Майтак вышел к подножию Тилин-тико намного позже, чем собирался. Всему виною память: тому, кто проводил своё пятидесятое лето, не стоит всецело полагаться на неё. Для юноши Сизый лес был забавой, местом для игр с друзьями и любовных встреч, но тридцать лет спустя он явился тёмной, густой чащей, первым препятствием на пути. Майтак был уверен, что оставит последние дубы за спиной ещё до того, как Светило коснётся игольчатого пика, называемого Главой, но застал лишь румяные отблески на склонах Тилин-тико, Белой горы. Даже дух перевести некогда.

Копьё, лук, колчан со стрелами, вязанка хвороста, узелок с припасам – сложно поверить, что всё это могло уместиться на одной спине. Майтак почувствовал себя моложе на добрый десяток лет, когда избавился от этого груза, и только колени предательски щёлкали, пока он занимался костром.

И снова лес огласил протяжный, пробирающий до самых кишок вой.

– Шестнадцать. Нет, ну вот на что они надеются? – спросил Майтак у стройного юноши, как раз подсевшего к робкому огоньку. – Что я свернусь клубком и помру от страха, а ты растворишься в воздухе?

Юноша, казалось, был не расположен к беседе, его занимал только огонь: он следил за ним не мигая, будто за танцем возлюбленной. Юноша, как и его отец, был высок, хорош собой, носил длинные волосы до плеч, брил виски и обводил глаза угольной краской, так что каряя радужка будто бы сливалась со зрачком, а взгляд затягивал в бездну.

– Нет, сын, мы никуда не уйдём, но и костёр нам, увы, не поможет. Спросишь, зачем же тогда я тащил весь этот хворост? Ну не сидеть же нам в темноте!

Майтак почти не лукавил. Преследуй их только волки, огонь, его свет и жар – могли бы их отогнать, но Вожака, того, кто поставлен Старцем над ними, алыми цветами не напугаешь. И всё же Майтак в тайне надеялся на огонь, как надеялись его предки с тех пор, как научились высекать искры кремнём и кресалом.

– Помнишь, я рассказывал тебе о своей юности: о южном море, странствиях и приключениях? Так вот – забудь, всё это ложь от начала до конца. Я вырос здесь, в большой, но совсем не дружной семье. Нас было шестеро кукушат, брошенных родителями, взращённых великим шаманом Тилин-тико, Старцем Горы. Я был самым старшим: первым испытан, признан негодным и изгнан в долину – к слабакам, как любил говорить Отец. Это задумывалось как наказание, но не помню ни дня, чтобы пожалел о своём провале. Иначе я бы никогда не узнал, что такое настоящая дружба, любовь, семья. Всё идёт к тому, что скоро я снова встречу братьев и сестру, но совсем не рад этому. Ну, может, только Айтлин… немножко.

Айтлин… Его младшая сестра – тощая тринадцатилетняя девчонка, угловатая, вечно хмурая и совсем не красивая, но стойкая, честная и добрая – единственная от кого Майтак не ждал удара в спину. Старец воспитывал их в вечном соперничестве и недоверии. Айтлин была его любимицей и единственной, кого он не смог сломать. Не может быть, чтобы она оказалась в волчьей шкуре. Эшке? Люка? Танзир? Любой из них, любой из прочих – мало ли кого Старец вырастил за эти годы. Вырастил и погубил.

Волки пришли, когда ночь плотным коконом охватила Майтака и его костерок. Шорох подлеска, недовольное ворчание, вспышки горящих глаз – серые будто появились сразу со всех сторон, но на свет вышел только один. Наверное, хороший знак.

– Не тревожься, сын, это ко мне, – сказал Майтак, когда молодой воин подскочил на ноги, озираясь по сторонам в поисках оружия. И добавил уже волку: – Я пришёл за Старцем Горы, с тобой у меня распрей нет.

В ответном оскале была одна лишь насмешка. Взгляды человека и уже не человека встретились – и предчувствие не обмануло Майтака, он узнал поселившегося в волке.

– Нари. Ну здравствуй, брат. Вот мы снова с тобой у костра – как в старые добрые, помнишь?

