да. Я не старею, ты не взрослеешь.

— В смысле?! Конечно, не взрослею! Я и так уже взрослая!

— Скоро ты поймешь.

— Я поймешь что?

— Ценность детства…

Когда дрова наконец прогорели и угли мерцали внутри кирпичного кострища, Космо развернул полотняный сверток.

Огромный, укутанный виноградными листьями кусок мяса на кости аппетитно пах маринадом: кориандр, чеснок, перец, копченая паприка. Ковбой почистил килограммовый стейк от листьев, лезвием ножа убрал излишки специй, уложил на решетку, изо всех сил подул на угли. Мясо зашипело.

— Ого, ого, ничего себе, какой гигантский! Мне такой не съесть…

— Я тебе помогу.

Для Космо все казалось сном. Он бы ни капли не удивился, очнись сейчас в тени чапараля на просторах фронтира. Но какой-то очень долгий и чересчур настоящий сон. Если он действительно избранный и отправлен в этот мир, чтобы спасти остатки цивилизации, вернется ли он обратно, когда завершит свою миссию? Дернули черти помочь странной девочке. Но он ни о чем не жалел, каждое мгновение наслаждаясь своим невероятным приключением…

— Пахнет обалденно! Как будто у меня день рождения и папик готовит котлетки на гриле! А потом их в румяные булочки, которые мамик только-только достала из духовки, и свечками утыкать этот гамбургер-торт! Давай представим, что у меня день рождения! Три-над-цать лет!!!

— Хорошо. Я не против, напарник.

— Это же какая огромная булка понадобится, чтобы запихнуть этот стейк… Просто буханка! Такую только дядя Дэйв в своей булочной сможет сготовить на заказ.

— Это томагавк, его не кладут в булки. Его держат за кость, как топор. И я действительно обычно готовлю его по большим праздникам.

— Понятно. Эх… Мамик, папик, дядя Дэйв, тетя Шерон…

— Все будет хорошо.

— Да, ок, я знаю, все будет…

Сома приуныла, погрузившись в свои мысли.

Космо перевернул стейк, снова надул щеки и заставил угли трещать пуще прежнего. Румяная корочка пузырилась с приятным шорохом.

 

SOMA

Сома, сидя в обнимку с коленями, глядела на шкварчащее мясо. Поджала губы и нетерпеливо затопотала ногами в армейских ботинках отца, которые смотрелись на ней как нелепые клоунские башмаки. Вскочила, принялась ходить по крыше в ожидании обеда. Раскачиваясь, бродила широкими шагами вокруг ковбоя, застывшего в медитативном кулинарном процессе. Гладила гриву Ряпушки, шлепала лошадь по шее, стоя на цыпочках, о чем-то шептала ей на ухо. Ковыряла кирпичную кладку дымохода, пыталась залезть на трубу, дергала велосипедный звонок. И, наконец, не придумав ничего лучше, стала на самый край крыши и развела руки в стороны.

Летнее тартановое платье с кружевным воротничком и черным бантиком. Дутые рукава надорваны и болтаются, точно бретельки. Вся кожа усеяна татуировками. Судя по потертостям, переводными. Картинки едва заметно двигались. Черепа шевелили челюстями, котики вертели хвостами, драконы дышали чернильным пламенем, бабочки и ласточки кружили над розами и звездами.

Растрепанные черные волосы все еще напоминали форму некогда уложенной мальчишечьей рокабилли помпадур.

Миловидное личико. Слегка вытянутый овал лица. Выразительные светло-серые глаза напоминали о реке, которая может быть как медленной и спокойной, так и опасно бурной. Очаровательная.

Сома думала о доме.

Да, она частенько помышляла сбежать хоть на пару недель. Посмотреть мир. Хотя бы соседние города. Родители вечно заняты своими важными-преважными делами, тупая школа достала… Но ее всегда останавливало то, что мамик и папик расстроятся. Тетя Шерон вообще так разволнуется, что опять загремит в больницу, дядя Дэйв потратит много-много долларов на бензин, колеся в поисках по всей Америке на своем пузатом хлебном фургончике, а весь городок будет есть арахисовое масло без тостов и котлеты с сыром и огурчиками вместо чизбургеров. А все из-за нее.

И возможно, сейчас именно это и происходило… Да, она мечтала попасть в Диснейленд. Но на десятилетие, вместо поездки в Калифорнию, родители подарили ей велосипед. Просто невероятный! Красно-белый радиобайк «хуффи» с бахромой на рукоятках, с радио в «бензобаке». На багажнике аккумулятор с впечатляющей надписью «POWER/PAK». Сома была на седьмом небе от счастья. Забыла обо всем на свете в тот невероятный день. Летний ветерок, музыка, скорость. Но Диснейленд… Просила об этом у Санты на рождество, молила об этом Бога на пасхальных службах, но не знала, что они настолько буквально исполнят ее мечту. В итоге будто оказалась внутри мультика. Не знала, что мечты могут исполняться настолько буквально. Поначалу ей здесь очень нравилось, она была просто в неописуемом восторге. Не могла понять, отчего Космо такой смурной, постоянно подначивала ковбоя, называла ворчливым дедом, сравнивала с гусеницей из «Алисы в стране чудес», хоть он и понятия не имел, о чем она, лишь расплывался в своей фирменной улыбке. Теперь она понимает. Скучает по дому и родным.

Стоя на краю крыши, Сома подняла ногу, будто собираясь шагнуть вперед.

— Эй! Ты чего удумала?

— …

— Отойди.

