— Понравились ли вам наши яства? Желаете заказать десерт или прикажете закрыть счёт? — вежливо спросила подавальщица, юная орчанка по имени Оливка.

 

— Нет!.. Да!.. Нет! — забормотала девица в дорожном платье, глядя при этом в содержимое бисерного кошелёчка.

 

В нём не было ни единой монетки. Вот незадача!

 

— Что, простите? Вы чем-то недовольны? Но у нас всё свежее! Морепродукты — прямо из моря, вино — со своих виноградников... — Оливка растерялась, услышав ответ девицы.

 

— Ну так и что? — та вдруг вперила светло-карий взгляд в подавальщицу, будто пыталась испепелить её. — Так себе кухня! Бывает и лучше.

 

— Хотите, я позову повара? Сможете высказать лично ему, чем вам не угодила его стряпня!.. — Оливка сделала фирменную орочью улыбку, приподняв верхнюю губу, вдруг вспомнив, что посетителям надо обязательно улыбаться.

Клычки, украшенные модными нынче стразами, блеснули.

 

— Хочешь напугать меня?

 

Оливка растерялась ещё больше. Ну вот, только второй день, как её взяли на эту работу, а уже началось. И что делать?

 

— Эээ... благородная госпожа, понимаете, если вы не заплатите за обед, меня уволят... а вы уже два часа сидите и ничего не заказываете... а вечером у нас банкет, и мне надо готовить зал... — всё неувереннее лепетала Оливка, глядя на посетительницу.

 

Ну явно — ведьма! Лицо белое, брови аккуратные, губы бантиком; а волосы — красные, яркие, как мякоть спелого арбуза. Глаз не оторвать! Потому как первое, что делает уважающая себя ведьма — собственную красоту. Визитная карточка, так сказать.

 

Оливка вдруг испугалась завораживающего взгляда молодой ведьмы. А вдруг заколдует?! Превратит в жабу, или ещё в какую-нибудь крокодилицу? Орчанка, как и весь её народ, абсолютно не имела магии — только устрашающий вид, нежно-зелёную кожу лица и немалый рост.

 

— Я могу заплатить! — вздёрнув подбородок, заявила ведьма. — Просто не сегодня. Понимаешь, один... кое-кто украл все мои деньги. Видишь? Здесь пусто.

 

Ведьма распахнула кошелёчек пошире, и Оливка увидела, что подклад сделан из красного атласа. Отсутствие монет она заметила и во время первого открытия бисерного произведения искусства.

 

Она с недоумением посмотрела на ведьму, которая то ли намекала на то, что ей нужна помощь, то ли напрашивалась на визит к стражникам. Будучи по натуре прямолинейной, как корабельная сосна, Оливка с трудом расшифровывала загадочные намёки. Внезапно её посетила идея.

 

— Ну, если можете... — Орчанка наклонилась пониже и почти на ухо посетительнице прошептала, — сделайте мои уши поменьше и покрасивее, чтоб как у вас! А я оплачу ваш обед!

 

Оливка вновь выпрямилась, и крупные, почти как чебуреки от шеф-повара, уши её — предмет страданий — заметно потемнели.

 

— Вот видишь! Две девушки всегда поймут друг друга, — назидательным тоном пропела безденежная ведьма, подняв указательный пальчик с длинным, лакированным ноготком.

 

Затем ткнула этим пальчиком в лоб Оливке и принялась что-то шептать. Орчанка замерла в ожидании чуда. Стояла смирно, чтобы уши, наконец, стали маленькими зелёными вареничками. Может быть, тогда Тарран на неё посмотрит.

 

Оливка так и не поняла, что произошло. Очнувшись, красавицы-ведьмы она не обнаружила, зато уши были на месте, всё такие же чебурекообразные, как и раньше.

 

Обманула! Кинула! Развела, как последнюю лохушку! Запудрила её тугодумные зелёные мозги и убежала.

 

Естественно, пересчитывая выручку, Оливка получила недостачу — ровно на ту сумму, которая значилась в счёте ведьмы. Жгучие слёзы брызнули из ярко-зелёных орочьих глаз, а басовитый плач мог услышать любой прохожий даже с улицы.

 

Вид горько ревущей орчанки вызвал смешанные чувства у хозяина заведения. Ну дитё дитём — даром, что роста двухметрового. Он не стал увольнять сильную и выносливую работницу, однако назначил той штраф размером в полторы недостачи — за науку надо платить.

 

Вот так и началась эта история.

 

***

Уставшая и расстроенная, Оливка шагала по ночному городу. Упахалась, как бык, а заработала три жалких медных монеты — остальное взял в уплату недостачи хозяин.

 

Мысли, мрачные, как ночное небо, подмигивающее глазами двух Эсфирских лун — Ночных Сестёр — вяло ворочались в голове юной орчанки. Зачем она вообще попёрлась в этот город? Народу тьма, работы нет. Так зачем?

 

Ответ был прост: за Тарраном. Какой смысл оставаться в племени и пасти орочьих гигантов-лошадей, если единственный милый её сердцу молодой орк подался в город. Говорят, в стражники — туда охотно брали зелёных силачей.

 

Тарран ушёл, не оглядываясь и даже не попрощался. Вернее, попрощался, но не с ней — он обнимал перед отъездом Вирну, подругу Оливки, что-то горячо нашёптывая той в маленькие, тёмно-зелёные ушки, украшенные серьгами из чернёного серебра.

