Сегодня Марка закопала Бармилку.

Бармилка – кукла. Как Барби, только ненастоящая. Отец привёз её из города в позапрошлом году, когда ездил за какими-то запчастями для машины.

Марка родителей достала в тот год: ныла и ныла, хотела настоящую Барби. Марку любили и баловали, и вот одним солнечным воскресным днём отец вернулся с неказистой зелёной коробкой. Девочка-кукла с огромными синими глазами была лишь слегка похожа на настоящую, на ту, что всё время показывали по телевизору, а серая этикетка сбоку и вовсе равнодушно сообщала, что куклу зовут Людмила. Марка хотела было обидеться на родителей, но потом поняла: такой всё равно ни у кого нет, да тут же и передумала расстраиваться.

Только Людмила звучало как-то слишком обыденно в отличие от Барби. Вот и получилась – Бармилка. Ну а что, Марку-то тоже не Маркой, а Маринкой зовут, если по-правильному. Но то по-правильному, а когда правильно – всегда скучно.

Теперь же Бармилка поистрепалась. Некогда голубое платьице испачкалось, заносилось, и бог бы с ним, с платьицем – постирать можно, но время забрало у куклы роскошные волосы, и самое страшное, один из большущих синих глаз. Люди стареют и умирают, это Марка знала, но, видно, маленькие куклы стареют ещё быстрее. Вот и пришла Бармилкина очередь.

Место под могилку Марка выбрала под ивой, что росла прямо за забором, у покосившегося дровяного сарая.

Ива была старая, огромная, каждое лето её тяжелые ветви с длинными листьями свисали почти до земли. Если пролезть между ними, то можно было попасть в небольшую уютную хижинку. Даже в самый солнечный день там был полумрак, а из земли, словно шерсть у соседского пса на загривке, торчала густая и жёсткая трава.  Здесь всегда странно пахло, но не сыростью, нет; чем-то горьковатым, странным, таким, что сразу и не объяснишь кому другому, но Марке этот запах нравился. Тут, под ивой, у неё даже была своя мебель – стул и стол: кругляши от брёвен, что Марка утащила, когда по осени папка с дядей Витей пилили дрова. На стул пошёл кругляш поменьше, а на стол – здоровенная плашка, Марка с большим трудом докатила её сюда.

Земля копалась туго, мешали корни, и Марка даже чуть порадовалась, что не удалось найти для Бармилки подходящий гроб. Старая кукольная упаковка давно сгинула в печке, в коробку из-под цветных карандашей Бармилка, ясное дело, не поместилась, а следующим доступным вариантом была только обувная. А под такую ещё пойди яму выкопай, устанешь! Так что вместо гроба пришлось Бармилке обойтись маминым клетчатым платком, но Марка предварительно тщательно выстирала его под рукомойником.

Пусть он и не новый, но закапывать нужно в чистом. Так тётка Люба сказала, жена дяди Вити.

Вспомнив её, Марка поморщилась. Тётка Люба толстая и злая, а орёт так, что оглохнуть можно. Марка её боялась; да что там Марка, её все боялись, даже тихий дядя Витя. Только на маму она никогда не повышала голос: всё-таки они с Маркиной мамой – сёстры.

Марка засыпала клетчатый кокон голыми руками. На похоронах каждый должен подойти и кинуть горсточку земли – обычай такой. Правда, сегодня Бармилку закапывала одна Марка, но и ямка небольшая, так что она сама легко справилась, там всего несколько горстей и вышло.

Бармилку было жалко. Пусть и не настоящая Барби, а всё равно Марка к ней привязалась.

Ещё нужен памятник. Но время есть – земля встанет только через год, тогда и памятник можно будет ставить. Хотя год – это же совсем долго, прикинула Марка, Бармилка кукла, может, земля и пораньше справится. Тут рядом, можно хоть каждый день проверять. Спроси кто у Марки, как может земля встать, она бы не ответила, но твёрдо знала – когда увидит, сразу понятно будет. А вот памятник… Памятник подходящий ещё пойди найди, тут уже клетчатым платком не обойдешься.

Про встающую землю Марка услышала от рабочих на кладбище, когда папку и дядю Витю закапывали.

Марка задумчиво пригладила получивший холмик. Прошлым летом, как раз год и прошёл, отец с дядей Витей угорели в бане. Задохлись, как ей авторитетно объяснил Славик, её сосед через три дома.

Славика из детей никто не любил, он был постоянно простужен, удивительно соплив и носил очки с одним заклеенным стеклом, но Марка с ним дружила – ну как дружила, водилась – так говорили у них в посёлке. Всё-таки соседи. Мать Славика называла Марку невестой: «Иди, встречай, невеста твоя идёт!», – Марке это сильно не нравилось, но она лишь вежливо улыбалась.

Скорей бы Олечка росла, подумалось Марке. Сестра всё-таки лучше соседского сопливого мальчишки.

Но Олечке всего год. Маму Марки прошлым летом увезли на красивой глазастой бело-красной машине, – Марка таких машин и не видела никогда, – в город, рожать. В тот год комбинат закрыли, папка уже не работал, но бегал в управление каждый день, звонил в город, тревожился, и эта тревога поневоле тогда передалась и Марке. В один из дней он вернулся весёлый, закричал прямо от калитки:  «Сестра у тебя, Маринка! Сестра! Совсем мне теперь житья не будет в бабском вашем коллективе!», – но Марка видела: отец рад, рад безмерно, и у неё на душе тоже стало внезапно легко и радостно, и даже против скучного имени Маринка она, как обычно это происходило, протестовать не стала.

В тот день вечером с работы в гости зашёл дядя Витя, они с папкой долго пили самогонку, обнимались, орали песни, а потом затеяли топить баню.

Чтобы умереть, некоторым людям стареть вовсе не обязательно, это Марка теперь тоже знала.

 

На следующий день зарядил противный мелкий дождик. И на улицу не выйдешь, и дома сидеть – скукота.

Олечка с ночи раскричалась и успокаиваться не хотела. Мама в такие дни была злая, под руку ей лучше было не попадать – Марка крепко это усвоила, получив как-то пару раз по спине мокрой пелёнкой. Пелёнкой вроде и не больно, но обидно до слёз, и плохие слова так и вертятся на языке.

Такие слова любит тётка Люба, когда на других ругается.

Утром Марка уже сбегала разок под иву: там всё было по-прежнему, только темно и мокро. Конечно же, земля не встала – рано, но проверить-то ей всё равно хотелось.

После обеда дождь перестал, небо ничуть не посветлело, но хоть вода за шиворот не льёт – у Марки плащ был старенький, без капюшона – и она с облегчением выскользнула из тяжёлой летней духоты деревянного дома.

