Щёлкнул выключатель, и растворились в сумраке тени, стихло басистое переливчатое пение. Распахнулись шторы. В темень комнаты заглянули городские огни. Он надел широкополую шляпу, пальто, ботинки с узкими блестящими носами и выскользнул из квартиры.

Рокот и шелест улиц, беззвёздное небо. Девушка впереди. Стук каблуков, изгиб тонкой шеи, аромат лаванды. И за всем этим – частый гул сердца. Он беззвучно следовал за ней, по-началу изредка поглядывая, а затем впериваясь немигающим взглядом. От него не доносилось ни шагов, ни шороха одежды, ни дыхания. Бесшумная хищная тень.

Он чувствовал себя дичью. Не мог повернуть, не мог замедлить хода. Эта девушка поймала его точно так же, как мышь ловит кота, вынуждая того часами караулить возле норы.

Запах лаванды обвивал щупальцами, душил, притягивал. Он оскалился. Мерные чавкающие удары гипнотизировали. Он слышал их так же отчётливо, как если бы ухом прижимался к её сердцу. Мир поблек, сузился, превратился в тоннель, ведущий к источнику этого чарующего шума.

Он ощутил нарастающий холод. Будто бы его кости превратились в лёд. Девушка стала двигаться медленнее, словно увязла в тягучем студне. По воздуху пробежала рябь, и вот уже впереди не девушка, а распустившийся алый мак посреди серебристого поля.

Он хлопнул в ладоши. Звук донёсся далёким эхом. Под порывом ветра мак качнулся, и видение исчезло. Девушка обернулась. Аметистовые серёжки в виде капелек, приоткрытый рот, изогнутая удивлением бровь. Он остановился и прижал палец к губам, умоляя её не кричать. Она завопит, визгливо и с надрывом, она побежит, а он бросится к манящему алому бутону, чтобы сорвать. Удары сердца участились, превратившись в единый шум. Тутук-тутук-тутук. Дрогнули зрачки. Со своего конца тоннеля он видел, как раздались вширь и принялись сочиться потом кожные поры. Под широкими полями шляпы из тени на девушку смотрели две светло-желтые точки.

Она отвернулась, замерла. Она знала, кто смотрит ей в спину, а он слышал захлёбывающееся биение алого бутона. Она пошатнулась. Он ощутил, как ледяные иглы вонзаются между его позвонков. Тишина. Затем новые глухие удары, реже и размереннее. Девушка уходила.

Он втянул сквозь зубы морозный воздух, сгорбился и опустился на колени. С неба сыпала мелкая противная морось. Холод отступал. Он поднял голову – девушки не было. Над городом, сияя огнями окон, высились небоскрёбы-тучерезы. Он сипло вздохнул, поднялся и побрёл к ним.

Братья-великаны из старой сказки – небоскрёбы стояли тихо, величественно, приосанясь. Вершина самой высокой из башен была будто бы срезана. То ли откусил кто, от ли зачерпнул сверху исполинской ложкой. Были видны изогнутые балки, пятна копоти. Окна здесь не горели, а зияли чернотой выбитых стёкол. Он нахмурился, поправил пальто и вошёл. Внутри пусто. Казалось, здесь и не было никого, до того, как произошла катастрофа. Никакой мебели, один битый кафель, да трещинки на стенах. Он огляделся, прислушался. Здесь городской гомон звучал приглушённей. Казалось, здание накрывал невидимый колпак. Он подобрал острый кусочек кафеля и бросил в один из проходов. Пролетев через порог, тот на миг завис, а затем цокнул, расколовшись об пол по ту сторону. Он вошёл следом и стал подниматься по лестнице.

Казалось, ступеням не будет конца. Одинаковые и бесконечные, они вели его вверх к хозяину дома. Он мог бы попасть туда иным способом, проще и быстрее, однако не смел им воспользоваться на чужой территории. Хозяин уже знал о его присутствии.

Он дёрнул острым ухом и остановился. Снизу раздавался топот шагов. Кто-то вошёл в дом и теперь поднимался. Торопливый, с одышкой, с пузиком и с беспорядочным сердечным боем.

– Ах, Кузьма Степанович! – воскликнул человечек, показавшись внизу лестничного пролёта. – Вы к хозяину? Уж извините, у меня к нему тоже дело. План согласовать по восстановлению. А то больно неприглядно здание смотрится с развороченным верхом. Вы тут можете чего учудить, а мне отчитаться надо. Прошу, обождите, а?