Сказать по-правде, Майтак и сам не мог этим похвастаться. Столько воды с тех пор утекло, столько листьев распустилось и опало. Но в прошлой жизни они и правда по нескольку раз в год спускались вшестером в Сизый лес, охотились, задирали друг друга, дурачились, а потом собирались у костра и пускали по кругу чашу с медовухой. Они пьянели, смеялись, травили байки и даже (о, ужас!) ругали Наставника, свою клятую жизнь и мечтали о побеге. Так они притворялись семьёй. Нари был самым младшим и засыпал после пары глотков, Майтак его почти не помнил. Зато волк, кажется, прекрасно помнил его.

Прыжок сквозь огонь был так стремителен, что будь Нари чуть точнее, как тут же бы всё и закончилось. Но звериный страх перед жалящим пламенем уже успел проникнуть в человеческую душу, заставил прыгнуть выше, чем нужно – лишь бы не подпалить себе шкуру. Так Майтак избежал смерти в первый, но далеко не последний раз в этот вечер. Он откатился в сторону, а через мгновение уже стоял и сжимал в руках копьё, так и рвавшееся искупаться в чужой крови, но и Нари был уже давно не щенок. Ночь наполнилась криками и рычанием, ненавистью и яростью, презрением к смерти и пляской под руку с ней; и кровь обоих – волка и человека – напоила жадных духов, поселившихся на склонах Тилин-тико.

Когда Майтак пришёл наконец в себя, он смеялся. Правая штанина намокла от крови, рукам не хватало силы, чтобы держать копьё, и каждый вдох словно раздувал проглоченные в пылу схватки угли. Но смех – безумный, отвратительный хохот – никак не смолкал. Он справился: первое испытание позади. Нари лежал с раной в боку и из последних сил надувал кровавые пузыри, а остальные волки ушли – без вожака это всё сразу стало не их дело.

– Что же ты наделал, дурачок, – прошептал Майтак, когда снова стал хозяином своему телу. – Он ведь и мне предлагал эту шкуру. Последний шанс, чтобы остаться. Ты должен был уйти. Как я…

***

Что заставляет нас двигаться вперёд? Мечты, надежды, вера. А если надежды на успех почти не осталось, мечты кажутся глупой пустышкой, а вера потеряна десятилетия назад? Тогда всё повисает на тонкой ниточке – главной черте характера, которая, если воля твоя сильна, будет тянуть вперёд, пока не истончится, не порвётся.

У Майтака такой чертой было упрямство. Волк не просто разодрал его ногу – к этому он был готов: особой настойкой унял боль, мазью и повязкой остановил кровотечение. Нет, Нари порвал сухожилия под коленом, превратив ногу в бесполезный кусок мяса. Колодки из веток немного помогали держать равновесие, а копьё внезапно превратилось в посох, но всё равно простая ходьба забирала столько сил, что только гигантских размеров упрямство заставляло Майтака хотя бы делать вид, что он ещё движется к цели.

– Наверное, я тебя плохо воспитал, – сказал он юноше, легко ступавшему рядом. – Иначе ты обязательно подставил бы плечо старому больному отцу.

Юноша позволил себе лишь легкую улыбку, пока высматривал кого-то в безоблачном небе.

– Рано. Ещё сотня-другая шагов, прежде чем он вернётся, – проворчал Майтак.

И оказался прав: сокол завёл хоровод у них над головами ближе к полудню. Но напрасно Майтак вскидывал руку и звал товарища, которого отпустил на охоту вчера ещё засветло. Возможно, что тот обиделся: Майтак ведь ничего не говорил ему про волков, а наоборот, старательно делал вид, что собирается просто скоротать вечерок у костра. Но оставь он сокола при себе, тот наверняка кинулся бы в драку, а какой с него ночью помощник? Однако крики птицы были слишком тревожными, не походили на обиду. Сокол видел близкую опасность и предупреждал о ней.

– Ну и что ты хочешь, чтобы я сделал? Взлетел?

Вариантов и правда было немного. Узкая тропка, усеянная мелкими камешками, виток за витком неспешно стягивала крутые склоны, плясала у края бездны. Майтак мог либо ждать, либо идти. Первое было, пожалуй, умнее, но упрямство тащило его вперёд ковыляющей походкой раненого барана.