Под ивой ничего не изменилось, и Марка совсем было уже собралась бежать к Славику, когда появился кот.

Он был странным – таких Марка раньше не встречала, – двухцветным, чёрно-белым, причем граница между цветами проходила ровно посередине, через мордочку и далее, по спине. Словно кто-то взял две половинки от разных зверей, да и слепил в одного. Марка пригляделась – даже хвост по всей длине слева был белым, а справа – чёрным.

И глаза разные, на белой половине – голубой, красивый, а на чёрной больной какой-то, белёсый и выпученный. Больше другого раза в два, не глаз даже, а мутный шар. И зрачка не видно.

Кот этот вывернулся откуда-то из-за ствола ивы, подошёл к могилке, где Бармилка была закопана, и сел, поставив лапы рядышком одна к другой. Здоровый глаз зажмурил, а больной, видимо, и вовсе у него уже не закрывался.

– Привет, – сказала Марка, – можно, поглажу?

Кот открыл глаз и вдруг кивнул, совсем по-человечески. И голову чуть нагнул, давай, мол. Марка так с протянутой рукой и застыла от удивления.

Животных у них не было, кур только держали, да и тех, как папка помер – задохся, – за последний год съели всех. Но кошка была у Славика, и то, что коты никогда не кивают в ответ на вопрос, Марка знала точно.

Она осторожно провела ладонью по голове кота. Тот не стал бодаться, как это всегда делала кошка Славика, когда напрашивалась на ласку – наоборот, словно застыл в напряжении. Марка настаивать не стала и руку убрала.

– Ты чей? И что здесь делаешь? – спросила она. – Меня Марка зовут. А тебя?

Кот внимательно посмотрел на неё и вздохнул – так вздыхала Клавдия Степановна, их учительница, когда Марка говорила какую-нибудь глупость. Марка зачастую делала это специально, и совсем не для того, чтобы Клавдия Степановну расстроить; просто правильные слова на то и правильные, чтобы скучными быть, а глупости – всегда смешные, какую ни ляпни.

Марка наклонила голову. Так вздыхать обычные коты тоже вроде как не должны, но это и впрямь был очень странный кот.

Потому что, как оказалось, он умел не только вздыхать и кивать, а ещё и разговаривать.

Когда в голове зазвучал голос, она от неожиданности вскочила со стула-кругляша, на котором сидела. Нога заскользила, и Марка тут же неуклюже шлёпнулась на мокрую землю.

– У меня нет имени, – голос был глухой, но отчетливый, как будто бы говорящий находился за какой-то невидимой преградой от Марки. Кот не отводил взгляда от её лица; зрачок в здоровом глазу расширился из тоненькой чёрточки в полный круг, затопив глаз полностью, отчего тот сразу же поменял цвет с голубого на чёрный. – Только люди дают всему имена, потому что живут в воображаемом мире, который сами себе и придумали. Забери у них имена и имена для всего, что вокруг, и люди сразу же сгинут, потому что вокруг для них не останется ничего, – кот прыгнул на стол-плашку и ощерился, – а мне имя ни к чему. Я просто есть.

Марка ничего не поняла, да, честно говоря, и не пыталась. Ей уж точно было не до слов кота, – говорящего кота! – а то, что это говорил именно кот, сомнения не вызывало, хоть рот его и не двигался, а голос и вовсе будто бы возникал сам собою прямо у неё в голове.

– Не бойся, девочка по имени Марка. Я-то тебе точно ничего плохого не сделаю, – кот опять вздохнул, и этот его вздох, в отличие от слов, прозвучал и в голове, и снаружи разом.

А Марка, так и не встав, потихоньку отползала подальше, отталкиваясь пятками. В голове крутилась только одна внятная мысль: плащ весь в земле будет, надо грязь смыть, пока мама не увидела, а то заругает.

 

Вечером она долго не могла уснуть. Облака к ночи растаяли, в небо бесстыдно вылезла здоровущая белая луна, и в её свете по стенам неторопливо ползали кривые пальцы-тени от веток, что качались снаружи.

Сегодняшняя встреча была странной, но Марке почему-то она уже не казалась удивительной, будто бы всё удивление, что было отпущено ей поутру, уже потратилось без остатка.

Да, говорящий кот, что ж такого? Бывают же говорящие птицы? Например, попугаи или, там, вороны? Клавдия Степановна рассказывала про таких, а уж Клавдии Степановне Марка доверяла безоговорочно.

Она вылезла из-под тонкой простыни – было душно – и босыми ногами прошлёпала к окну. Прижалась лицом к стеклу, так сильно, что увидь её сейчас кто снаружи, то, пожалуй, испугался бы – не лицо, а плоская рожа какая-то нечеловеческая в тёмном окне виднеется: они со Славиком такое много раз проделывали, смеша друг друга.

Прошедший день вертелся в голове раз за разом, и не было никакой возможности выгнать его оттуда.

 

– Ты позвала меня, и я теперь буду здесь, – говорил ей сегодня кот, обняв себя длинным чёрно-белым хвостом.

– Но я не звала! – протестовала Марка, привыкнув к голосу, что без спросу лез к ней в голову.

– Как же? – удивлялся кот. – Ты же закопала то, что было тебе дорого, в землю.

– Это просто Бармилка, моя старая кукла, – сообразив, отвечала Марка, – и как ты вообще об этом узнал?

Кот снова ощерился. Марку это уже не пугало, потому что он объяснил – это всего-навсего такая улыбка. Люди же скалятся, когда радуются, а коты чем хуже?

– Я спал, но проснулся, – объяснил кот, – потому как трудно, знаешь ли, спать, когда в твою постель попадает то, что обжигает.

– Ты что, спишь в земле? – удивилась Марка.

– Да, – сказал кот, – я вообще там живу.

 

Стекло было тёплое и лоб совсем не охлаждало.

Марка отлепилась от него, кое-как поелозила занавеской, чтобы стереть получившийся отпечаток –  стало только хуже. Потом вернулась в кровать и достала из-под подушки жёлтую блестящую монетку. На одной стороне монеты вокруг большой четвёрки вились какие-то непонятные буквы, а на другой была изображена очень красивая женщина: у Марки даже дух захватило, когда она впервые глянула на неё.

Монетку дал ей кот. «Позовёшь», – сказал он, – «и я снова приду».

Тут уж Марка догадалась и без подсказок: монетку надо закопать, и тогда кот снова появится.