«Предательница!» — разбушевалась, случайно заметив эту сцену, Оливка, и со злости грохнула здоровенный кувшин, за что схлопотала от отца крепкий подзатыльник.

В проём откинутого полога шатра юная орчанка увидела, как, улыбаясь во все клыки, возвращается в свой шатёр Вирна.

Тогда Оливка узнала, что такое неразделённая любовь.

 

Но смириться с таким положением дел она не могла — через пару недель сбежала в город следом за Тарраном, оставив позади и вероломную сколопендру-Вирну, и сурового отца с его пудовыми кулаками, и всё стойбище орочьего племени, в открытую потешающееся над несостоявшейся невестой.

 

***

Город — называли его орки.

Эсфирион, столица Эсфирии — называли его все, кто в отличие от зеленокожих здоровяков, владел наукой чтения и письма.

 

Эсфирион был огромен и прекрасен, чудовищен и опасен, битком набит самыми ужасными, лживыми тварями, какие только могла породить матушка-Эсфирия — людьми.

 

Особенным коварством выделялись маги. Для них обмануть — как почесаться. Легко, непринуждённо и без дальнейшего раскаяния. За стразики для украшения клыков маг-целитель слупил с неё в десять раз дороже, чем они на самом деле стоили, как орчанка узнала, освоившись в городе. Или, взять хотя бы нынешнюю ведьму, вот что плохого сделала ей Оливка? За что та с нею так поступила?

 

Глаза орчанки вновь набухли слезами, когда, внезапно, в ночной мгле она разглядела склонённую фигуру человека, а внизу, распростёртую около городской канавы, вторую — неподвижную.

 

— Убили! — завопила Оливка, и первая фигура дёрнулась, метнулась в проулок и испарилась, будто и не было. Вторая так и осталась лежать, раскинув руки, глядя безжизненными глазами на Ночных Сестёр.

 

В два прыжка преодолев расстояние до жертвы неведомого убийцы, Оливка поняла, что узнаёт и это платье, и рассыпавшиеся по дорожной грязи красные волосы, и бисерный кошелёчек, выпавший из белых пальцев с длинными лакированными ноготками.

 

Она. Та самая ведьма, что несколько часов назад так подло навела дурманящие чары, и не сделала Оливке красивых ушей.

 

Орчанка склонилась над телом. Крови не видно, зато синяки — огромные, почти чёрные — выделялись на белой коже шеи, как трупные пятна недельной давности. Задушил. Но вдруг ещё удастся вернуть тело к жизни, и тогда ведьма не отвертится, сделает Оливку красавицей.

 

Орчанка принялась надавливать на рёбра ведьмы в районе сердца и иногда вдыхать в её рот глоток воздуха, как это делал шаман, когда Вирна однажды свалилась в реку и наглоталась воды. Очень действенный метод оказался, раз та подлюка очухалась.

 

Но ведьма никак не желала возвращаться к жизни, а в одно из мгновений, наоборот, исторгла разноцветный полупрозрачный выдох. Оливка, не успевшая отпрянуть, резко втянула в себя это нечто и даже чихнула от неожиданности.

 

«Что это было? Последний выдох покойницы? О Боги! А я это вдохнула и теперь, наверное, тоже умру! Вдруг оно заразное?» — бешеными скакунами заметались мысли, сердце забилось в груди так оглушительно, что Оливка не услышала, как сзади подбежали стражники.

 

— Вот она! Убийца! Хватай! — завопил один из них, тыча длинной глефой прямо в спину орчанке.

 

Острый край оружия легко прорезал льняное цветастое платье, вспорол кожу.

 

— Ты гляди, Тарран! Кажись, из ваших! — хохотнул он.

 

— Оливка? — От этого голоса у орчанки будто сил прибавилось, и она рванулась, пытаясь выскользнуть из-под жала стражниковой глефы.

 

Но третьим оказался маг, который, недолго думая, пальнул в неё каким-то мощным заклинанием, и орчанка брякнулась на тело ведьмы, теряя сознание.

 

***

Очнулась Оливка в тюремной камере для нелюдей — с особой решёткой, такой частой, что невозможно раздвинуть прутья — толстые, как стволы молодых деревьев. Не выбраться.

 

Голова ещё гудела от того заклинания, и Оливка не смогла даже сесть, но её взгляд уже различил чьё-то крупное тело, лежащее прямо на каменном полу и, судя по громкому храпу, спящее. Другой арестант.

 

Наверное, настоящий бандит, не то что она, дурочка, попавшая сюда по ошибке. Хотелось плакать. К тому же, всё тело зудело, будто Оливка нанюхалась цветущей амброзии на вечернем поле.

 

Орчанка сжалась в большой зелёный комочек, безудержно жалея себя. Да что ж за невезение такое! А Тарран? Он же не думает, что она и вправду убила? Почему он бросил её здесь? Ответ напрашивался сам: Таррану нет никакого дела до неё.

 

От этой мысли слёзы всё-таки пробили себе путь наружу и горячими каплями стекали прямо в большие ненавистные уши. Все её кинули! И Тарран, и ведьма эта проклятая! Вот даже не жаль, что её убили! Небось, тоже кого-то надула, за это и поплатилась. Эх, если б Оливка была такая же красивая, как эта лживая гадюка, то делала бы только добро.