Они ждали за очередным поворотом, на пятачке, отвоёванном у горы временем и ветрами и заботливо накрытом каменным карнизом. Ждали, расположившись со всеми удобствами, болтали в полный голос и резались в кости. Десяток горцев мог позволить себе не бояться никого, а тем более хромого старика из долины. Его даже не сразу заметили, а встретившийся с ним глазами косматый детина плаще из медвежьей шкуры просто кивнул, как доброму знакомому. Они поднимались нехотя, с ленцой, как батраки после обеда, и не собрали кости, рассчитывая в скором времени продолжить игру. Даже вскинутый лук и стрела, наложенная на тетиву, не заставили их волноваться.

– Да брось, Май, – сказал всё тот же детина, явно главный в группе. – Ну скольких ты успеешь подстрелить? Двоих, если очень повезёт, а потом мы швырнём тебя в пропасть.

– Танзир, – теперь и Майтак узнал горца. – Ты тут за главного?

– Да, братишка, – Танзир усмехнулся и вытащил из под плаща ожерелье из звериных клыков. – И тут, и там, и всюду, где люди ещё не превратились в травоядных. Удивлён? Знаю, все мы думали, что это будет Эшке, но после твоего… ухода я резко пошёл в рост.

– А наши братья?

Танзир погрустнел, будто бы даже смущённо развёл руками.

– Я этого не хотел, но вождём становится сильнейший.

Ну конечно. Очередная убогая истина, как и все, что вдалбливал в них Наставник – или ты первый, или тебе незачем жить. Майтак не осуждал братоубийцу: в конце концов их не роднило ничего, кроме слов, да он и сам недавно лишил названного брата жизни – того, что от неё осталось. Но память упрямо подбрасывала образы самого весёлого, озорного мальчугана на свете, устраивавшего одну каверзу за другой и вечно путавшегося под ногами у старших. И вот три дня назад он привёл ораву насильников и убийц в спящую деревню, в его, Майтака, дом, а теперь встречает его с улыбкой и сталью в руке.

– Но зато с Айтлин всё в порядке – видел её вчера на закате.

– Знаю, она ждёт меня впереди.

Танзир расхохотался. Его спутники всё с большим беспокойством поглядывали на вождя: его добродушие никак не вязалось с их целью. Четверо достали луки и теперь хмуро переминались с ноги на ногу в ожидании приказа. Майтак против своей воли даже почувствовал, что польщён таким количеством смертоносного железа, направленным в его сердце. Похоже, личное знакомство с вождём подняло его статус в их глазах.

– Ох, Май… Я скучал по тебе, брат. По этой твоей неистребимой уверенности, что никто тебе не указ. Не скажешь, зачем ты вернулся? А то Отец всё так же скуп на подробности.

О, Майтак многое хотел бы ему сказать. А лучше – пусть объяснил бы юноша, ставший по милости горцев бестелесным духом, что стоял сейчас в шаге от Танзира, сжимая кулаки и стараясь прожечь в нём дыру яростным взглядом. Но если горцы были копьём, что нанесло удар, то Танзир – всего лишь рука, державшая его. Поплатиться должен был тот, кто направлял эту руку.

– Обойдёшься. Тебе приказали остановить меня – чего же больше? Слуге незачем знать резоны господина.

Танзир едва успел остановить своих горцев, разом вскинувших луки, только его окрик сохранил наглецу жизнь. Майтак вёл очень опасную игру, но он верил, что его не прикончили сразу не потому, что Танзир в самом деле соскучился. Вождь горцев знал о трёх испытаниях не хуже претендента.

– Я чту Старца Горы, – спокойно сказал Танзир. – Он силён – он заслужил это. А ты? Что за безумие заставляет тебя думать, будто ты в силах занять его место? Ты одолел Вожака, но половина моих воинов тоже справилась бы, а не меньше дюжины – куда как лучше тебя. Может, у тебя наконец открылся дар? Так яви нам своих великих духов, шаман. Докажи, что пришло твоё время.