 

Утром Марка первым делом сбегала к Славику, но там вышло неудачно: вчера приезжали его родственники, что жили у моря, и увезли Славика с собой на две недели. «Ничего», – сказала ей Славикова мать, – «накупается жених твой и вернётся, для здоровья морская соль полезна». Марку сразу заела зависть, она-то на море не была ни разу, но потом вспомнился вчерашний день и отпустило: такого Славику и не снилось. Пусть хоть целыми днями там в море своём солёном бултыхается, а у неё зато – говорящий кот.

Она ещё крепче стиснула зажатую в кулаке монету и понеслась со всех ног домой, к иве.

Кот не обманул, появился сразу, как только на монетку попала земля. Марка ахнула: кот стал явно крупнее, и на голове его, словно вторая пара ушей, торчали два больших пера – чёрное и белое, каждое со стороны противоположного цвета.

А во рту кот держал змею.

– Здравствуй, девочка по имени Марка, – привычный голос  зазвучал у неё в голове, – что ты мне принесла сегодня?

– Здравствуй, – Марка почему-то даже растерялась немного от такого вопроса, – ничего. А что тебе нужно?

Кот не ответил, лишь положил змею на землю и пристально посмотрел голубым глазом на Марку. Второй,  мутный,  она старалась не замечать, но он всё равно поневоле притягивал взгляд. Это сердило Марку, ведь так всегда: дрянь всякую сразу замечаешь, а как что красивое попадётся, и не увидишь, пройдешь мимо.

– Где ты взял такие перья? – спросила она, чтобы отвлечь внимание от своей оплошности. В конце концов, откуда ей было знать, что на встречу с котом нужно идти не с пустыми руками?

– У сороки, – сказал кот, – она прятала в землю краденое и поплатилась за это.

– А змея?

– А змея заползла под землю, отложила яйца и громко шипела – ответил кот. Он тронул змею лапой и продолжил, – а если ты громко шипишь, будь готов к тому, что тебя могут услышать. Я вот услышал.

– А как же её яйца?

– А что – яйца? Всё, что попадает в землю – принадлежит мне. Из яиц вылупятся змеёныши, которые будут любить меня так, как любили бы свою мать. И, самое главное, они никогда не будут на меня шипеть.

Кот снова пошевелил змею белой лапой.

– Хочешь поиграть с ней? – неожиданно предложил он. – Я могу подарить тебе её насовсем.

– Нет, спасибо, – вежливо отказалась Марка. Змей она не боялась, но на всякий случай отодвинулась подальше. – Зачем она мне нужна, она же… ну, дохлая.

– А ты представь, – кот задумчиво посмотрел на Марку, – просто представь, что она ещё жива. Представь, что она всего лишь притворилась и терпеливо ждёт подходящего момента, чтобы укусить тебя. Затаилась, прикрыла свои маленькие глазки и, как только ты расслабишься – всего на мгновение, не больше, ведь больше ей и не нужно! – раз, и кинется быстрой лентой!

Марка опасливо покосилась на змею. А вдруг и впрямь – притворяется?

– Просто приглядись получше! – словно шепнул голос кота в голове.

Марка послушно уставилась на змею. Та лежала неподвижно, но вдруг, – Марка даже дыхание задержала: показалось, нет? – её хвост чуть-чуть, буквально на миллиметр дёрнулся и снова застыл.

– Живая! – поражённо выдохнула Марка, подняла взгляд на кота, и в тот же миг змея пёстрой пружиной взвилась в воздух по направлению к Марке. Молниеносного движения кота она не заметила; моргнув, отпрянула запоздало и только тогда увидела, как он снова придавил змею тяжёлой чёрной лапой. Пару секунд змея яростно извивалась, а потом резко затихла.

Кот выглядел точно так же, как кошка Славика, когда та украла кусок курицы со стола.

– Вот видишь – у тебя получилось, – сказал он, довольно щуря голубой глаз на Марку. – Ничего не может умереть полностью, мёртвое – оно ведь тоже живое. Только по-другому.

 

Прошло несколько дней. Каждое утро Марка зарывала монетку в землю, а каждый вечер – забирала домой на ночь.

Кот уже появлялся не сразу, видимо, там, под землёй, у него было много важных дел. В один из дней он раздобыл и подарил Марке памятник для Бармилки – маленькую чёрную статуэтку, что изображала сидящую печальную женщину. Женщина выглядела  очень похоже на ту, что была на монетке и Марка не преминула спросить кота об этом.

– Это моя королева, – сказал кот, внимательно вглядываясь в Марку голубым глазом, – когда-то давно мы с ней вместе жили далеко-далеко отсюда…

– За границей? – не утерпела Марка и тут же прикусила язык. Конечно же, за границей, где ещё могут жить королевы? Она даже головой мотнула и руку ко рту поднесла – молчу-молчу, потому как кот не любил, когда его прерывали: он мог обидеться и уйти.

– Граница – это очень хорошее слово, – выждав паузу, продолжил кот, – и да, получается, мы жили за границей. Но потом вышло так, что нам пришлось исчезнуть из того места, и исчезнуть срочно. Спрятаться на время, чтобы наши враги не смогли нас выследить.

Он снова надолго замолчал, словно задумавшись.

– Враги? – тихо спросила Марка.

– У любой королевы полным-полно врагов, – ответил кот, – ведь если королеве никто не завидует, то какая же она тогда королева?

Марке стало жалко кота и красивую женщину.

Два года назад – она ещё и в школу не пошла – отец отвёз её на Новый год в город, в огромный шумный зал с кучей люстр, где вокруг украшенной ели в хороводе неуклюже толпилось множество детей, наряженных снежинками, зайцами, мушкетерами и пиратами. Сама Марка была в синем простом платьице, из-за чего сильно стеснялась, и вдруг, ни с того, ни с сего, перепугалась до смерти. Всё вокруг было незнакомым, каким-то чужим, и ещё папка делся куда-то, оставив её посреди вереницы других детей. Марка расплакалась тогда, и хорошо запомнила то чувство беспомощности, что внезапно охватило её; какое-то горькое отчаяние, что всё, конец, ничего уже не будет по-прежнему, и она навсегда останется здесь, под огромной искусственной ёлкой, усеянной равнодушно мигающими фонариками.

А кот продолжал:

– Мы прибыли сюда и она спряталась. О, моя королева всегда хорошо умела прятаться, а я остался её ждать. Я ждал, ждал и ждал, а она всё не появлялась и не появлялась, – кот помолчал и, как показалось Марке, виновато добавил, – и тогда я уснул.

Марка молча сидела, ожидая продолжения истории, а кот молчал, словно забыв о её существовании.

Она посмотрела на статуэтку у могилки. Кот сказал, что ничего ждать не нужно, земля у Бармилки хороша – лучше и желать нельзя, уж он-то в этом разбирается, так что статуэтку – памятник – тут же и установили. Марке вдруг стало стыдно.