 

Под кожей, казалось, закопошились тысячи муравьёв, и зуд стал просто невыносимым. Тело ломило и горело.

 

«Ещё и заболела, будто мало мне несчастий, — подумала Оливка, вновь проваливаясь в темноту».

 

***

— Орчанка Оливия из клана Могучих Всадников, за убийство благородной госпожи Редды Рейонн, свидетелями которого были трое городских стражников, ты приговариваешься к смерти без заседания суда. Королевский кодекс предусматривает для таких случаев отсечение головы топором.

 

Бубнящий голос вывел Оливку из странного чёрного сна, безжалостно подтверждая всё случившееся накануне.

 

Орчанка чувствовала себя ужасно, но умирать ей совершенно не хотелось. Да ей только пятнадцать! Она едва стала взрослой, по меркам орков, конечно.

 

С трудом приподнявшись на локтях, Оливка как можно громче заявила:

— Я никого не убивала! Это не я!

 

Голос её прозвучал как-то неправильно, мерзко, пискляво, и орчанка закашлялась. Всё-таки простыла на ледяном полу.

 

— Встаньте, Оливия из клана Могучих Всадников. Приговор следует выслушивать стоя, выказывая уважение Королевскому суду.

 

— Сказали же, не будет суда! — надсадно прохрипела Оливка, и вновь голос её сорвался на высокие ноты. — Зачем мне выказывать это ваше уважение?

 

— Встать! — рявкнул человек из-за решётки, и орчанка, собрав силы, всё-таки поднялась на ноги, наступив на подол ставшего каким-то непомерно длинным, цветастого платья.

 

Из широких рукавов едва виднелись тонкие кисти рук. Белые. Оливка вздрогнула. Это не её руки! Лак на ногтях! О Боги! Это же... Орчанка дёрнула рукав вверх, всё больше убеждаясь, что каким-то неизвестным образом превратилась во вчерашнюю ведьму. Обзор застилали пышные красные волосы. Длинные, роскошные, они спутались за ночь, придавая оторопевшей Оливке немного безумный вид. Откинув красные пряди, она увидела пухлого неопрятного человека в чёрной замызганной мантии и нелепой квадратной шапке, восседающего на стуле в безопасном удалении от решётки.

 

«Так вот ты какой, Королевский суд, — ухмыльнулась про себя Оливка, — да у нас пастухи почище ходят».

 

Пухлый, не глядя на арестантку, спросил скучающим тоном:

— Оливия из клана Могучих Всадников, признаёшь ли ты свою вину? Напоминаю, что в случае раскаяния тебе будет предоставлена чаша напитка «Затмение разума» перед казнью, и всё пройдёт безболезненно. Королевский суд милостив к раскаявшимся.

 

— Не больно отрубят голову? — от нелепости такого заявления Оливка едва не расхохоталась.

 

— Ну нет, так нет, — подытожил Пухлый, схлопывая засаленную тетрадь, из которой торчали листы приказов.

 

— Я никого не убивала! — завизжала Оливка, и звук её голоса, казалось, способен был разбудить мёртвых.

 

По крайней мере, сокамерник, оказавшийся серокожим великаном, подскочил, сонно тараща глаза.

 

— Ля, какая цыпа! А я всю ночь продрых и не воспользовался! Оставьте её мне на часок, а, судья! — глумливо заржал арестант, и от его смеха, казалось, затряслись каменные стены тюрьмы.

 

Оливка уж точно затряслась.

— Я не убивала! — повторила она, и тут Пухлый впервые взглянул на неё.

 

Глаза его выпучились так, что аж выглянули из-за холмиков щёк, и он промямлил:

 

— Э-э-э... а где орчанка?

 

Оливка, сообразив, что надо пользоваться случаем, пока действует это странное перевоплощение, завопила:

— Я буду жаловаться королю! Меня, благородную госпожу Редду... как там… Равиоли... хватают на улице, как какую-то простолюдинку, и засовывают в камеру к этому... — она оглянулась на серокожего, — не́людю!

 

— Но... Как же... Охрана! — позвал Пухлый.

Двое стражников тут же материализовались за его спиной.

 

— У нас тут ошибка, кажется, ну-ка достаньте эту девицу.

Те поспешили выполнить приказ.

 

— Прощай, цыпа! — разочарованно хмыкнул серокожий. — Не вышло у нас любви.

 

 

***

После тысячи вопросов, на которые Оливка отвечала, покуда у неё не начал заплетаться язык, случилось чудо — её всё-таки отпустили.

 

Возможно, этому поспособствовало загадочное исчезновение настоящего тела ведьмы из городского морга, находящегося рядом с тюрьмой. Когда Оливку привели к убитой на очную ставку, оказалось, что в охлаждающем коробе хранится только платье, сумка и бисерный кошелёчек.

 

Оливка растянула губы, по-орочьи приподнимая верхнюю. И что теперь? Как они докажут, что орчанка убила ведьму, если вот она стоит, живая, а в морге пусто? Нету тела, как говорится — нету дела.

 

— Я же говорила, что никого не убивала! — победно воскликнула Оливка непривычно писклявым ведьминским голосом.