Всё верно: сила, мудрость и хитрость – именно в такой последовательности. Три испытания, которые должен пройти шаман, решивший, что готов стать новым хозяином Облачного чертога. Этот порядок был не в силах нарушить даже Старец Горы, иначе прослыл бы трусом, а трусы здесь не в чести.

– Почему-то все сегодня ждут от меня чудес, – пожаловался Майтак. – Но я что-то не в настроении метать молнии из ладоней и летать на призрачных крыльях, прости.

– Тогда на что ты рассчитываешь?

– Что не только я хочу перемен. Что мы способны… оставить прошлое в прошлом. Что мы сможем договориться.

И начался торг.

***

Весь оставшийся день Майтак ковылял по серпантину в одиночестве. Сын на него обиделся и ушёл далеко вперёд, а сокол парил высоко под облаками, откуда время от времени долетал его неодобрительный клёкот. Майтак и сам хотел бы быть молодым, здоровым, умелым воином, который с лёгкостью справился бы с десятком горцев, но это сюжет для песен и легенд, а раненому старику приходилось тщательно выбирать цели для мести. Ему бы просто до Облачного чертога дойти.

Танзир за проход запросил много – много больше, чем имел сейчас. Право самому выбирать когда и на кого совершать набеги, пожизненную власть, право назначить преемника. Майтак так и не понял, верит ли вождь хоть немного в его успех, или он не боится наказания как раз потому, что Старец легко одолеет нерадивого ученика, а значит, не слишком рассердится. Кто знает… Танзир азартный игрок в кости, наверняка, ему приходилось делать ставки и с меньшими шансами на успех. Майтак ненавидел себя, когда жал руку одному из убийц его сына, но Старца Горы он ненавидел больше.

А ещё он забыл, что вечер в горах – штука весьма условная, и подкравшиеся сумерки стремительным рывком переросли в ночь. Майтак совсем выбился из сил, но просто сесть у края тропы означало покончить с собой не самым приятным образом. Любой подвернувшийся под ногу камень мог справиться с этим намного быстрее, потому как Луна своим вниманием не баловала. Но только лунные дороги на озёрной глади кажутся уходящими в бесконечность, а обычные, пусть и не торопясь, но обязательно куда-нибудь приводят.

Майтака чуть не сдуло в бездну, когда он наконец добрался до Локтя – нижней вершины, практически плоской, сорок шагов в ширину, истоптанной им вдоль, поперёк и под всевозможными углами. Отсюда в три стороны на заре открывался потрясающий вид и казалось, что можно разглядеть даже Чертоги Бессмертных. С четвёртой же стороны, в боку Тилин-тико зияла рваная рана, за которой пряталась сеть узких пещер, служившая домом для воспитанников Старца. Сходство теперь было тем поразительнее, что из пореза сочился тусклый рыжеватый свет с медными отблесками.

Айтлин сидела скрестив ноги у их старого очага в окружении порхающих мотыльков, аромата тушёного мяса, табачного дыма, кольцами вытекавшего из резной трубки, и невесёлых дум, тонкими росчерками морщин разбежавшихся по её лицу. Красавицей она так и не стала, прошедшие годы, казалось, ещё больше заострили скулы и сузили глаза, вытянули жилы на худых руках; забрали из волос последние краски, так что «белоголовой» её мог назвать даже тот, кто не знал имени. Но при этом Айтлин выглядела крепкой как камень, а взгляд своей остротой мог нарезать душу на тонкие ломтики не хуже, чем мясо – точёный клинок.

– А ты не торопился, – сказала она, выпустив колечко ему навстречу.

– Ну прости, что заставил ждать.

– Ничего. Я ждала намного дольше, чем ты думаешь. Садись поближе к огню – я задницей чувствую, как дрожит камень у тебя под ногами.

Майтак не собирался спорить – он действительно замёрз. И от угощения отказываться не стал. Он был в таком состоянии, что Айтлин могла покончить с ним в любой момент, но если уж умирать, то лучше сытым и желательно во сне. Сын устроился рядом и с кислой миной смотрел на отца, пока тот пережёвывал одуряюще вкусную козлятину и обжигал подливкой губы.