— Ой, я все равно не разобьюсь. Отскачу от брусчатки, как от батута, или провалюсь, как в воду, а вынырну где-то посреди Старого Города.

— Мы не знаем наверняка. Нельзя так рисковать. Если у…

— Но ты же улетел с такой высотищи и не разбился!

— Если у меня получилось не разбиться, это не значит, что получится в следующий раз.

— Давай проверим.

— Нельзя так рисковать.

— Какой ты ску-у-у-у-у-чный!

— Иди, пожалуйста, сюда, Сома. Сготовилось, кажись.

— Ура! Ура! Ура!

Корочка хрустела под лезвием ножа. Половину стейка ковбой наколол на вилку и передал девочке, а сам взял мясной томагавк за костяную рукоятку.

— С днем рождения, напарник!

— Спа-си-бо!

Сома закрыла глаза, прошевелила губами желание, задула воображаемые свечи.

— Не торопись.

Девочка застыла с открытым ртом, а после насупилась и уставилась на Космо.

— Окей, босс…

— Запомни текстуру, цвет, аромат. Ешь медленно. Смакуй. Это важно.

Потрогала мясо пальцем, понюхала.

Золотисто-коричневая корочка. Мягкая, но хрусткая. В разрезе волокна отслаивались друг от друга у края, а к центру были более цельные, розоватые. Влажная середина сочилась бульоном. Аромат напоминал Соме запах мокрой земли со специями. Дождь и чеснок. Как же давно она не ела настоящего мяса… Как же давно не было дождя… Откусила кусочек, прослезилась, шмыгнула носом. Жевала, улыбаясь и плача. С резью за ухом глотала вкусную бурю эмоций.

 

ULTRA

— Все в порядке?

— Да. Очень-очень вкусно!

— Твоя задача не только отвлекать его, но и сделать уязвимым.

— Крутиться, вертеться, это я умею, да. У него бошка закружится! Вообще не поймет, что произошло! Бах! И готовенький!

— Да. Я знаю. Но не забывай о глазах. Они — твое оружие. Сперва целься в…

— Ты же говорил, что это неважно! Просто сделать его мясным!

— Я говорил, скорее всего, неважно. Но для верности разделаем его, как корову. Сперва целься в шею. Когда получится…

— Если получится!..

— Когда получится, скользи взглядом и мыслями по брюху ублюдка до… Места, где у него могло бы быть анальное отверстие.

— До жопы!

— Да. А после — уже как выйдет. Сделай его максимально мясным.

— Ок!

— Ну, тогда за дело, напарник?

— Погнали!

Космо собрал полевую кухню в седельные сумки, прилег на траву, прикрыл глаза шляпой, скрестил пальцы на груди и начал бормотать, похрапывая.

— Ну… Давай, Ряп… Собирайся… На… Горках… Поедем…

— Как это работает?

— Воображение… Просто… Представляешь… Нужный… Результат… Как в кошмаре… Когда… Понимаешь… Это он… Сон… Представляешь…  В… Ру… Огр… Ре… Воль… Ве… И стре…

— Я обычно сразу же просыпаюсь, когда кошмарю.

— …

Лошадь, фырча и отряхиваясь, топнула копытом. Короткая каштановая шерсть истлела. Кожа начала светлеть, стала бумажной. Листы пергамента отслаивались, обнажая алые мышцы, соединенные ветвями сухожилий цвета слоновой кости. Ряпушка как ни в чем не бывало продолжала вертеть хвостом, пока ее мышечные волокна сворачивались клубками красной пряжи, которая чернилами сложных слов впитывались в уплощающиеся кости. Бумажные органы рассыпались цветным конфетти, компактно упаковываясь в конверт, лежащий на том самом месте, где только что стояла лошадь. Оранжевый, с почтовой маркой за четыре цента, на которой была изображена Ряпушка.

— А… Теперь… Твой… Стальной… Конь… Давай… Хуффи… Друг… Наш… Двух… Ко…

С радиобайком вышло значительно быстрее. Он с треском рассыпался на детали. Рама и вилка дергались то уменьшаясь, то увеличиваясь. Обода, спицы и покрышки завертелись вокруг лязгающего шара из цепи, втулок, педалей и транзисторов. Седло уменьшилось, руль, сделав сальто, схлопнулся в миниатюру, все шустро собралось обратно, став велосипедом игрушечных размеров.

Сома взяла байк, приложила динамиком к уху и закивала головой в такт музыке.

— А помнишь, как я тебе врезала, когда ты это провернул в первый раз!?

— Помню.

Космо, кряхтя, поднялся, отряхнулся, поправил шляпу, сунул свою лошадь в карман.

Ковбой и девочка шли по крышам, перепрыгивая с дома на дом через узкие улочки, пока не добрались до станции. Космо выбрал на экране пункт назначения, прислонил к терминалу запястье. На дисплее наручных часов вспыхнула розовая пиктограмма в виде бриллианта, сегментные цифры изменились с 71 на 66. Турникет замигал зеленым. Девочка и ковбой сели на лавку в ожидании состава. Сома пыталась настроить радио, крутя кончиками пальцев миниатюрные регуляторы, а Космо закурил сигару.

Отдаленный грохот стремительно приближался, рельсы вибрировали. Визжа тормозами, состав американских горок резко остановился. Ярко-красные вагонетки с желтыми молниями по бокам. Почти все свободны. Лишь персонаж какого-то готического романа в дешевом костюме середины девятнадцатого века. Не старый, но седой. Сидел в хвосте, рассматривая на свет хрустальную дверную ручку. А посередине — пока неизвестный Соме мульт. Крупный, зеленый, в оранжевой повязке с прорезями для глаз и, по мнению девочки, огромным щитом за спиной. Напоминал ей человекоподобную черепаху.