 

— Нда! — почесал лысый затылок Пухлый, и квадратная шапочка шлёпнулась с башки прямо на давно не мытый пол приюта мертвецов. — Вынужден констатировать, что Королевский суд допустил ошибку. Приношу вам свои извинения, госпожа Редда Рейонн. Вот здесь подпишите, что не имеете претензий.

 

Пухлый протянул листок.

 

«Вот же проклятье!» — облилась холодным потом Оливка.

Писать она не умела. Да и читала с трудом.

 

— Не буду я ничего подписывать! Потому что имею эти, как их... претензии, вот! — проверещала она.

 

Пухлый аж сморщился, но листок убрал.

— Что ж, ваше право. Можете подать жалобу в течение трёх дней. Ещё раз от лица Королевского суда приношу извинения. Вы, конечно же, свободны. — Судья развернулся и покинул морг.

 

— Одежду мою верни! И не смотри! Отвернись! — прикрикнула Оливка на застывшего с открытым ртом служителя смерти, который так и не понял, как тело, что он ночью загрузил в короб, испарилось из него и поутру пришло живым, как ни в чём не бывало.

 

Оливка стянула через голову мешковатый орочий наряд и, путаясь в застёжках, попыталась втиснуться в одежду ведьмы. Это оказалось не так просто. Спеша поскорее надеть, в чужом присутствии, бельё и блузку, застегнуть юбку и жакетик, Оливка проклинала неловкость своих пальцев и несуразную длину ведьминских ногтей. Наконец, справившись, она подхватила сумку, запихнула туда своё старое платье, бисерный кошелёчек, и пулей вылетела из морга.

 

Раннее утро приветствовало её мягкими солнечными объятьями, чириканьем птиц и шумом пробудившегося города.

 

***

Ноги сами принесли Оливку к той самой таверне «У Урра», где она работала. Видимо, ночные приключения притупили её разум, раз она не подумала о...

 

— Надо же, какие люди, — преувеличенно громко приветствовал её Урр, хозяин таверны и работодатель, — вы пришли отдать долг?

 

«Ох ты ж, Боги Святые, вот же я дура! Совсем забыла о том, что эта ведьма ушла, не расплатившись, — запоздало дала себе мысленный подзатыльник, поувесистее отцовского, Оливка».

 

— Я, э-э-э... на работу пришла... — не придумав ничего вразумительнее, пробормотала она.

 

— Отработать, значит, долг хотите? Похвально, весьма похвально! Да только нету у меня для вас, госпожа ведьма, трудового места, так сказать. — Трактирщик развёл руками.

 

«Вот же хитрец! Долг-то за ведьму я вчера уже отработала. Так что должна она осталась мне, а не ему!» — подумала Оливка.

 

Сделав жалобные глаза, она мило улыбнулась, стараясь не показать клыков, выглядывающих всякий раз по орочьей привычке.

 

— А возьмите меня вместо Оливии, она сегодня не придёт. Её отец приболел, так она в стойбище за город поехала, — принялась выдумывать причину собственного отсутствия Оливка.

 

— А вы откуда знаете? — подозрительно сощурился Урр.

 

— Так мы, это, встретились вчера. Ну, я её подождала после работы, долг отдала, всё до медяка! Просто тогда, во время обеда у вас, я попала в ситуацию... все деньги украли... платить нечем! — Оливка так вошла в роль, что слезинки, готовые пролиться, заблестели на светло-карих ведьминских глазах.

 

— И что? Вы, благородная госпожа ведьма, хотите поработать простой подавальщицей? — недоверчиво хмыкнул Урр.

 

— Ну, это же временно! Только до возвращения Оливии! — Девушка враз передумала плакать, видя, что хозяин уже согласен с таким раскладом.

 

— Так и быть! — кивнул трактирщик, — Но за вчерашний обед я с вас вычту в двойном размере, потому что Оливия мне никаких денег не передавала.

 

«О-о-о! — мысленно простонала Оливка, — как же мне дорог этот треклятый ведьмин обед!»

 

— Договор! — хлопнула она ладонью о протянутую ладонь трактирщика, и её первый рабочий день в новой ипостаси начался.

 

***

Ночевать Оливка пошла в пансион, где снимала комнатку, надеясь наплести хозяйке примерно то же самое, что и Урру.

Не тут-то было.

 

— С чего это я должна непонятно кого пускать в комнату Оливии? Я вас впервые вижу! — резонно заметила хозяйка пансиона, вдова Гил.

— Ну, мы подруги, а она уехала, сказала, могу пожить, пока не вернётся и что комната оплачена, — затараторила Оливка, молясь Всем Богам, чтобы хозяйка не выставила её ночевать на улицу.

 

Где жила ведьма до того, как... ну, пока жила, орчанка понятия не имела.

 

Вдова Гил окинула потенциальную жиличку придирчивым взглядом, оценивая платёжеспособность последней, и заявила:

— Поселить-то я вас могу. Но не в комнату Оливии, и не бесплатно, конечно.

 

У Оливки упало сердце. Не вышло. И тут ей придётся платить дважды.

— Понимаете... — начала она, но вдова Гил её перебила:

— Понимаю, что денег у вас нет.

Оливка опустила глаза.

 

— Ну так, вы же ведьма, благородная госпожа?.. — вдова сделала паузу, показывая, что хотела бы услышать имя будущей жилички.