– Ох, Май… – протянула Айтлин, когда он насытился и, морщась от боли, вытянул ноги у костра. – Высоко же ты забрался, чтобы сгинуть. Прямо как лосось, что идёт на нерест против течения горных рек. Но рыба умрёт, дав жизнь десяткам других, а ты? Какую ты выдумал себе причину?

Майтак не видел смысла скрывать.

– Мой сын погиб при последнем набеге.

– Знаю, – кивнула Айтлин в ответ.

– Знаешь?! И всё равно спрашиваешь?

– Спрашиваю. Потому что там, в деревне, Танзир потерял восьмерых, а девятый, заколовший твоего сына, погиб здесь, от ран. Спрашиваю, потому что у тебя ещё двое сыновей, две дочери и четверо внуков. Уверена, они предпочли бы видеть тебя рядом, живым, а не выдумывать сказки о самоубийственном походе к Облачному чертогу. И наконец, потому что убивший Старца Горы сам должен стать им, а нет никого, кто хуже тебя подходил бы на это место.

Айтлин говорила ровным, скучающим голосом, не забывая то и дело затягиваться от своей трубки. Она, кажется, вовсе и не хотела обидеть непутёвого брата, но её никогда не знавшая узды откровенность, как и тридцать лет назад, была способна растоптать в пыль любого.

– Я одолел Нари, договорился с Танзиром. Бьюсь об заклад, Отец и такого не ожидал. Мне осталось лишь пройти тебя для встречи с ним.

– Пройти? – Айтлин закашлялась, подавившись смехом. – Пройти? Ты сам-то понял, что сказал? Ой, не могу! Пройти… Да утром ты не сможешь даже ползать!

Она была права, и Майтак не обижался, но с удовольствием слушал переливчатый смех, яркой иволгой кружившийся по пещере. Смотрел, как вьются и пляшут тени на стенах, увлечённые настроением хозяйки: хищные ястребы и хохлатые свиристели, волки, медведи, олени и даже одна росомаха – впечатляющее собрание духов.

– Даже если бы ты добрался до Наставника, что бы ты ему сделал? Ты, который за всю жизнь не связал ни единого духа?

– Ну, один, как видишь, со мной, – он кивнул в сторону сына, – и больше моего желает поквитаться.

В пасмурном небе и в ободранных ветром деревьях бывает больше радости и веселья, чем было в улыбке, которой одарила его Айтлин.

– Ох, Май…

– К тому же, – перебил её Майтак, – я совсем не хочу становиться Старцем Горы. Тем более, что есть шаман давно заслуживший это право. Нет, подожди, – добавил он, видя, что Айтлин собирается возражать. – Послушай: сколько он уже правит, словно какой-то царь? Много дольше обычного срока, если верить тому, чему он сам же нас и учил. Он давно должен был оставить преемника, так почему же медлит? Ты готова, обучена, ты на пике сил – я тот ещё шаман, но вижу, как огромна твоя тень. Если мы выступим вместе, то я отвлеку его, а ты нанесёшь удар, которого он не ждёт. Ты должна стать хозяйкой Облачного чертога, ты – и никто больше! Я уже просил однажды, но тогда ты осталась; теперь прошу снова – пойдём со мной. Пойдём со мной, Айти!

Айтлин молчала так долго, что Майтак растерял весь свой пыл. Он слишком устал, а слова – это были последние угли упрямства, ещё недавно пылавшего в нём. Теперь, когда он бросил их в чужой огонь, исчезла и сила, не дававшая ему провалиться в манящие сны. Духи Айтлин по мановению её руки могли в любой момент остановить его сердце. Так чего тогда переживать?

– Ты всё такой же, – сказала она наконец. – Всё-то у тебя просто… Но я должна подумать. Ложись спать, Май, ты получишь ответ утром. Если проснёшься.

 

Но утром его разбудил соколиный клёкот. Майтаку как раз снилось, как он с сыновьями впервые пошёл на охоту, взяв с собой и подросшего сокола. Поэтому клёкот он поначалу принял за боевой клич птицы, заметившей утку, и понял свою ошибку, только когда потерявший терпение сокол цапнул его за палец.

– Ай! Аравак! Ты чего?