– Хочешь, я тоже подарю тебе что-нибудь? – спросила она.

Кот подумал и попросил:

– Принеси мне то, что ты любишь больше всего.

 

Олечка опять капризничала, мама сидела с ней в своей комнате, а Марка бродила по дому – маялась, как говорила тётка Люба.

Казалось бы, проще простого – разве не должен знать каждый человек, что он любит больше всего? Оказалось, что определиться ой как сложно: пойди-ка, выбери!

Марка перебрала всё: и мороженое в железных чашечках с вареньем из розовых лепестков, что они как-то ели в городском кафе, и домашний торт «Прага» – м-м-м, какая вкуснятина получалась у вредной тётки Любы! – и даже припомнила шоколадные батончики с яркими названиями, которые то и дело мелькали по телевизору в рекламе. Батончиков, впрочем, ей уже давно не покупали – мама говорила, что денег нет, да и для зубов вредно.

Потом Марка рассердилась. Что ж она, всё про еду и про еду, глупо же! Тут же была перевёрнута коробка со старыми игрушками – там не нашлось ничего стоящего, был забракован вкусно пахнущий ластик с картинкой огромного робота, что подарил Славик – Марка даже не доставала его из плёночки, в ней он нарядней смотрелся. Так же безжалостно было отброшено красное шёлковое платье, что купили ей в начале прошлого лета – Марке оно нравилось до сих пор, но она из него выросла. Да и зачем, в конце концов, коту девчачье платье, пусть и самое красивое?

Вот и получалось так, что подарок выбрать не из чего. Любит-то она многое, а самого любимого, да ещё чтобы отдать не стыдно было – нету.

И тогда Марку осенило. Она цапнула карандаш, и слегка высунув язык от усердия, принялась рисовать.

 

– Вот, – сказала Марка на следующий день и протянула коту рисунок.

Кот поднял за ним чёрную лапу, и Марка ойкнула – лапа оканчивалась тремя бугристыми птичьими пальцами с грязными когтями, такими же, как у курицы, только тёмными. Кот ощерился.

– Не бойся, девочка по имени Марка, – сказал кот, – я забрал эти пальцы у глупой вороны, что ковырялась в земле и пыталась достать то, что ей не принадлежит.

Он аккуратно взял когтями рисунок и поднёс поближе к морде, уставившись на него в этот раз почему-то не здоровым, а другим, мутным глазом.

Марка сидела на плашке и молча переживала – понравится, нет? Рисовать она никогда толком не умела, и Клавдия Степановна только тяжело вздыхала, когда в руки ей попадала Маркина тетрадка, где нужно было что-то изобразить на уроке.

Впрочем, вздыхать Клавдия Степановна была та ещё мастерица, и если собрать все вздохи, что предназначались Марке, то, наверное, можно было наполнить ими огромный воздушный шар. Как в сказке про Элли – Марка читала такую, Славик как-то давал книгу.

Кот смотрел на рисунок и молчал. Марка заторопилась, решила объяснить:

– Гляди, это я, мама и моя сестра. Вот.

На рисунке были неумело изображены три фигуры: одна большая, посередине, и две поменьше, по бокам от неё. Фигурки были заботливо подписаны большими разноцветными буквами: «Я», «Мама, «Оля» для понятности. Марка старалась; получилось, конечно, не очень хорошо, но всё-таки гораздо лучше, чем выходило обычно.

Пока рисовала, думала: рисунок – удобная вещь, он вроде и один, а на нём может поместиться сколько хочешь всего, и мороженое, и платье, и всё-всё-всё остальное. Сначала она затеяла рисовать как раз платье, а платье лучше всего смотрелось на Марке – так что в платье она дорисовала себя. И тут подумалось: а как же, это ж она сама, – а кто себя не любит! – так что Марка тоже подходит. Дальше сразу мама вспомнилась, а мама-то поважней платьев и всяких там батончиков!

С сестрой Марка ещё до конца не определилась. Вроде как сестра – родной человек, да только та, что лежала в кроватке и не давала спать по ночам, и на человека-то не похожа, так, сверток кричащий. Марка вспомнила, что когда папку с дядей Витей закапывали, ей в руки сунули ещё совсем непривычную Олечку; Марка стояла, крепко держа плотно замотанное одеяло, и ужасно боялась уронить сестру. Из-за этого даже положенную горсточку земли не бросила, пропустила. Но всё же она – сестра, так что любить положено, и Марка дорисовала Олечку, только не свёртком, а уже человеком, и ростом вровень с самой Маркой.

А ещё же и тётка Люба! Но, подумав, тётку рисовать не стала – вредная и орёт много. На кладбище даже на маму накричала, зачем, мол, детей притащила; это в первый раз случилось на Маркиной памяти – да с такими словами, что и повторять стыдно, а мама стояла с побелевшим лицом и молчала.

А есть же ещё и Славик! Но нет, Славик вроде как чужой, да и сопливый к тому же, куда такого – Марка вспомнила «пришла невеста твоя» и даже головой покачала, – нет, Славика рисовать она точно не будет.

Были ещё папка и дядя Витя, но тут Марка задумалась.

На папку, да и на дядю заодно, она была сильно зла. Злость эта только недавно стала сходить на нет, затухая где-то глубоко внутри, а так весь год жгла Марку едкой горечью. Папка с дядей Витей умудрились испортить всё, и тут Марка была полностью на стороне тётки Любы: взять и вот так, разом поломать привычную жизнь – тут даже слова, что считались плохими, мягкими покажутся.

Марка не стала их рисовать. Папка бросил её, точь-в-точь как тогда, на ёлке, значит, и места на рисунке ему не достанется.

Кот продолжал молчать. Марка совсем было собралась рассказать ему всё, о чём думала, пока рисовала, но вдруг поняла – не нужно; кот каким-то образом и так уже всё это узнал.

– Вот, – просто повторила  она, – тебе нравится?

Кот кивнул и куда-то спрятал рисунок, Марка не заметила куда – он был очень быстр и глаза частенько не поспевали за его стремительными движениями.

– Ты отлично справилась, – похвалил её кот. Марка облегчённо улыбнулась: это было приятно, не то что тяжёлые вздохи Клавдии Степановны.

– Теперь смотри, только руками не трогай, – и не успела Марка спросить, куда надо смотреть, как кот царапнул чёрной когтистой лапой землю. Та разошлась, словно ветхое покрывало, и перед Маркой открылось окошко, как от секретика – они делали такие со Славиком, прикрыв бутылочным осколком и закопав что-нибудь яркое, – только это окошко было с экран телевизора. В окне том был виден какой-то сад, цветущие деревья, под которыми стоял крепко сбитый деревянный столик, а на лавке, лицом к Марке, сидели папка с дядей Витей и весело пили самогонку.