 

— Редда, — смущённо пробормотала Оливка.

Обманывать она не любила и не особо умела, но сегодня ей приходилось делать это в который раз. Не может же она заявить, что вчера ещё была зеленокожей орчанкой Оливией.

 

— Так вот, госпожа ведьма Редда, — продолжила хозяйка пансиона, — я возьму в оплату услугу. Скажем, вы избавите меня от морщин на лице, а за это можете жить целый месяц. Идёт?

 

— Да, конечно! — обрадовалась Оливка, и тут же спохватилась, что колдовать-то она не умеет. — А если не получится?

 

— Тогда заплатите десять золотых монет.

 

Оливка задохнулась от такой наглости. Да что ж все хотят её надуть?! Комната стоит всего...

 

— Пять серебряников! — едва ли не гаркнула она, закипая гневом.

— Выход там! — ткнула рукой в сторону ворот вдова Гил.

— Ладно, я попробую сделать эту самую... услугу, — сдалась Оливка.

— Вот так бы и сразу! — победно улыбнулась вдова.

— Но только после ужина!

Хозяйка протянула ей ключ и проводила в комнату.

— Кухню закрою на ночь. Пропитание у вас самостоятельное, в стоимость комнаты не входит.

 

«Ничего себе! Такие деньги требовать и оставлять голодной! Оказывается, орчанкой быть гораздо выгоднее», — взгрустнула Оливка и поплелась в указанную комнату, которая оказалась ничуть не лучше той, что стоила честные пять серебряных монет в месяц.

 

Осмотрев жилище, Оливка первым делом направилась в купальню — шутка ли, провести ночь на полу в камере, а потом ещё день в таверне. Хорошо ещё, что у Урра нашлось рабочее форменное платье подходящего размера. Ведьмина одёжка вся измазалась, когда та упала на спину рядом с городской канавой. Оливка не привыкла ходить грязнулей, что бы там об орках ни думали всякие люди.

 

Она выстирала наряд ведьмы — тот самый дорожный костюм из плотной серой ткани. Тонкую белую блузочку она тоже аккуратно сполоснула, боясь, что от трения ткань порвётся.

 

Затем дошла очередь и до кружевного нижнего белья — на него Оливка боялась даже дышать и уж тем более тереть или выкручивать — просто макнула в бадью, аккуратно расправила и повесила сушиться к остальным вещам.

 

Выкупались сама, с непривычки долго провозившись с длинными волосами. Прежний орочий хохолок, который Оливка заплетала в тонкую косицу, на поверку оказался куда проще в уходе, чем пышное красное богатство, так и норовившее сбиться в большое мочало.

 

«Наверняка эта ведьма делала укладку волос с помощью магии», — решила Оливка и тут же сердце её упало в пятки.

 

Магия! Как она могла согласиться на оплату магической услугой, если понятия не имеет, как работает эта самая магия, и что, собственно, делать, чтобы морщины вдовы Гил разгладились.

 

«Хмурилась бы меньше — и не было б столько морщин», — уныло подумала Оливка, доставая из ведьминой сумки последнюю вещь, для стирки — своё цветастое орочье платье.

 

Однако вид у этого наряда оказался совсем уж жалкий: порез от глефы длиной в половину спины, пятна крови, засохшие и трудноотстирываемые даже в первые минуты попадания на ткань; следы тюремной ночёвки — вовсе уж непонятные, вонючие разводы. Одним словом: фу! Тряпка, а не платье.

 

Оливка двумя пальцами положила бывшую одёжку на плиточный пол купальни, раздумывая, стоит ли это стирать и зашивать или сразу выкинуть в мусор.

 

И тут ей пришла идея — а что, если попробовать восстановить платье с помощью ведьминой магии. Ну, как-то же это делают. Да и боязно начинать с разглаживания хозяйских щёк, а вдруг одной мысли мало? Оливка так и не поняла, как она сама перевоплотилась в личину ведьмы. А понять хотелось! Ещё бы желала она знать, как вернуть свой нормальный облик, оказавшийся на поверку более выносливым, родным и любимым.

 

Развернув многострадальное платье порезом вверх, Оливка принялась водить над ним руками.

Ничего не произошло.

 

Она выдохнула, прикрыла глаза, оставив узкие щёлочки, будто подсматривая за магией — а вдруг та стесняется показаться неумелой колдунье.

Опять ничего.

 

Кажется, вдове Гил придётся ходить с морщинистым лицом. Не видать ей нового мужа.

 

Оливка даже запыхтела от напряжения, пытаясь выдавить из себя коварную магию. Потом резко расслабилась, понимая, что взяла на себя обязательство, которое ей не по клыкам.

 

«Пожалуйста! Дорогая Магия, выйди и помоги мне! Иначе мы обе, и ты, и я, окажемся на улице — бездомные и голодные!» — едва не расплакалась Оливка, уже представляя, как вдова Гил закрывает за ней калитку, выставляя в ночь.

 

И магия откликнулась. Оливка даже застыла, уставившись на внезапно сменившуюся перед глазами картину: всё пространство пронизывали разноцветные, полупрозрачные ленты — красные, голубые, оранжевые, зелёные, и прочие — пожалуй, такой палитре красок позавидовала бы сама радуга — их было гораздо больше семи.