И Кузьма Степанович пропустил вперёд себя этого низенького больного человечка. Клетчатая рубашка, штаны с подтяжками, кряхтение. Видно было с каким трудом ему даётся подъём. Ощущая спиной кусачий холод, Кузьма Степанович проводил человечка немигающим взглядом, дождался, пока в вышине стихнут шаги и неровный перестук сердца, и только после продолжил путь.

Пролёты повторяли один другой. Казалось, что так двигаться Кузьма мог сколь угодно долго, пока сам хозяин дома не пожелает встречи. И всё-таки мелкий бег мурашек по спине напоминал, что с каждым шагом он становится ближе. Натянулась невидимая струна. Кузьма шевельнул ушами и скользнул в коридор. Низкий, с проводами на стенах и с клочьями пыли. Тонколапый паучок суетливо натягивал под потолком паутинку.

Дверь в конце. Гладкая матовая поверхность. Ручка металлическая, шершавая, в зазубринах. Отворилась дверь без малейшего скрипа, сама по себе. Внутри мрак. Плотный, непроглядный, живой.

– Доброй ночи, – сказал Кузьма. – Ты хотел меня видеть.

Во мраке открылись жёлтые глаза. Их свечение было ярким и ровным, как от неоновой лампы.

– Ку-у-узя, – хохотнул мрак. – Рад встрече. Однако же Мастер занят, а ты чересчур тороплив. Побудь со мной.

– Если бы Мастер желал меня удержать, он бы сделал это сам, – ответил Кузьма. – Наш разговор для него – развлечение. Такое же, как его теперешний гость.

– Матвейка считает, что аритмия делает его менее привлекательным, – проворковал Мрак. – Его право. Сперва дюжина добрых молодцев, затем взрыв, а теперь Матвейка. Зачем ты здесь, Кузя?

– Ты должен быть мёртв, – сказал Кузьма. – Ты один из той дюжины, что пришла сюда. Ты их предал.

– Не жалею ни капли, – Мрак захихикал. – В этой башне сидит упырюга? Так давайте с ним разделаемся! Глупо. К тому же, теперь я могу летать.

– Ты и сейчас летаешь, – сказал Кузьма. В голосе его появился присвист. – Висишь в темноте над полом и чувствуешь себя превосходно. А я вижу каждый волосок на твоей голове, ощущаю каждое мускульное волоконце и каждый нерв.

– Это не просто полёт, – проговорил Мрак. – Я и есть тьма! И ты тоже, Кузя. Неспроста же ты пропустил Матвейку вперёд?

Кузьма дёрнулся навстречу Мраку и распахнул пасть – там теснились острые клыки-иглы. Он зашипел и зарычал так, что стены вздрогнули. В ответ на это Мрак ощетинился мириадами огоньков. Тьма дверного проёма вскипела. Воздух пронзили истошный писк и хлопанье крыльев. Из темноты вырвался вихрь. У него были зубки и коготки, у него были мельтешащие перепонки и курносые мордочки с огонёчками глаз, у него были стремление и злоба. Вихрь обрушился на Кузьму, сшиб его, поволок, вгрызся, раздирая на куски.

Движение увязло. Воздух – переслащённый тягучий сироп. Темнота в коридоре задушила мельтешение и впитала звуки. Кузьма поднялся. Он обратился в дымчатую тень. В мутноте лица – два сияющих софита. Кузьма повёл плечами, и сироп потащил вихрь обратно. Дверь затворилась.

На полу, под самой ручкой, подёргивалось отрубленное перепончатое крыло. Раздался смех. Заливистый, во всё горло. По ту сторону двери кто-то хохотал, всхлипывал, хватался за бока и утирал слезинки. Единый с тенями, Кузьма скользнул из коридора прочь.

Волоча ноги и цепляясь за перила, он брёл. Без шляпы, в изорванном пальто. Правого рукава не было вовсе, а левый свисал до локтя и пестрел дырками. На спину же было невозможно смотреть без содрогания – казалось, что Кузьму планомерно, с перерывами на еду и сон, расстреливали из крупнокалиберного пулемёта.