Сокол повторил, но понятнее не стало. В пещере, кроме них, никого не было. Пропал и котелок, из которого Майтак вчера угощался, а угли давно погасли. Раненая нога почти не болела, перетянутая свежей повязкой со знакомым серным запахом. Ещё Айтлин оставил ему небольшой свёрток с сыром и лепёшкой и послание, выведенное мелом на противоположной стене.

Май! Мой ответ «нет». Пусть Старец катиться в бездну, пусть объявит на меня охоту, мне плевать. Я должна была подыграть тебе, привести к Отцу и заколоть у него на глазах. Но я не могу. Целую жизнь спустя ты значишь для меня намного больше, чем я готова признать. Прощай, брат. Ты был прав: я должна была уйти вместе с тобой. Мы все должны были.

– Давно она ушла? – спросил Майтак то ли у Аравака, то ли у духа, стоявшего у входа в пещеру. Никто не ответил.

Наверное, он должен был радоваться: сила, мудрость, а теперь вот и хитрость – всё прошёл. Айтлин, уверенная, что он так ничего и не понял и за тридцать лет совсем не изменился, больше не стоит на пути. Хотел бы он оставаться всё тем же мальчишкой, который не видит кинжалов, спрятанных за спиной, но главное, что таким хотела его видеть младшая сестрёнка, а увидев, проявила лучшее, что в ней есть. За такое коварство даже Отец похвалил бы.

***

Облачный чертог находился не на третьей вершине Тилин-тико, как считали в долине. Глава представляла собой отвесную скалу, взобраться на которую под силу разве что горным козлам, да и то только самым отчаянным. Старец жил немногим выше второй вершины – Плеча, –  в пещере, к которой вела лестница на шестнадцать ступеней, вырубленная прямо в белокаменной «шее». У её подножия и остановился Майтак на исходе дня, тяжело опираясь на копьё.

Он всё никак не мог надышаться непривычно пустым, холодным воздухом и надеялся, что не придётся кричать на всю округу, словно какой-нибудь бестолковый герой из пошлой легенды про дракона и похищенную деву. Но вот качнулся полог из звериных шкур, и Старец Горы вышел встречать нерадивого сына.

Время подобно хищной птице – все мы её добыча, у всех она забирает силу, стать и красоту. Но, кажется, Господина Тилин-тико она лишь задела одним крылом. Его лицо иссохло и покрылось пятнами, единственную руку, сжимавшую резной посох, изрезали стебли лиловых вен, но шаг его был всё также твёрд, спина прямее молодых дубов, а голос, казалось, мог вызывать обвалы.

– Видят предки, странный же ты избрал способ, чтобы отправиться к ним! За последние два дня ты убивал, искушал, предавал – делал всё то, что когда-то отверг. И всё это, чтобы заставить меня возиться с твоим трупом?

– Рад, что тебе весело, Наставник, но я пока не готов умереть.

– Тогда убирайся! – взревел Старец, грохнув посохом о камень. – Здесь обитель мёртвых душ, и они не потерпят слабака, не потерпят того, кто не способен накинуть на них ярмо. Где твои духи, шаман?

Последнее слово – издёвка, но Майтаку было всё равно, он и не ждал объятий. Только кивнул на юношу, который, не таясь, поднимался по ступеням с боевым топором в руке.

– Я привёл сына, и он жаждет познакомиться с тобой.

Старец в ответ плюнул себе под ноги. Его защищали десятки, а может, уже сотни душ. Многие были связаны кровью, а остальных держали в узде многочисленные тотемы, сплетенные из ветвей, шерсти медведей и волков, совиных перьев и тайных слов. Майтак помнил, как они смотрели на него со стен пещеры – смотрели, как ему казалось, с обречённостью рабов. Помня эти взгляды, он никогда даже не пытался связывать духов, потому и прослыл слабаком.

– Ты безумен, – сказал Старец, выразительно постучав посохом себе по лбу. – Здесь никого нет, кроме нас двоих, а то, что ты видишь – порождение боли и горя, повредивших твой рассудок.