 

Невольно заглядевшись на это «чудо чудное», Оливка протянула руку к голубой ленточке, оказавшейся на ощупь внезапно объёмной и упругой, как...

 

...Струя воды!.. Хлёсткая, будто плётка погонщика орочьих гигантов, она возникла прямо из воздуха и врезала по распростёртому платью, выбивая из грубоватой ткани грязь, кровь и зелёный след от травы, который Оливка так и не смогла отстирать в прошлый раз. В-ж-жух — и платье лежит чистое и мокрое, будто после умелой прачки.

 

«Спасибо, Магия!» — восхищённо поблагодарила Оливка; и тут заметила, что руки и всё тело тоже пронизывают магические потоки, только тонкие, и не всех цветов. Чёрного, например, не было, да и белого тоже. Остальные вроде как имелись, но толщина и яркость их отличались, и Оливка сделала вывод, что тонкие цвета будут поддаваться с бо́льшими усилиями, нежели яркие и плотные.

 

Продолжив неожиданную тренировку, она решила попробовать просушить платье, дёрнув за красную ленту. Это же цвет огня, верно? Верно! Та вдруг воплотилась в небольшой пожар, и благо, что дело случилось в купальне с плиточно-каменным полом, иначе гореть бы всему пансиону вдовы Гил безудержным магическим пламенем.

 

От чистого платья остался чёрно-пепельный след, распятый на полу. Вот же, Боги-насмешники!

 

Оливка рыдала, смывая в слив купальни пепел кремированного орочьего наряда. Хорошо ещё, она не стала так «сушить» бельё ведьмы, а то осталась бы совсем без одежды.

 

Когда испуг и истерика поутихли, Оливка обнаружила вздутый ожог на ладони. Пузырь наполнился сукровицей и грозил лопнуть.

 

«Как я завтра буду работать? — расстроилась она, опустив ладонь в бадью с холодной водой. — Доколдовалась!»

 

Потоки магии теперь вились перед глазами Оливки, стоило только этого пожелать. Вот только значение каждого цвета придётся определять опытным путём.

 

Хорошо. Красный больше не трогать. Во избежание, так сказать. Да и оранжевый страшно. А что будет с жёлтым? А с зелёным?

 

Больше всего Оливке хотелось есть и спать, а не заниматься сомнительными экспериментами, где ошибка будет стоить ей здоровья, а то и жизни. Ладно, она попробует зелёный — и на сегодня хватит. Цвет листвы, леса и шаманской орочьей мази от всего, что может случиться на коже.

 

Оливка тихонько дёрнула за широкую зелёную ленточку. Та вдруг прилипла к такой же на её руке, будто вливая себя в ладонь девушки.

 

— Ай-яй-яй, — вскрикнула незадачливая колдунья, тряся рукой, которую сильно запекло. Порез от глефы тоже заныл.

 

Лента вилась за ней, как привязанная, и никак не отцеплялась. Спина вдруг прошла, а ладонь уже зудела так, что Оливка не выдержала и почесала. Пласт кожи отвалился, и тонкой, просвечивающейся перчаткой спланировал под ноги.

 

Девушка в ужасе поднесла обожжённую руку к глазам и увидела, что ожёг сошёл, как будто случился дней десять назад, а не только что. Зеркало показало, что от пореза остался тонкий след.

 

«Зелёный — целительный! — Оливка восхищённо оглядывала гладкую новую кожу руки, подумывая о том, не сотворить ли подобное со вдовой Гил».

 

Ну, в смысле, ошпарить, а потом вылечить. Хотя, если вспомнить судьбу платья, то хозяйка пансиона после первого этапа такого омоложения рискует переместиться в погребальную вазу.

 

Нет. Надо придумать что-то другое.

Оливка завернулась в банный халат, который висел на крючке, и, подхватив ботиночки, босиком, крадучись, как орчанский разведчик, пробралась к своей прежней комнате. Та была заперта, но ключ от неё висел на шее у Оливки, оставалось лишь тихонько отомкнуть замок.

 

Ей даже не пришлось зажигать свечу, она и так знала, где что лежит; нашарила рукой монеты, спрятанные в платочек, и баночку с той самой, зелёной мазью. Открыла — и будто оказалась в родном стойбище, на весеннем лугу — такой аромат трав и цветов прятался под плотной стеклянной крышкой. Отдавать мазь хозяйке было жалко. Но и на улице ночевать тоже не хотелось.

 

Оливка прицепила зелёный поток магии к содержимому баночки и подождала, пока он пропитает творение орочьего шамана. Разгладятся морщины хозяйки или нет, она, конечно, не знала, но мазь и так была лечебной, а теперь её действие усилилось магией. По крайней мере, она точно не навредит!

 

Оливка положила баночку и монеты в карман халата, вышла, заперла двери, вернув ключ на шею.

 

Всё! Теперь можно не таиться! Она прошлёпала на кухню, порылась на своей прежней полочке, заварила себе чай, соорудила бутерброд размером с отцовскую ладонь и проглотила его в один миг — такой голод одолел после магических экспериментов.

 

— Вы готовы к выполнению нашего договора? — Вдова Гил возникла на кухне, и Оливка поперхнулась слишком горячим чаем.

— Кхе-кхе, — откашлялась она, — готова!

Вдова уселась на табурет, закрыла глаза и скомандовала:

— Приступайте!