Сома схватила Космо за руку и потащила к первой кабинке.

Состав дернулся и медленно двинулся, набирая высоту… Сорвался в стремительном спуске! Мертвая петля! Еще одна! Дернуло влево! Вправо! Сома размахивала руками и визжала. Космо вцепился в поручень и напрягся так, что на шее проступили жилы. Человек-черепаха ковырялся толстым пальцем в широкой ноздре, готический седовлас продолжал рассматривать хрустальные блики.

— Приближаемся. Соберись. Успокойся.

Процедил ковбой сквозь зубы, достал нож и вонзил его в консоль кабинки. Устройство заискрилось, страховочные поручни поднялись. Когда состав пролетал над Площадью Счастья, девочка и ковбой спрыгнули. Радиобайк увеличился, взревел ритмичным кантри. Космо бросил перед собой конверт. Лошадь вихрем распаковалась, заржала, встала на дыбы перед гигантом.

Пятнадцатитонный Жёлтый Монстр.

Ультра.

Махина с ногами, как у слона, но длиннее и шире. Бесформенное плечистое туловище угрожающе шелестело желтыми волнами  пластиковых кубиков. Безликая морда. Лишь широкая стоклыкая пасть, напоминающая пещеру, пестрящую сталактитами и сталагмитами, многие из которых соединялись зелеными слюнями в сталагнаты. Монстр взревел, заставив землю дрожать, и двинулся в сторону нарушителей. Сома навалилась на педали. Космо пришпорил лошадь и достал револьвер. Вдвоем двигались вокруг Ультры, который метался из стороны в сторону, пытаясь схватить злоумышленников. Из динамика радиовелосипеда лился бархатный голос Джонни Кэша. Сома крутила педали и барабанила в звонок, с прищуром глядя на шею Монстра. Вспоминала обед, визуализируя мясную текстуру. Желтые пластиковые кубики становились серо-розовыми и сочными. Заметив, что все идет по плану, Космо зажмурил левый глаз, сделал меткий выстрел. Бабах! И мясную часть шеи разорвало в клочья. Из Пятнадцатитонного Жёлтого Монстра хлынул ароматный бульон. Петрикор с кориандром. На фоне битвы голографический Джонни Кэш с акустической гитарой исполнял «Я иду по черте» под аккомпанемент соло-гитары Лютера Паркинса и ритм контрабаса Маршалла Гранта.

— Сосредоточься, Сома! Не думай ни о чем, кроме мяса! Вкусная! Сочная! Говядина!

Кричал ковбой, когда девочка создала на груди ПЖМ черепаший панцирь.

Бабах!

Нарост разлетелся вдребезги!

— Мясо!!!

Визжала Сома. Грудь Ультры становилась жареным бифштексом.

Бабах!

Монстр яростно взревел, брызжа зелеными слюнями, встал на задние ноги и обрушился на землю передними конечностями. Космо успел заставить лошадь подпрыгнуть и удержался в седле, а Сому отбросило ударной волной. Девочка упала с велосипеда, покатилась кубарем.

Музыканты глючили глитчами. Ослепительно-белый пиджак Джонни темнел клепаной кожей, а иногда и вовсе исчезал с солиста, обнажая торс. Блестящие пайетками рубашки Гранта и Лютера переливались обрывками одежд глэм-металлистов. Лица исполнителей стробоскопически мерцали гримом и масками, аккуратные прически взрывались экстремальными начесами, цветными ирокезами и дредами. Звук заедал, искажался. Голоса срывались в лай, превращая «Я иду по черте» в ню-метал кавер.

Пятнадцатитонный Жёлтый Монстр приближался к девочке. Она, вся в ссадинах, стояла, стиснув кулаки.

— Царапина. На. Моем. Велосипеде.

Прорычала Сома, уставившись на желтую ногу-колонну взглядом Кубрика. Передняя конечность монстра превратилась в вихляющую стопку огромных чизбургеров. ПЖМ рухнул. Космо выстрелил от пуза. Гастрономическая конечность разлетелась ошметками фарша, булок и огурчиков с сыром. Ультра хрипло поднялся, заковылял. Девочка и ковбой снова принялись двигаться вокруг привратника, делая из его трехногого тела пластиковое решето.

Бах! Бах! Бах! Под пиццикато на контрабасе, запилы на электрогитарах и гроул Кэша.

Наконец, Космо решил, что уже достаточно, прокрутил на пальце дымящийся револьвер, сунул в кобуру и вооружился старинным геймпадом. Белый корпус перемотан изолентой, пиктограммы стерты, сенсорная панель отсутствовала. Держа кустарный детонатор двумя руками, до щелчка надавил на джойстики, направил в сторону Пятнадцатитонного Жёлтого Монстра и зажал «курки». Поглотив звук взрыва, пластиково-мясное, истекающее бульоном тело глухо хлюпнуло и рассыпалось на желтые кубики.

Космо достал из седельных сумок канистру. Сома поставила велосипед на подножку. Вместе прошли сквозь голограммы исполнителей.

— Привет, я Джонни Кэш!

Сказал стабилизировавшийся Джонни Кэш в ослепительно-белом пиджаке и погас.

Девочка и ковбой спускались по темному туннелю. Лампы в решетках поочередно вспыхивали на высоких сводах, освещая путь на Ферму Счастья.