Отец поймал Маркин взгляд и помахал ей, привет, мол! А дядя Витя просто улыбнулся, словно был очень рад её увидеть.

Марка смотрела, не отрываясь, и чувствовала, как уже почти забытая злость, словно нагулявшийся пёс, опять возвращается на своё привычное место. Она закусила губу, сжала кулак, замахнулась, но кот снова опередил – махнул белой лапой и окошко бесследно исчезло, а Марка со всей дури долбанула рукой по голой земле. Кот даже вздрогнул от этого.

А Марке вдруг стало горько-горько и она заплакала.

 

Вечером пришла тётка Люба, они с мамой затеяли стирку, и Марка, торопливо поужинав, сбежала во двор, потому как знала: будешь вертеться на глазах, непременно пристроят к делу.

Она стащила ключ от старой папкиной машины, что так и стояла в углу участка, рядом с картофельной грядкой. Мама хотела её продать, но папка машину дочинить не успел, и покупателей на «недвижимость» – тётка Люба обозвала – не нашлось. Машину заперли, укутали серой грязной тканью, словно плащом,  да так и бросили: зато зимой, после первого снега, из неё получился огромный нарядный сугроб.

Марка пролезла под тяжёлую ткань, с трудом открыла дверцу и проскользнула внутрь. Включила фонарик.

Фонарик она выменяла у Славика на полкоробки конфет и до сих пор считала этот обмен очень удачным. Славик конфеты за день стрескал, а фонарик – вот он, светит, только что батарейки подсели. Тем более конфеты были так себе;  яркая красная коробка стояла у них в серванте на видном месте – кто-то подарил, а родители всё ждали подходящего праздника, чтобы их открыть. Марка этого не понимала – казалось бы, зачем ждать: открывай коробку, вот тебе сразу и праздник будет. Она не удержалась как-то, тайком вскрыла аккуратно конфеты, стащила и попробовала одну – конфета была горькая, с жидкой начинкой. Дрянь, в общем,  а не конфета, но Марка всё равно успела перетаскать половину, пока не похвасталась Славику.

Пустая коробка, кстати, до сих пор укоряюще алела в серванте. Пропажу так и не заметили.

При тусклом свете фонарика машина была похожа на пещеру. Марка подёргала руль – он не шелохнулся, понажимала педали. От водительского сидения неуловимо пахло табаком, чуть-чуть бензином и выветрившимся одеколоном.

Так пах отец.

Марка почувствовала, как опять что-то щекочет в носу и выключила фонарик. Она закрыла глаза, сжала их крепко-крепко: ей стало стыдно – разревелась сегодня как маленькая.

 

– Не плачь, – сказал ей тогда кот, – твои слёзы обжигают землю и ей больно. У тебя есть сокровенное желание?

– Не знаю, – шмыгнула носом Марка, – а что, ты, как в сказке, можешь выполнить три желания?

– Только одно. Это и так много: ведь сокровенные желания и впрямь сбываются только в сказках, – ответил ей кот, – а в настоящей жизни такое редкость. В настоящей жизни желания если и сбываются, то не нужные, а какие попало, и чаще всего те, которым и вовсе бы лучше не сбываться.

– Прям любое-любое? – заинтересовалась Марка и слёзы сами собой утихли. – Даже волшебное?

– Ты скажи, а там видно будет, – увильнул кот, – я могу многое, но не всё. И нет, из земли я вернуть никого не смогу, – сказал он, увидев, как у Марки вспыхнули надеждой глаза, – такое умеет только моя королева.

Марка расстроилась, но не сильно. Желание… Желание – это серьёзно, как тут сразу определишься.

– Мне надо подумать, – сказала она.

– Думай, – согласился кот, – только не долго. С сокровенными желаниями ведь как: чем дольше думаешь, тем больше шансов ошибиться.

 

Половину ночи Марка ворочалась, прикидывала, что попросить у кота. Славик бы тут пригодился, конечно; но он далеко, плавает где-то в полезной солёной воде, а Марка тут одна совсем осталась, и посоветоваться не с кем.

Не спалось, а сообразила только утром, как проснулась. И стоило полночи не спать?

Сегодня кот не опоздал и появился сразу.

– Я придумала! – сказала Марка. – Можешь сделать так, чтобы Олечка, ну, сестра моя, выросла побыстрее?

Кот задумчиво посмотрел на Марку, склонив голову по-собачьи набок.

– Как на рисунке? – уточнил кот. – Что ж, пожалуй, я смогу тебе помочь. У неё уже есть зубы?

– Есть, – удивилась Марка, вспомнив, как Олечка по весне ночами не давала им с мамой спать. Стирку пелёнок тогда полностью сгрузили на Марку, и она возненавидела их всей душой.

– Замечательно. Зубы – это главное: если у тебя выросли зубы, значит, ты готов постоять за себя, – кот помолчал, – помнишь, я рассказывал тебе про змеёнышей, что считают теперь меня своей матерью?

Марка кивнула.

– Вчера один из них, самый крупный и, конечно же, с самыми большими зубами убил остальных и съел. Теперь он думает, что я стану любить его сильнее – и, знаешь ли, по-своему он прав.

Марка задумалась. Может, слова кота и звучали разумно – это как с тортом, если делить его на много частей, то каждому достанется только маленький кусочек, но Марке почему-то было жалко других змеёнышей.

А кот тем временем ловко вырвал из хвоста и протянул ей свой чёрный волос, уверенно зажав его двумя вороньими когтями.

– Возьми и слушай меня очень внимательно, – сказал кот, – сегодня вечером ты положишь этот волос своей сестре на лоб, но так, чтобы никто этого не заметил. А потом – обязательно! – смочи ей губы водой, и спокойно ложись спать. Завтра ты проснёшься, и всё будет так, как ты хочешь. Поняла?

Марка кивнула и аккуратно взяла волосок.

– Это волшебство? А как оно работает? – спросила она.

– Волшебство на то и волшебство, – помолчав, ответил кот, – если ты понимаешь, как оно работает, то, значит, ничего волшебного в нём уже не осталось.

 

Утром Марка поняла: случилась беда.

В окно было видно – около их дома стоит красно-белая машина, такая же, как та, что увозила маму в своё время рожать Олечку. С той машины в их жизни всё пошло наперекосяк, и у Марки сразу противно заныло в животе, как только она увидела эту, сегодняшнюю.