 

Оливка подумала, а не плеснуть ли ей голубым потоком прямо в наглое морщинистое лицо, но усталость навалилась такая, что даже злиться не было сил.

Она погладила руками лицо немолодой женщины, потом произнесла на орочьем языке:

 

— Ирр бирр доррорр, ирр бирр миоррорр!

Что означало: ты будешь доброй, ты будешь молодой.

 

Вдова Гилл благоговейно выслушала «заклинание» и открыла глаза.

— Это и всё? — с недоверием спросила она, прикасаясь кончиками пальцев к лицу. — Что-то я не чувствую никаких изменений.

— Это не всё! — сурово ответила Оливка, буравя светло-карими глазами хозяйку, покуда та не опустила взгляд. — Вот эту мазь наносите перед сном каждый день, и ни в коем случае не хмурьтесь!

 

— Но...

— Без «но»! — припечатала Оливка, мечтая лишь лечь и уснуть, — это дело небыстрое. Главное, чтобы вы чаще улыбались и поддерживали хорошее настроение. Спокойной ночи!

Развернулась и вышла.

Самый ненормальный день в её жизни наконец-то закончился.

Спать...

 

***

 

Он заявился в таверну через несколько дней.

Оливка так и застыла, глядя на красные волосы, утянутые в хвост, и светло-карие глаза, которые она теперь каждое утро видит в зеркале.

 

— А мне сказали, что ты умерла, дорогая Редда! — Незнакомец, так похожий на ведьму, ехидно растянул губы. — Ну что же ты стоишь, корми скорее дорогого брата!

 

«Значит, это был брат», — подумала Оливка, припоминая тёмный силуэт, склонившийся над телом убитой.

 

— Слухи, — мрачно ответила она, прикидывая, как отвязаться от опасного родственника, — часто преувеличивают.

 

— Я рад! Искренне рад, что с тобой всё хорошо! Знаешь, я ведь заходил в гостиницу, где ты остановилась и, когда узнал, что тебя там давно не видели, чуть было не поверил в эти самые слухи. — Молодой человек уплетал поданный обед, вынуждая Оливку стоять возле него и выслушивать наигранно-заботливые речи.

 

Под предлогом обслуживания других посетителей девушка всё-таки спряталась на кухне.

— Родственник? — поднял бровь Урр, от которого, конечно, не могла укрыться «тёплая» встреча.

— Брат, — вздохнула Оливка, — недоволен, что я живу... короче, всем недоволен.

Урр понимающе кивнул.

 

Новообретённый «брат» ушёл не расплатившись.

 

«Это у вас точно семейное», — подумала Оливка, обнаружив покинутый столик, на котором вместо монет красовалась записка:

«Не прячься. Это не поможет. Я всё равно заберу своё».

И подпись:

«Реддек».

 

Вечером Оливка покинула таверну через вторую дверь, что вела в узкий переулок. Шла торопливо, оглядываясь и прислушиваясь. Иногда бежала. Выдохнула, только когда калитка пансиона вдовы Гил захлопнулась за спиной. Пронесло.

 

Боги всевидящие! Что теперь делать? Этот «родственничек» ведь укокошит её, считая, что не добил в ту ночь! А личина ведьмы, как назло, прилипла и не желала сходить, сколько бы Оливка ни молила своенравную магию. И что этому «брату» надо? Что он хочет забрать?

 

В сумке ведьмы, кроме обычных женских мелочей, вроде помады и расчёски, лежал только диплом Эсфирионского Магического Университета. Новенький, сверкающий магпечатью, которую нельзя подделать, он гласил:

«Редда Рейонн, маг-универсал высшей категории». Перечень предметов с отличными оценками, который Оливка попыталась прочесть:

«Целительство, ведьмовство, магия стихий...»

 

Девушка с благоговением разбирала причудливые закорючки, мечтая постичь хотя бы часть этих загадочных наук. Спрятав диплом обратно, Оливка пошла на кухню.

 

— Вы знаете... — вдова Гил, как всегда, материализовалась, едва Оливка откусила кусок хлеба.

 

— М-м-м?.. — заглатывая неповоротливый ком, и, едва не подавившись, промычала она.

 

— Я сначала думала, что вы меня обманули! Но они разглаживаются!

— Кто?

— Мои морщины!

— Ну, вы же этого и хотели? Договор и всё такое... — Оливка отхлебнула остывающий чай и недоумённо уставилась на хозяйку.

 

Боги поймут этих людей! Вот что ей опять надо? Мазь работает, это чудесная новость, но у неё, Оливки, теперь заботы поважнее! Собственная жизнь, например, которой угрожает этот «брат».

 

— Понимаете, у меня есть подруга, и она, как увидела моё лицо, тоже захотела...

— Сто золотых! — брякнула Оливка, мечтая, чтобы от неё отстали, — ваша цена была десять, помните? Так вот, это с бо-о-ольшущей скидкой!

Вдова поджала губы.

— Я передам, конечно, но вам не кажется...

— Не кажется! — отрезала Оливка, подражая тону убиенной Редды.

Похоже, жизнь у той была нелёгкая и плохой характер вполне объясним.

Хозяйка вышла из кухни, бормоча что-то о наглости всех ведьм.

 

Самое удивительное, что подруга хозяйки согласилась с драконовской ценой, лишь бы получить заветную мазь.