 

CONSUMPTIONISOMNOSOCIETAMEGA

Консумптионисомносоcиетамега — новое поколение, объединившее все предыдущие в огромную бездумную питательную массу из спящих наяву потребителей бесконечного контента.

Homo existens.

Человек существующий.

Ряды коек уходили вдаль, растворяясь в серо-зеленой дымке.

Тусклый циановый свет.

Гнилостный смрад, способный выбить слезы из глаз.

Космо смотрел по сторонам, сморщив нос и стиснув зубы. Сома зажала рот ладонью, пытаясь сдержать рвоту.

Под потолком проходили хитросплетения фосфоресцирующих труб. Шланги с флуоресцентной жидкостью опускались вниз и были вставлены в широко разинутые рты лежащих на койках людей. Голые, в массивных шлемах виртуальной реальности. Катетеры, калоприемники. К пальцам рук и ног присоединены провода. Человеческая масса медленно шевелилась в звенящей тишине, заставляя девочку придумать сравнение, навеянное самым страшным, как она считала, воспоминанием из детства…

Словно черви в выгребной яме.

Космо обратил внимание, что некоторые хомо экзистенс были похожи на перекормленных свиней. Из разжиревших туш торчали конечности. Основания кушеток под ними сломались, как ноги гусей-фуа-гра. Мягкий сливочный вкус с легкой горчинкой. Сложный букет…

Космо сам удивился, как можно думать о еде в таком месте.

Сосредоточился.

Вовремя.

К незваным гостям приближались два бота с вопросительными знаками на оранжевых лицах-экранах.

Когда их мониторы вспыхнули красными злыми смайликами, из бочкообразных тел вылезли тазеры, Космо едва успел увернуться от трещащих электродов. Заслонил собой Сому, утащил в ближайшее укрытие.

Выглянув из-за туши на сломанной койке, ковбой заметил, что противников уже стало значительно больше. Сделал три выстрела, но попал лишь раз.

Роботы двигались хаотично, виляя между рядами.

В полумраке целиться было сложно, а палить наугад — нельзя.

Сделал еще три неудачных выстрела, коротко выругался, отдал револьвер девочке для перезарядки, достал запасной.

Прицелился, облокотившись на разжиревшее укрытие, и опустошил барабан.

Поразил лишь пару целей.

Подстреленные боты заискрились и погасли, издав жалобный писк.

Вокруг мелькало еще с десяток экранов.

В укрытие угодило несколько тазерных зондов. Пробежали голубые разряды. Туша забилось в судорогах, визжа, точно свинья, застрявшая в заборе.

Космо поменял оружие, вновь выглянул, чтобы оценить ситуацию.

Их окружали.

Когда Сома закончила с перезарядкой, взял на изготовку два револьвера, скрестил руки на груди, закрыл глаза, сделал глубокий вдох…

— Как кошка в комнате, переполненной креслами-качалками!!!

Заревел ковбой.

Экраны ботов на мгновение стали вопросительно-оранжевыми.

Стрелок вскочил и принялся метко палить во все стороны.

Когда патроны закончились, в строю оставался лишь один бот.

Электроды вонзились Космо в грудь. Он выронил оружие и скривил лицо в электрошоковой гримасе.

Сома с воплем бросилась на последнего робота, рухнула с ним в обнимку, вскочила, пнула. Искрящийся бочонок укатился с грустным смайлом на экране.

Ковбой быстро оправился, перезарядился.

Кажется, чисто.

Долго шли вдоль рядов кушеток.

Наконец, зловонный полумрак растворился в холодном флуоресцентном свете.

Белый коридор слепил глаза.

Хорошая вентиляция, запах мяты.

У гермодвери, спрятавшись за горшком с голограммой пальмы, забился в угол человек.

Космо уткнулся стволом ему в лоб.

Лабораторный халат. На выбритом виске — корпоративная татуировка «48», на бейдже — «Системный администратор №48». Весь дрожал, глядел не моргая, хрипел шепотом.

— Нет, нет, нет…

— Ключ, пожалуйста.

— Спасибо, дядь.

Когда Сома вставила карту в терминал, Космо схватил сисадмина за шкирку, сунул ствол ему в рот и ткнул лицом в сканер сетчатки.

Дверь зашипела, подняв клубы пара. Множественные створки раздвинулись, открыв проход в фантасмагорический дата-центр.

Ряды стоек казались бесконечными. Мириады лампочек, гордиевы узлы проводов. Шелест перфокарт, треск магнитных лент, высокочастотный свист жестких дисков, гудение видеокарт, звон конвейеров ДНК-носителей.

Повеяло горячим пластиком и жженой пылью.

— Сома, что там еще нужно?

— Дядь, отключите, плиз, систему пожаротушения… Запасное питание и… Эти, как их там?.. Кре… Кри-ге-раторы?.. Штуки, которые охлаждают, короче.

Администратор ввел несколько кодов. Серверный центр осветили вспышки красного света, взвыла тревожная сирена.

Освободившийся заложник попятился, убежал.

Космо быстро опустошил канистру, облив лишь несколько рядов серверов, и вручил Соме спички.

На коробке надпись: «СГОРАЯ САМ, СВЕТИ ДРУГИМ».

— Разве этого хватит? Этих чертовых штук здесь, как звезд на небе…

— Они и так накроются. Вон, смотри, там уже дымится. Это так, для эффектности. Прикинь, чувак! Мы идем по белому коридору, а сзади черный дым валит! Держи нос повыше и достань оба пистолета, как будем уходить. Мы должны выглядеть круто!