Она сунулась было наружу: там на неё шикнула тётка Люба и отправила обратно в комнату. Но Марка подслушала её разговор с усталой женщиной в белом, и хоть в нём было много умных слов – «сильный отёк», «аллергическая реакция», «асфиксия», главное Марка поняла: Олечки больше нет.

Марка залезла под стол – самое безопасное место в доме.

Вчера вечером, прокравшись в родительскую комнату, она аккуратно сделала всё, что сказал кот. Олечка даже не проснулась:  Марка пару минут постояла, разглядывая сопящую сестру, упакованную в клетчатое одеяло, и подумала: «Прямо как Бармилка в мамином платке, только побольше».

Тогда это показалось ей забавным.

 

Прошло четыре дня.

Когда отправлялись на кладбище, Марка сразу оделась и встала у дверей, собираясь спорить с тёткой до последнего, если та откажется взять на похороны. Но тётка Люба почему-то даже ругаться не стала, только посмотрела внимательно и молча кивнула.

Мама всё это время не вставала с кровати, спала целыми сутками. Тётка Люба, что работала в аптечном пункте, давала ей какие-то таблетки – утром и вечером. Она осталась жить с ними: выселила Марку из комнаты и отправила спать на жёстком раскладном кресле.

Олечку закопали – Марка, как положено, кинула свою горсточку. На душе у неё было тошно.

Женщина в белом могла говорить что угодно, но Марка-то точно знала – никакой это был не отёк, Олечка просто начала слишком быстро расти и поэтому задохнулась.

А виновата в этом была Марка. Ну и дурацкий кот со своим волшебством.

Кота она больше видеть не хотела. Даже монетку собралась выкинуть, но пожалела красивую женщину и просто спрятала жёлтый кругляш глубоко в стол, под тетрадки.

 

На следующий день тётка Люба разбудила Марку рано утром, ещё даже не рассвело.

Вставать не хотелось. Она сидела на разложенном кресле и пыталась открыть глаза, что упорно отказывались слушаться.

– Марина! Ну-ка бегом сюда! – Марка поморщилась. Ух и голос всё-таки у тётки Любы: любой сон сдует! Сама на кухне, а словно в ухо кричит, оглохнешь.

– Да щас я, – буркнула Марка под нос, как будто бы тётка могла её услышать и нехотя двинулась на кухню.

Пришлепав босыми ногами, встала у двери.

– Я не Марина, я – Марка, – привычно поправила из вредности.

– Да хоть Тамарка! – устало ответила тётка Люба, – Слушай внимательно: я за талонами в город поеду, по магазинам помотаюсь и у подруги заночую, как раз дождь пересижу. Завтра к обеду буду. Я вам картошку там сварила, мать проснётся – покормишь. Если в туалет потащится – не пускай, не дай бог завалится ещё где, вон ведро есть.

Она присела рядом с Маркой и вгляделась в лицо.

– И вот что, – тётка взяла её за руку и сунула баночку, – поест, не поест – таблетку ей дашь. До вечера хватит, вечером ещё одну. И завтра утром так же сделаешь, – она встала и вздохнула,  – вернусь, будем уже решать что-то, мать-то твоя совсем плохая.

Марка упрямо вскинула глаза:

– Хорошая!

Тётка Люба посмотрела на неё и вдруг потрепала по голове. От неожиданности Марка даже слегка дёрнулась.

– Не забудь только про таблетки, горе ты луковое. И сама поешь нормально, – тётка Люба снова тяжело вздохнула и чуть заметно улыбнулась, – Марка-Тамарка.

Тётка уехала, и стало совсем тоскливо. Марка некоторое время слонялась по дому; хотела было прилечь, но забоялась уснуть, и в очередной раз проверив маму, – та всё спала, отправилась на улицу: подышать, разогнать сон.

Под ивой было темно. Собирался дождь, небо затянуло низкими и тяжёлыми тучами. Марка сама не знала, зачем пришла сюда – наверное, уже по привычке. Сунув руку в карман, нащупала маленькую баночку, вытащила, машинально потарахтела таблетками внутри.

Взгляд её зацепился за почерневшую грустную женщину – Бармилкин памятник, что притащил кот. Марка села на плашку, выпрямилась, сложила руки на коленях крест-накрест – как на статуэтке – и замерла.

Интересно, о чём печалилась та сидящая женщина?

 

Мама есть не стала. Марка напоила её водой, устроилась рядом на кровати, обняла и крепко прижалась.

Марке было плохо. Ей хотелось повиниться, рассказать про всё – про говорящего кота и про монетку с женщиной, и про волос, и что Оленька задохнулась только из-за её, Маркиного, бестолкового желания, и если бы не это желание, то и не было бы ничего, ни красно-белой машины, ни этих последних пяти дней, – ничего.

Но слова будто бы растерялись в голове, и она просто продолжала молча сидеть рядом с матерью.

А потом вдруг вспомнила – таблетка же, сунула руку в кармашек и испугалась: баночки не было. В животе сжалось – потеряла! – но тут же отпустило, словно фотографию кто показал – плашка-стол под ивой и баночка на ней.

– Мам, я щас! – вскочила Марка.

 

Под ивой сидел кот.

Смотреть на него было неприятно: его обычная, белая кошачья лапа сегодня оканчивалась маленькой человеческой кистью, будто бы кот просто снял перчатку.  К той, другой – чёрной вороньей – Марка уже привыкла, а эта вызывала какое-то непонятное отторжение.

Тем более что Марка догадывалась, чья это рука.

В новой руке кот держал открытую баночку с таблетками и водил носом, словно принюхиваясь.

Марка сморщилась – от кота сильно пахло гарью. Кот заметил это и невозмутимо сказал в её голове:

– Торф тлеет.

Марка сжала губы.

– Отдай, – вышло совсем тихо, почти шёпотом, и она повысила голос, – отдай! Я же не звала тебя!

Кот потряс баночку.

– Это сильный яд, – одобрительно сказал он, – кого ты хочешь им отравить?

У Марки не было никакого желания говорить с котом, объяснять ему что-то и она просто повторила глухо:

– Отдай.

Кот пристально посмотрел на Марку, словно раздумывая.

– Ты изменилась. И я вижу, что ты злишься на меня – за что? – спросил он.

Марка аж задохнулась от такого вопроса.

– За что? Ты сказал, что Олечка вырастет, а она умерла! Вот за что!

– Да? – удивился кот. – Вообще-то я сказал, что всё будет так, как ты хочешь. И, скажи мне, разве это не было твоим сокровенным желанием?