Майтак и не подумал спорить. В конце концов, он тоже шаман и способен отличить духа от наваждения. Когда юноша резко обернулся, взгляды отца и сына встретились: один полный вины и печали, другой – обиды и растерянности. Миг – и юноша сгорел в лучах заката.

– Зачем ты убил его?

– Безумец… Что ты несёшь? Твоего сына убили горцы Танзира, потому что он был слаб.

– Я ушёл далеко, – сказал Майтак, словно не расслышал ответ. – Ушёл за Сизый лес, за реку, к Горьким озёрам. Горцы никогда не заходили так далеко, не в таком числе. Ты отдал прямой приказ.

– И зачем мне это? Зачем мне вообще вспоминать о неблагодарном глупце, отвергнувшем мой путь? Сбежавшем, как побитый пёс. Решившем, что может сам управлять своей судьбой – без моей защиты, без помощи – сам и только сам. Думаешь, стал бы я охотиться за твоим щенком?

– Аравак! – крикнул Майтак так, что Старец отшатнулся.

– Что?

– Его звали Аравак. И его время пришло.

Сокол с боевым кличем спикировал над головой пока ещё Господина Тилин-тико. Полог не смог сдержать птицу, одержимую духом мести. Из пещеры донёсся грохот разбиваемых тотемов, гора завыла и покачнулась. Старец Горы был великим шаманом, как и всякий принимавший этот титул до него. Но нет такой силы, что устояла бы против сотни озлобленных духов, разом сорвавшихся с цепи. Он бился как барс, его голос и правда срывал камни со склонов, никто не продержался бы дольше. Но всё было кончено, когда Майтак досчитал до тридцати. Потом духи закружились сверкающим смерчем и золотой стрелой вонзились в небеса.

Истерзанный старик был ещё жив, когда Майтак, поминая предков и бездну на каждой ступени, поднялся ко входу в Чертог.

– Сокол… Как? Я не… не было связи…

– Мы договорились. Знал, что так можно?

Старик едва заметно качнул головой.

– Я видел лишь… один путь.

– И проиграл.

Умирающий вдруг зашёлся кровавым кашлем, застонал, сотрясаясь всем телом. Не сразу Майтак понял, что на пороге вечности его разбирает смех.

– Ты клялся… не вернёшься… но ты здесь… И я проиграл?

– Что ты несёшь, забери тебя бездна?

Забыв про боль, Майтак опустился на колени, впился взглядом в уже начавшие тускнеть глаза Наставника. Не удержался, схватил его и встряхнул.

– Эй! Посмотри на меня! Что ты сейчас сказал?!

– Ох, Май…

 

Майтак просидел на ступенях всю ночь. Ветер выл, словно верный пёс, потерявший хозяина, обречённый на холод и голодную смерть. Но холод не касался одинокого шамана, на коленях которого покоился отнятый у мертвеца посох. Его вырезал многие поколения назад самый первый Старец Горы из ветки самого первого дуба, выросшего в месте, что зовётся теперь Сизый лес. Посох хранил в себе жар тысяч разведённых костров, и владевший им мог не боятся холода и лихорадки. Но несмотря на это, Майтака то и дело охватывала дрожь, а руки покрывались гусиной кожей. Посох не мог защитить шамана от мыслей, от той бездны, что таилась за ними. Последним испытанием была не Айтлин и даже не Наставник с его отравленной истиной. Последним был сам Майтак и пошатнувшаяся вера в себя.

Когда Светило наконец выглянула из своей засады в Сизом лесу, на ступенях сидело уже двое. Юноша щурился на свет и отчаянно сражался с зевотой.

– Как там? – спросил Майтак.

– Пустовато, – пожал плечами Аравак. – Сокол погиб, увы. А другие ушли – очень долго это ждали. Некоторые обещали вернуться.

– А ты?

– А мне тут нравится: рано темнеет, поздно светает – высплюсь наконец. А красота вокруг… Ты только глянь – дух захватывает!

Майтак понял, что улыбается, и облегчённо вздохнул: его сын снова был с ним.

– Они скоро придут, – напомнил Аравак. – Танзир и его горцы. Уже придумал, что им сказать?

– О, да! – сказал Старец Горы и встал, опершись на посох. – Теперь я снова вижу путь.