— Хорошо…

Сома зажгла спичку.

Пламя отражалось в озорстве светло-серых глаз.

Огонь и вода…

 

ECTO

Я освободил руки. Шлем не снимался. Присох к башке. Дернул посильнее. Больно. Наверняка ободрал себе лицо. После двумя руками обхватил кормящий шланг, потянул. Чувствовал, как все шевелится глубоко внутри. Казалось, что тащу себя за кишки. Выдрал катетер, калоприемник. Хорошо, что анальный. Ох… Какое облегчение. И все равно чувствовал себя паршиво. Паршивей и не было никогда. Разве что можно сравнить с незабываемым состоянием, когда я самостоятельно выводил себя из глубокой второй стадии алкоголизма после полугодового запоя… Злость, ненависть к себе и окружающим, апатия… Трехдневная детоксикация на водной диете под фильмографию Тарантино. Что-то похожее… Но уверен, что сейчас еще паршивее. Двенадцать из десяти по шкале паршивости. Паршивость на кончиках пальцев. Болело все. Жопа. Я явно переоценил свои силы. Но встать было необходимо. С трудом перекатился, упал с койки. Стоя на коленях, осмотрелся вокруг…

Люди, оказавшись своими ослабленными телами в неуютной реальности, страдали, стенали, звали на помощь, ползли к выходу. Точно поле боя, на котором повержены все, но все еще живы. Смрад и боль. У меня тоже адски ныли пролежни, и я не чувствовал силы в конечностях, но смеялся. Хохотал до слез. У меня получилось! У нас получилось! У них получилось! Думал я, когда сквозь пелену увидел силуэты девочки и ковбоя. «Ты Экто?» — пробасил Космо. «Да», — был краток я. Он представился, представил свою юную спутницу. Я знаю, кто вы, я знаю. Протер глаза, рассмотрел своих спасителей. Чистый вестерн-бой и дерзкая милота. О, да. Сома подошла ближе и прошелестела озорным голосом: «Приветик! Это же ты нас направлял? Ты Куратор? Ты Гражданин Икс? У нас получилось, да!?» Да. У них получилось. Откашливаясь, похвалил ребят, терпеливо выслушал назойливые вопросы. С трудом, как смог, объяснил, что теперь Город больше не будет разрушаться, не превратится в черную дыру посреди континента. Теперь освобожденные люди будут видеть настоящие сны. Это поможет стабилизировать Новый Мир. Структуры вскоре придут в норму. А усатому угнетателю недолго осталось. Мы начали процесс, который уже не остановить. Все сочувствующие, а их большинство, уже получили мой манифест и рекомендованный план действий.

Космо помог мне подняться, набросил на саднящую спину свое теплое, уютное пончо. Осталось только заскочить на квартиру, привести себя в порядок перед долгожданным мероприятием и отправить их домой. Они так соскучились по дому…

Закутавшись в накидку, я сидел верхом, как умел. Скорее всего, по-дамски. Или что-то в этом роде. Ковбой вел лошадь под уздцы, девочка шла рядом, катила велосипед.

Небо сгущалось взбитыми тучами. Разнообразную архитектуру города освещало солнце, стесненное кучерявыми облаками, которые напоминали мне горы. Горы я видел лишь однажды. Очень давно. В прошлой жизни… В позапрошлой жизни… В поза-позапрошлой жизни… В поза-поза-поза-поза-поза…

Я смотрел по сторонам, восхищаясь контрастом света и тени. Мысленно прощался со своими мечтами, в которые перестал верить. Теперь поверил в свободу. И никакая золотая клетка, какой бы прекрасной она ни была, с драгоценными камнями, витыми прутьями и умопомрачительной гравировкой, не заменит прохладную, ароматную, зеленую, настоящую траву под босыми ногами… А ведь концепция реальной виртуальности была столь безупречна. Идеальна. Видимо, рано или поздно любой мир, любая модель, философия, идея… Терпит крах и скатывается на дно, пробивает его и летит без остановки в эту бесконечную пропасть постобработки и повторного использования одноразовых эмоций, день за днем пробивая дно за дном, пока маховик шестисот шестидесяти шестерных стандартов не уничтожит сам себя, сожрав, как аутоканнибальный Уроборос, а потом, по заветам древних писаний, все повторится вновь, в новом раскладе старших арканов, что, в свою очередь, неизбежно приведет к новой кабале… Рассуждал я, смотря вдаль с кривой ухмылкой и слезами на глазах. Мои карманы были полны монет и знаний, мечи интеллекта остры как никогда, бокалы полны… Но я совершил ошибку. Пил слишком жадно. Выпил слишком много. Забыв о чувстве меры и отбросив все приличия, выронил из рук жезл воли своей… Да, ты совершил ошибку, но исправил ее, твердил я себе. Сделал все, что было в твоих силах. Принеся в жертву себя. Ты молодец! Да, везучий засранец! Ты молодец! Хорошо, что не бросил всех на произвол. Не смог все это опрокинуть через писюн. Мы в ответе за тех, кого приручили. И я… «Я люблю вас», — прошептал я, глядя на своих спасителей и улыбаясь во всю ширь. Космо и Сома, погруженные в свои, лишь им известные внутренние монологи и диалоги, шли молча.

Наш квартет, если считать Ряпушку (а если у кого-то возникло бы желание ее не считать, Космо переубедил бы одним лишь взглядом), шел узкими улочками, избегая площадей и проспектов, на которые уже стекались люди, персонажи и мульты. Вскоре мы оказались у стеклянных дверей прозрачного подъезда одного из тех небоскребов, что обрамляли весь город стоэтажным забором так называемой Новой Жизни.