Марка от злости на кота даже кулаки сжала и глаза закрыла на секунду. А когда открыла – баночки в руке у кота уже не было. Он просто сидел и вылизывал свои новые маленькие пальцы.

– Отдай, – потрясённо прошептала Марка.

– Нет, – равнодушно сказал кот.

Она замахнулась, хотела ударить его, но кот яростно зашипел, и в голове у Марки зашумело – звук был такой, словно град пошёл и замолотил со всей силы по железной крыше сарая; перед глазами заплясали огоньки; она струсила, отступила на шажок, другой, третий, а кот продолжал угрожающе шипеть, вздыбился, сделавшись от этого как-то сразу больше и сильнее неё.

И тогда она побежала.

 

Влетев в дом, Марка тщательно заперла за собой дверь, ещё и тяжёлую тумбу с уличной обувью пододвинула – хотя толку-то, дверь наружу открывается, – но всё равно так почему-то было спокойней. Забежала на кухню, – там из окна можно было увидеть иву – прижалась лицом к стеклу, – никого! – выдохнула облегченно.

На улице – ни ветерка, всё словно застыло, как будто затаившись. От этой неподвижности вдруг стало жутковато.

Марка торопливо задёрнула шторки. Прокралась в родительскую комнату: мама не дождалась её, уснула. Пусть, подумала Марка, вспомнив, что кот сказал про яд, может, так оно даже и лучше. Про кота вспоминать не хотела, но как тут забудешь, когда в голове до сих пор слегка шипит, будто сидишь рядом с ненастроенным радиоприёмником?

Надо ждать тётку Любу. Она, хоть и вредная, а всегда знает, что делать дальше. Рассказать ей всё и будь что будет: пусть наругает, да пусть даже подзатыльник тяжёлый свой отвесит  – Марка смиренно всё вытерпит, потому как да, виновата.

А на тётку Любу кот шипеть не посмеет.

Она вернулась на кухню, вспомнила – «сама поешь нормально», наложила в тарелку с щербинкой  ещё тёплой картошки. Есть не хотелось, картошка никак не проглатывалась, и Марка, раз уж никто не видит, щедро бухнула в тарелку клубничного варенья – стало получше. Посуду решила не мыть: постоит грязная, ничего страшного; воды в доме немного, а на улицу – к коту – Марка сегодня больше выходить точно не собиралась.

Вернувшись в родительскую комнату, постояла несколько секунд, прислушиваясь, а потом осторожно, лишь бы не потревожить, легла рядом с мамой, свернувшись калачиком.

И сама не заметила, как вскоре уснула.

 

Разбудил её гром. Кажется, стемнело – из-за плотных штор непонятно было, который сейчас час. Дождь шумел за окном, ровно и мощно, и этот звук, обычно успокаивающий, сегодня только добавлял тревожности.

Матери не было.

Марка перепуганной птицей метнулась на кухню.

– Нормально в грязюке такой жить? – мама, сидящая за столом, строго посмотрела на Марку. – Никакой помощи от тебя. Садись, сейчас ужинать будем.

Марка, не отводя взгляда от знакомого похудевшего лица, послушно села напротив.

– Выспалась? – спросила мама.

– Да, – тихо ответила Марка.

Мать поджала губы, как обычно делала, когда была недовольна, и протянула:

– Выспалась она…  Всё на мать сгрузили – паши тут на вас без продыху.

Марка облегченно вздохнула. Знакомое начало, сейчас ругать будет – а и пусть, дело привычное, это она переживёт – не впервой. Зато завтра тётка Люба приедет и обрадуется, она ж тоже маму любит и места себе не находит – это Марка понимала, не маленькая уже. Пускай тётка даже остаётся с ними жить: а что, Марка и дальше на кресле поспит, ничего страшного, втроём лучше, и Марка помогать теперь станет всегда, и всё-всё по дому делать.

От избытка чувств она вскочила и обняла мать. Та тоже встала не спеша, аккуратно освободилась.

– Ну ладно, не подлизывайся, – мама повернула голову и принюхалась, шумно втянув воздух, – Чем пахнет, а? Отец опять накурил? Вернётся, скажи, чтоб не дымил в доме, – обогнув стол, она направилась к выходу из кухни, – а мне Олечку пора кормить.

 

Марка знала, чем пахнет – это был запах тлеющего торфа.

Она кинулась за матерью, но застыла в дверях: у входа в родительскую спальню сидел кот. Он стал просто огромным; его морда, пожалуй, была уже вровень с лицом Марки.

Кот сидел в большущей короне из кленовых листьев, словно костёр кто у него на голове развёл, – и где взял только, подумала Марка, ведь лето не кончилось, и тут же сама себе ответила: ясно где, в земле, где ж ещё лежать опавшим листьям, как ни там.

Кот моргнул и на его мутном глазу, словно зрачок, проявился другой небольшой синий глаз – Марка узнала его сразу: это был потускневший глаз Бармилки.

Как-то она подрисовала Славику глаз на бумажке, что закрывала одно из стёкол на очках. Славик  тогда не заметил сразу, надел очки и Марка прыснула – смотреть без смеха на его непонимающее лицо было попросту невозможно.

Сейчас же точно было не до смеха. Как он попал в дом, в отчаянии подумала Марка, я же заперла дверь!

– В подвале пол прогнил до самой земли, – а кот, оказывается, слышал её мысли. Он помотал головой, и кленовая корона с тихим шорохом взметнулась лиственным пламенем. Марка тупо смотрела на него, не зная, что и сказать, – листья гипнотизировали: каждый из них медленно-медленно двигался сам по себе.

– В такой короне правила моя королева, – объяснил кот, – точнее, почти в такой. Знаешь ли, эти листья – самое похожее, что я сумел найти. Настоящую корону нам пришлось оставить там – за границей.

– Уходи из нашего дома, – вслух попросила Марка. Прозвучало жалко.

– Из вашего? О, нет, – сказал кот, – тут ты ошибаешься. Дома слеплены из спящих камней и мёртвого дерева, а холодное железо скрепляет их воедино. Люди думают, что они в безопасности, что они готовы ко всему, но ведь их дома, будто гниющие зубы во рту, торчат в земле, – а всё, что в земле – моё.

Кот смотрел на Марку; глаз, что он забрал у Бармилки, съехал в сторону, и потому казалось, что кот сильно косит: выглядело это отталкивающе. Он вытащил чёрной лапой откуда-то рисунок Марки и показал ей. Фигурка с надписью  «Оля» была небрежно закрашена углём.

– Никогда не бери чужого, – сказал кот, – и обязательно забирай своё.

Рисунок исчез, как и не было, а кот ловко достал из воздуха и бросил под ноги Марке баночку с таблетками.