 

Оливке пришлось взять выходной, чтобы съездить в стойбище и выкупить все баночки с целебным средством, что нашлись у шамана.

 

Не удержалась, зашла и к отцу. Тот чинил упряжь для орочьих гигантов. Отцовская нога оказалась почему-то привязана к доске.

 

— Здравствуйте! Я из города! Вот тут ваша дочка передала немного денег, — Оливка положила перед отцом платок с монетами.

 

Тот даже не глянул.

— А что с ногой? — спросила Оливка.

— Неудачно упал с коня, — буркнул отец. Нахмурился сурово, будто боролся с кем-то внутри себя, но всё же не выдержал, спросил, — Как она?

— Работает... В таверне... Скучает... — Оливка едва не разревелась.

 

Чтобы не думать о том, что её ждёт, привычно уже расслабила взгляд, нашла магическую зелёную ленту и в несколько витков обмотала её вокруг самодельного лубка на ноге отца.

— Быстрее заживёт! — пояснила она в ответ на его вопросительный взгляд и пулей вылетела из шатра, размазывая слёзы.

 

«Ох, Магия! Ну и пошутила ты надо мной! Я даже к отцу не могу вернуться!».

 

***

Реддек всё-таки подстерёг её в один из вечеров, в том самом узком проулке. Разузнал про второй выход, паскудник.

 

Удар по голове... Темнота.

 

***

Оливка чувствовала себя истерзанной. Зелёная кожа местами горела, будто её прижигали раскалённым железом.

 

Зелёная? Орчанка вмиг стряхнула оцепенение, вот только пошевелиться не смогла — распятая, она висела на цепях в каком-то пыточном подвале. Огонь, разложенные инструменты явственно указывали на намерения убийцы.

 

— Отпустите! У меня ничего нет! — прохрипела Оливка.

 

— Очнулась? А я уже заскучал! Но ты удивила! Личина моей сестры... Но это значит, что и её магические души у тебя!

 

— Душа!.. — застонала Оливка.

Так вот что вдохнула она с губ мёртвой ведьмы.

 

— Магическая душа и делает человека магом. Ну, или орка, — заржал убийца.

 

Он надрезал кожу на бедре Оливки, потянул, сдирая тонкую полоску.

Орчанка заорала, но не потеряла сознание.

— Зачем? — срывая голос, кричала она, — что я вам сделала?!

 

Реддек полюбовался своей работой, как безумный художник, рисующий кровавую картину.

 

— Я заберу у тебя души моей сестры! Они по праву теперь мои! Тебя вообще во всей этой истории быть не должно!

— Я ничего не брала! Эта душа сама в меня влезла!

— Почему ты всё время говоришь душа? У моей сестры их было две! Две магические души достались только одной из близнецов! Ей — две, а мне — кукиш!

— Я ничего не знаю!.. А-а-а! — закричала Оливка, когда Реддек ткнул в неё красной от жара железкой.

— Ты сдохнешь, орочье отродье, а я заберу её души! На этот раз никто не помешает!

 

 

— Я помешаю! — как молния в безоблачный день, вдруг раздался голос.

— Редда? — удивился убийца.

— Помогите! — изо всех сил задёргалась Оливка. — Убивают!

Стражники ворвались в пыточную, проталкивая замершую на пороге, но вполне живую ведьму, внутрь. Следом важно вошёл какой-то благородный господин.

 

На Оливку было больно смотреть. В одном Реддек прав — орчанки здесь быть не должно. Случайная жертва семейного противостояния.

 

— Как это понимать, сын? — требовательно воскликнул господин. — Я не поверил, когда Редда сказала, что ты сошёл с ума, но теперь...

 

— Я хочу получить хотя бы одну магическую душу! Я вытрясу её из этой зелёной жабы!

 

Господин махнул стражникам:

— Вяжите его! Бедный мой мальчик, он совсем сбрендил. Всем известно, что у орков нет магии.

 

***

— Лежи-лежи! — приказной тон Редды заставил Оливку улечься обратно в постель.

— Что теперь будет?

— С ним? В лечебницу упекут. Казнить отец не позволит.

— Со мной. Я вдохнула твою душу.

 

— Ну и носи на здоровье! У меня ещё одна осталась! — расхохоталась Редда. — Мне, и правда, достались две. Реддек много раз пытался меня убить и забрать души. Завидовал. Считал, Боги его унизили. В университете я была защищена, а едва выпустилась, началось... Тогда, в таверне, я поняла, что это он хотел меня подставить с деньгами. Чтоб стражники арестовали, а он, как родственник, выкупил бы меня из тюрьмы и привёз, наверное, в тот подвал. Мне пришлось убежать, прости…

 

Редда вздохнула:

— Я создала фантом, вложила в него одну из душ. Думала, если он нападёт, стражники прибегут и поймают Реддека с поличным, тогда ему не отвертеться... А тут ты... И весь мой план высмеяли Боги.

 

— Ты меня научишь? — уже бодрее спросила Оливка, пропуская через раненое бедро зелёную ленточку магии.

— Смотрю, кое-что ты и сама уже умеешь, — улыбнулась Редда, — Научу, конечно! Мы с тобой теперь как сёстры.

— А уши? Я хочу красивые, маленькие!

— Да пожалуйста!..