Ресепшен был пуст. Бабуля Ф. наверняка тоже на улицах. Она тот еще революционер. Старой закалки. «Добрый день, бабуля!» — по привычке сказал я в пустоту, с улыбкой вспоминая, как она, скривив губы так, будто улыбается наоборот, вместо приветствия, медленно выставляет средний палец, крутя невидимый ворот.

Мы вошли в грузовой лифт. В кабине пахло старыми хлопчатобумажными нитками и графитовой смазкой. Яркий верхний свет обрамлял наши лица и морду лошади резкими тенями. На поверхности стальных дверей искаженные отражения напоминали монохромные кубические портреты Пикассо. Красный сегментный ноль сменился на 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11. Звонкий звук!

По мрачному мигающему коридору раскатывалось эхо топота копыт.

Я открыл дверь глазом и раскланялся в приглашающем жесте.

Зашел в квартиру последним.

Ковбой почесывал щетину, а девочка скорчила озадаченную гримасу. Лошадь цокала, оставляя следы подков на слое пыли. Необжитый, на первый взгляд, простор. Белые стены, белый потолок, белый пол. И Сома такая, типа: «Э… Чувак, и ты здесь живешь? Вот здесь вот? Вот здесь вот, вот?» Или что-то в этом роде. Я ответил, что жил, но теперь ухожу. Ухожу вместе с ними. Только приведу себя в порядок и возьму… «А где мебель? И вообще картинки какие, постеры там, фотки? Я не знаю… полочки. У меня дома вообще все завалено! Папик вечно жалуется, что не пройти. Даже кровати нет? Ты на полу спишь?» — протараторила прекрасная, но от этого не менее надоедливая девчонка. «Гости пришли!» — воскликнул я.

Распознав команду, модули многофункционального минимализма вздрогнули, подняв облако пыли, которое тотчас втянула завывающая вентиляция. По полу закружил бытовой бот, Ряпушка испуганно заржала.

Квартира, делясь на сегменты, будто рассыпаясь, раскладывала мебель. Штабеля п-образных полок разбирались, формируя шкаф, из распаковывающегося журнального столика выныривали складные табуретки, на выезжающем рабочем столе разворачивались изогнутые мониторы. Одна из стен — телевизор, по которому сегодня не транслировали ничего, кроме белого шума. Сома была в восторге. Комментировала все. А Космо многозначительно ничегосебекал.

Да, да, ничего себе… Клонированный принтерами, пластиковый ширпотреб.

Я сбросил пончо, взял из шкафа одежду и уединился в санитарном блоке.

В душевой закрыл глаза, постарался остановить поток мыслей.

В темноте думал о пустоте. Отдыхал головой, ощущая, как пролежни приятно саднили под струями горячей воды…

Проскрипел ладонью по запотевшему зеркалу. Какой ужас. Рожа ободрана: вокруг глаз клеймо шлема. Наверняка шрам останется. Грустный мрачно-карий взгляд, опухший картофельный нос, щетина алкаша, лохмотья волос взъерошены проседью, щеки обрюзгли. Морда, как у Друппи. Что технологии делают с людьми?.. Всего пара месяцев на Ферме — и… Не мы подчинили себе технологии, а они нас… На самом деле это деградация, а не развитие… И уже давно… Ведь когда-то нам было доступно все без этих железяк и строчек кода… Все здесь! Здесь! Здесь! Мысленно повторял я, больно тыча себя пальцем в лоб. И я так радовался, когда все накрылось и люди вынуждены были вернуться к своим корням. Ликовал, восторгался, божемойкал без конца. Но… Даже в мире, где мысль материальна, а любая мечта — реальность, в буквальном смысле, все все равно пошло по…

Решил не бриться. Пусть растет, скрывает жир.

Надел банановые боксеры, носки, испещренные собственными улыбающимися портретами, джинсы. Натянул на мокрое тело футболку с принтом знаменитой фотографии Джима Маршалла: Джонни Кэш гримасничает, показывая расфокусированный средний палец в ответ на просьбу сфотографироваться с начальником тюрьмы.

Когда я вернулся к ребятам, Ряпушка уже успокоилась и прилегла у окна. Вытянув заднюю ногу, вылизывала копыто. Космо, сняв ботинки, прилег на кровать. Лучше бы не снимал. Сома стояла у моего рабочего стола и рассматривала магнитную доску. Ее внимание особенно привлек мой аналоговый набросок, на котором была изображена девочка с велосипедом, а за спиной у нее — ковбой верхом на лошади. Шляпа, пончо, сигара. Все как полагается… Момент был прекрасным, но пора было двигаться дальше. Я, кажется, сказал тогда что-то вроде: «Ну, по коням!» Да, точно. По коням…

 

NEURONECROSIS

Космо — верхом на лошади по кличке Ряпушка.

Сома — на радиовелосипеде «хуффи».

Экто — на бензиновом самокате «гоу-пед».

Цокот копыт, шелест цепи, попукивание двигателя.

Вдруг динамик велосипеда загудел волнами настройки, издал несколько выстрелов помех и заиграл мягкими фортепианными аккордами. Затрепетали гитарные струны, посыпался шелест клавиш синтезатора.

Пошел дождь.

Ритм бил в такт крупным каплям, хлестко разбивающимся о сухую замшелость брусчатки…

— Что это за музыка? Я не думала о музыке. Опять свое старперское кантри врубил, Космо?