Он ощерился. И в этот раз непонятно было, что это – улыбка или предупреждающий оскал.

 

Марка опять сбежала.

Она, лишь бы не видеть кота, закрылась у себя в комнате и забилась под уже не казавшийся таким безопасным стол. Ну а куда ей против такого?

Родительская комната была за стенкой; Марка слышала, как мать плакала у себя. Ей хотелось заткнуть уши, но что-то словно заставляло прислушиваться, и она, замерев и закрыв глаза, чутко ловила каждый звук.

Но потом, когда плач сменился на тихий монотонный вой, она сдалась и крепко-крепко прижала ладони к ушам.

 

Страх утомляет.

Марка понятия не имела, сколько прошло времени. Всё тело затекло, ноги стали будто чужие.

Сколько? Вся ночь? Может, скоро рассвет?

Она осторожно убрала одну руку от уха – было тихо. Открыла глаза – никого, комната залита светом от голубенького светильника на стене. Вроде и дождь перестал?

Выбравшись из-под стола, – ноги противно закололо тысячами иголок, – тихо подошла к окну.

Темнота.  Значит, ещё ночь.

А может, кот просто ушёл?

Она прокралась к двери и, собравшись с духом, выглянула. Свет горит, но и тут никого, только баночка таблеток валяется около двери в комнату матери. Кота, кажется, и впрямь больше нет.

Марка, всё так же на цыпочках, – лишь бы пол не заскрипел! – прошмыгнула к родительской спальне, по пути цапнув таблетки. Надо дать одну маме, она успокоится и уснёт.

В дверях Марка снова остановилась и прислушалась. Скорей бы прошла эта проклятая ночь! Скорей бы завтра – а завтра приедет тётка Люба и всё станет нормально!

Она проскользнула в комнату. Было темно. Марка пощёлкала выключателем у входа – тщетно, опять лампочка перегорела, вспомнила – гроза же была. Сейчас бы фонарик Славкин пригодился.

Дальше в темноту заходить не хотелось, но Марка пересилила себя. Выставив руку, медленно пошла по направлению к кровати, аккуратно, стараясь не шлёпать босыми ногами.

И на середине пути споткнулась о лежащую табуретку. Ойкнула от неожиданности, шагнула в сторону и тут же наступила во что-то мокрое.

С крыши, что ли, натекло?

Не видно ничего, как глаза не напрягай.  Она присела, зачем-то поводила рукой по мокрому. Встала.

И задела за что-то плечом.

Сердце и так колотилось как бешеное, а тут вообще застучало где-то в голове. Марка медленно протянула руку, коснулась пальцами, – ткань, и что-то плотное под ней, толкнула посильней, и это что-то вдруг тяжело подалось под рукой.

Будто качнулось.

«Моё», – сказала темнота голосом кота.

 

И тогда в голове у Марки что-то сломалось.

Она будто увидела себя со стороны: не она, нет – какая-то босая девчонка в простеньком платье деловито вышла из комнаты, так же деловито залезла в шкаф на кухне, нашла там что-то, уверенно завернула в Маркину спальню, зачем-то пошарила в Маркином столе.

И направилась в коридор, к подвалу.

Эта девочка почему-то знала, – видимо, потому что знала Марка, – что там прогнил пол до самой земли.

Девочка включила свет в подвале, аккуратно и не торопясь спустилась по лесенке, прошла мимо полок с банками в дальний конец, где и вправду чернел пролом в полу. Села рядом, расстелила кусок какой-то ткани.

Застиранная пелёнка Олечки, опознала Марка. Она не удивлялась, она просто смотрела, – а девочка тем временем выложила на пелёнку старую пачку с папкиными сигаретами, открыла баночку – ловко высыпала все таблетки, и наконец, добавила сверху жёлтую монету – уже знакомый женский профиль мелькнул перед глазами.

Девочка завернула это всё в чистую пелёнку. Убрав кусок гнилой доски, голыми руками выкопала яму, положила свёрток туда, и принялась кое-как забрасывать влажной землёй.

И только тут Марка поняла – это волшебство.

 

А потом она моргнула.

Перед ней появился кот, маленький и жалкий. Он потерял свою корону, его шерсть вылезла клочками, особенно с чёрной стороны, впалые бока кое-где покрылись противными язвами. Мутный глаз лопнул, и пустая глазница неприятно блестела на свету. Кот жадно вгляделся целым глазом в лицо Марки и разочарованно опустил голову.

– Прости, моя королева, – тихо и печально сказал он, – я не справился: ты слишком хорошо спряталась. Ты доверилась мне, а я опять подвел, и нет мне за это прощения…

Кот говорил что-то ещё, а Марка уже не слушала. В её голове словно открылся секретик, такой же, как показывал кот под ивой, но в этом секретике Марка видела совсем другое.

Здесь, на огромном зеркальном троне, среди острых горных пиков, сидела высокая женщина в чёрном платье: скрещенные руки её были сложены на коленях, а на голове пламенела корона из листьев. Листья те и впрямь были похожи на кленовые, но переливались и двигались, будто живые. Женщина вгляделась в Марку – под этим взглядом сразу захотелось расправить плечи; Марка так и сделала, чувствуя, как руки её будто удлиняются – вот они уже по колено, а вот и вовсе вросли в землю; Марка шевельнула ими – и земля послушно вздыбилась, пошла волнами, лопаясь, как запекающийся пирог. Женщина одобрительно улыбнулась, кивнула, и её корона засияла ярко-ярко, будто солнце отразилось в зеркале. Марка и сама засмеялась: на душе вдруг сделалось легко и просто, спокойно, словно она бродила долго где-то, среди чужого и незнакомого, и наконец-то вернулась домой.

Кот продолжал говорить; он наскучил Марке, она равнодушно посмотрела на него и сказала: «Кыш», но не коротко и резко, нет, по-другому – «ш» вышла у неё длинная, будто змея, и шипела на языке так же, совсем по-змеиному.

Кот резко вскинул голову, дёрнувшись как от удара, и удивлённо умолк на полуслове.

А потом исчез.

Марка сразу словно оглохла от тишины. Вместе с голосом кота исчез и секретик в голове.

Она внезапно поняла, что всё-всё: её жизнь, её мысли и даже само имя Марка теперь остались там, в прошлом; незнакомая девочка будто собрала события последних дней и закопала их где-то глубоко внутри себя самой.

Она опустилась на колени и вдруг заплакала; слёзы текли по её щекам и падали на пол, а там, где они соприкасались с полом, от досок поднимался еле заметный дымок.

Хотя, может быть, это был вовсе и не дымок.

Может быть, это была всего лишь старая подвальная пыль.