— Нет. Я думаю о Тряпочке. Мы скоро встретимся или…

— Встретитесь, обязательно встретитесь. Это я. Я думаю о дожде. О любви. О музыке. Это, надо полагать, кавер Пэрл Джэм на трэк The Who «Любовь, властвуй надо мной». Да, точняк, вон как Эдди Веддер надрывается. Ло-о-о-о-о-о-о-о-в! Ах-ха! Да, отлично! Само то, под настроение. Как все-таки прекрасен этот ужасный, ужасный, ужасный мир!

— Жемчужовый джем? Так необычно. Никогда такого не слышала. Это…

— Скорее перламутровый. У вас скоро The Who появятся. И когда все это уже будет казаться сном, ты снова сбежишь из дома, но на этот раз со своим первым бойфрендом. Вы попутками доберетесь на грандиозный Вудсток, где ты впервые услышишь The Who, а еще через пару-тройку лет, когда тебе уже будет за двадцать, Пит Таунсенд напишет конкретно эту песню. А играющий сейчас кавер появится, когда ты уже станешь бабушкой…

Сказав это, Экто, как ни в чем не бывало, закрыл глаза и подставил лицо каплям дождя. Сома ничего не ответила, не спросила. Лишь слегка приоткрыла рот и смотрела на лужи. А Космо поражался тому, что идет ливень и одновременно солнце светит. Как дома. А радуга такая, что по ней, казалось, можно срезать путь до Дерби. И только он пришел к этой мысли, как брусчатка тотчас расцвела многокрасочной прозрачностью и колоритный квартет начал возвышаться над улицами, поднимаясь по дуге оптического явления.

Беспилотные такси блокировали дороги, в воздухе кружили полицейские дроны. По многочисленным экранам усатый сантехник в красной кепке натянуто улыбался, мультяшно играл бровями, глючил, искажался, размазывался, пикселизировался, становился черно-белым. Стиснув зубы в испуганной улыбке, призывал протестующих остановиться. Но все знали, что без людей, заключенных на Ферме Счастья, диктатор слаб как никогда. Осталось лишь проложить путь, взять штурмом его пиксельный замок и достать картридж… Разъяренные бунтари разбивали экраны, забрасывали коктейлями молотова баррикады, бросались на ботов, которые не успевали поразить тазерами всех.

На центральной площади Старого Города женщина, стоя на остове сгоревшего такси, сжимала в крепкой руке древко из настоящего дуба, на котором развевалось знамя, переливающееся флагами всех государств, как когда-то существовавших, так и вымышленных, настолько быстро, что было сложно уловить что-то одно. Ультра Свобода. Платье ее разорванно, грудь обнажена, соски набухли жирными вермильоновыми мазками. К ее босым ногам преданно прильнул мужчина в голубой гавайской рубашке. Синие пальмы принта пиксельной ткани напитывались растровой кровью. Свобода гордо, с одобрением смотрела на раненого соратника. Слева — мальчишка в обносках, с золотым ключом на шее. Оборванец был бледен, истощен, но его большие живые глаза сияли. Позади — человек в цилиндре и маске Гая Фокса скрестил перед собой два кинжала. Рядом — мужчина в мантии высоко поднял обе руки. Правой показывал викторию, а в левой держал инкунабулу. Его кучерявый и усатый, точно иконописный, лик складывался из мудреных декоративных инициалов. Кругом — толпа, вооруженная трубами, битами для лапты, телескопическими дубинками и горящими бутылками. Народ шествовал по месиву из трупов корпоратов, осколков дронов и опрокинутых ботов. Далеко позади, на нестабильной «железной леди» Эйфеля, которая, притягивая к себе фрагменты других достопримечательностей, перестраиваясь в нечто похожее на Вавилонскую башню, тоже развевалось мерцающее знамя Ультра Свободы.

Солнце. Дождь. Радуга.

Увидав над крышами домов виновников торжества, срезающих путь по воздуху, все ликовали. Выкрикивали их имена, подкидывали вверх головные уборы, скандировали благодарности, распаковывали и активировали голограммы, озаряющие небо фальшивыми, но по-настоящему громкими салютами, разноцветными рыбками размером в квартал, многометровыми китайскими драконами.

Красно-оранжево-желто-зелено-голубо-сине-фиолетовый мост, перекинутый дугой через стоэтажки, спускался к радужным трущобам.

Люди, в пестрых одеждах и венках из одуванчиков, осыпали белыми и красными лепестками народных героев, спускающихся по световому мосту. Пожилая женщина предлагала каравай на подносе, устеленном рушником. Экто отломил кусочек пышного хлеба, макнул в солонку. Остальные последовали его примеру. Сома угостила и Ряпушку. Та, довольно фыркнув, забрала лакомство губами с ладони.

Всем гетто провожали квартет к зеленым равнинам, распевая народные песни под аккомпанемент мальчишки дутариста. Заметив, как юный музыкант глядит на велосипед, Сома спешилась, поставила радиобайк на подножку. Все остановились, затихла музыка.

— Нравится?

Юный музыкант оголтело закивал.

— Дарю! Береги его.

Мальчишка открыл рот, выкатил счастливые глаза, припал на колено, протянул Соме свой музыкальный инструмент. Когда девочка приняла ответный подарок, вскочил на велосипед и принялся кататься кругом. Экто отдал самокат случайному мужику. Ковбой спрыгнул с лошади, прошептал что-то ей на ухо, похлопал по спине. Ряпушка проржалась и ушла в поле, где ее уже заждалась корова-карта.

Люди в слезах радости обнимали героев, пожимали им руки, салютовали лепестками. Были слишком заняты проводами. Никто и не заметил, как лошадь и корова обрели человеческий облик и, взявшись за руки, точно пара ангелов, воспарили над бескрайней зеленью, а после растворились в лучах солнца…

Оставшись втроем, долго шли по зеленым равнинам.

Внешний мир… Нейронекроз.

Опасное, по нынешним меркам, место.

Время здесь — идет.

С каждым годом — всё быстрее и быстрее.

Но это настоящий мир.

Наш мир.

Сома тихонько фальшивила на двух струнах.

— Космо?

— …

— Я тут подумала…

— Говори, Сома.

— Напишешь мне письмо?

— Письмо?

— Да. Все ли хорошо, как ты там добрался, как кошка, и так далее… Я долго это все обдумывала. Передай моей пробабке. Я так прикинула… Ей в твоем времени лет двадцать должно быть. Она тогда на севере Чикаго, в деревушке Уиннетка, жила.

— Север Чикаго, Уиннетка.

— Да. Точного адреса не знаю, но ты наверняка найдешь ее в таверне с видом на озеро. Она официанткой работала. Дорин. Ну, то есть работает…

— Север Чикаго, Уиннетка, таверна с видом на озеро, официантка Дорин.

— Да. Скажи, чтобы передала письмо своей внучке и поручила ей подарить своей дочке на тринадцатилетие. То есть мне. Ну, ты понял. Кажется, все правильно придумала…

— Хорошо, напарник. Сделаю.

— Спасибо.

— Пока не за что.

— Все равно спасибо.

— Пожалуйста…

— Кстати… Бабуля рассказывала, что мой прадед был ковбоем из Юты. Прям как ты.

— Хм…

— Далеко еще? Эх… Зря велосипед отдала. Ноги уже гудят. Сколько лет мы уже идем?

— Ты бы здесь не проехала. Да и, сдается мне, пришли. Вот. Этот дом.

Космо указал на двухэтажные руины.

Забравшись в остов здания, втроем расчистили машину, замаскированную мусором и ветками.

Пыльный, слегка замшелый «делориан» весело пропиликал и с шипением открыл свои «крылья чайки».

— Ну и какой пароль?

Сома, подбоченясь, уставилась на Экто. Тот хитро улыбнулся, залез в кабину, включил консоль, выдвинул клавиатуру… Девочка и ковбой, склонившись, с любопытством смотрели на миниатюрный зеленый кинескоп. Над долгой полоской загрузки веселый мальчишка показывал большой палец. Наконец, экран вспыхнул красным, мальчик испуганно замахал руками над мигающим курсором.

— Ну вы даете, ребята…

— Да.

— А что я? Чего ты сразу на меня смотришь? Сам тоже тыкал кнопки.

— И сколько раз вы ввели неверный пароль?

— Много…

— У меня был стопудовый вариант! А он меня остановил, когда этот электронный тупица испугался и покраснел.

— Тысяча попыток, ребята. Я бы вообще не ставил ограничения, но это максимум. Осталась одна… Девятьсот девяносто девять неверных паролей, ребята.

— У меня был стопудовый тысячный вариант!

— И какой?

— Девочка и ковбой!

— Ах-ха-ха-ха! Почти угадала…

Экто шустро набрал «СOSMOSOMAULTRACONSUMPTIONISOMNOSOCIETAMEGAECTONEURONECROSIS»…

Сома и Космо переглянулись и одновременно взорвались хохотом.

— Космо!

Кричал Космо, колотя ладонью о крышу авто.

— Сома!

Визжала Сома, упав от смеха.

— Ультра!

— Ультра!

— Кон!

— Су!

— Пти!

— О!

— О!

— О-о-о-о!

— О-о-о-о-о!

Они уже вдвоем выплясывали на капоте что-то похожее на… Диско. Ноги, как заведенные, синхронно двигались в энергичном танце.

— Ни!

— Ни-ни-ни!

— Со-о-о-о-о!

— Мно-о-о-о-о!

— Соси!

— Соси эй-та!

— Мега!

— Мега!

— Мега-мега-мега-дэнс!

Кругом стемнело, над машиной навис огромный зеркальный шар. Лучи прожекторов разбивались о вертящуюся диско-сферу, рассыпаясь радужными зайчиками. Капот растянулся в большой серебристый танцпол. Сома наяривала на дутаре, точно на электрогитаре.

— Консумптионис! Сомно! Соcиета! Мега!

— Консумптионис! Сомно! Соcиета! Мега!

— Экто!

— Экто кул!

— Экто!

— Экто ку-у-у-ул!

— Нейро!

— Нейро кул!

— Нейро!

— Некро ку-у-у-л!

— Нейронекро-о-о-оз!

— Нейронекроз-з-з-з-з-з-з!

— Девочка и ковбой спасают мир!

— И возвращаются домой!

Они застыли в финальном пируэте, устремив указательные пальцы в небо.

Голубое небо.

Кучевые облака клубились в перейдолической иллюзии, напоминая пучеглазого монобровного старика с «шипами свободы» на голове и не менее пучеглазого мальчишку с губами бантиком.

Небесный старик и его облачный внук проводили летящий «делориан» кучевым взглядом. Когда машина времени с оглушительным хлопком исчезла, встрепенулись птицы.

Огромная стая роилась, создавая замысловатые фигуры.

Пингвин, кит, ворон, бублик, бесконечность…

Мурмурация разбилась на части, которые на мгновение приняли форму букв, написав в воздухе финальное слово.

КОНЕЦ