Он дотащился до рюкзака, который благоразумно оставил на лестнице, и лёг на ступени. Справа за разбитыми окнами раскинулось золотое сияние города. Кузьма закрыл глаза. Он бессмертен, но бессмертие это паршивое. Острое ухо шевельнулось – где-то далеко внизу прозвучал приглушённый стук. Он не боится ножа или пистолета, но при этом его воротит от одного вида пламени. Стук раздался снова, на сей раз в нескольких местах, будто бы кто-то просыпал из корзины яблоки. Он летает проворнее сокола, мнёт пальцами сталь, властвует над тенями, но гораздо чаще тени властвуют над ним. Стук сделался похожим на шум дождя. Там внизу, в городе, бились сердца.

Кузя с трудом приподнял веки. Над ним стояла высокая стройная женщина в чёрном платье. Она наклонилась, протянула руку. Вместо головы у женщины был большой, точь-в-точь по размеру черепа, маковый бутон. Из окон донеслось морозное дыхание ветра. Надо было сделать что-то простое, что-то внезапное, но Кузьма забыл, что именно. Он ухватился за ладонь в бархатной перчатке. Женщина-цветок повлекла его за собой.

Они танцевали. Сперва на ступенях, а затем за окном, ступая по воздуху. Она положила руки ему на плечи, он обнял её за талию. Алые лепестки мака трепетали на ветру. Кузьма чувствовал себя слабым. Ему казалось, что если сейчас ему на темя сядет бабочка, то он упадёт и не сможет более встать. А танец продолжался, и они кружили и покачивались над городским сиянием. Снизу аккомпанировал сердечный перестук. Вскипела ярость. Кузьма встрепенулся и пустился в пляс. С притоптываньем, с лёгкостью, с шармом. Теперь он танцевал самозабвенно и неистово. Чувство всепоглощающей свободы. Маковый бутон поманил его, и он ответил. Они слились в едином порыве.

Выстрел. Кузьма сидел на ступенях. Боли он чувствовать не мог, но какое-то ноющее жжение всё равно опаляло ладони. Хлопок получился звучный. Кузьма утёр губы и посмотрел, хмурясь. На тыльной стороне кисти протянулся багровый след. Он кого-то укусил, или то было лишь насмешкой теней.

В рюкзаке за жужжанием молнии – термос. В нём – дымящийся кофе. Прочая еда была для Кузьмы как песок, и только этот напиток позволял насладиться вкусом. Он сделал глоток. По телу разлилось приятное тепло. В жизни у таких как Кузьма было мало подобных радостей. Считалось крупным везением, если удавалось найти То Самое, позволяющее сохранить рассудок.

Кузьма достал колонку. Это был шарик с прорезями на подставке. Кристальная чистота звучания. Шарик с прорезями служил ночником. Щёлкнул переключатель и зазвенел мотив, басовитое пение. Прорези в шарике засияли, и он начал вращаться. Силуэты зайчиков и птиц пустились в пляс по стенам. Кузьма прикоснулся к подставке, ощутил на кончиках пальцев вибрацию, прикрыл глаза и улыбнулся.

В скором времени он уже нёсся вверх по лестнице. Та извивалась и подёргивалась. Подобно бактериям, попавшим в питательную среду, множились ступени. Теперь Кузьма был уверен, что хозяин башни хочет его задержать. Он прыгнул, обратился тенью и полетел. Перила вытянулись в бесконечность, по ступеням пробежала волна, и они срослись в единое полотно.

Раздался звонкий чмокающий звук. Лестница кончилась. Кузьма стоял перед аркообразным проходом. То, что было с другой стороны, мешала разглядеть плёнка мути. Кузьма дотронулся до неё, и она, подобно резине, прогнулась. Кузьма надавил сильнее, впился в муть когтями, упёрся плечом. Мембрана лопнула.

– Кузьма Степанович! – воскликнул Матвей. – Как же кстати! Тут недопонимание… Простите, вы мне не поможете?

Это был зал. Довольно просторный, чтобы устроить в нём футбольный матч. Под потолком – узкие окошки, почти не дающие света. Люстра, богатая и громоздкая, с настоящими свечами, на которых оплавился воск. Пока любуешься такими люстрами, невольно гадаешь, насколько надёжен их крепёжный крюк.

Матвей висел. Никакой видимой опоры он не имел, и тем не менее было ясно, что нечто незримое причиняет ему неудобство. Рубашка задралась, с неё исчезли пуговицы. Одна из лямок, поддерживающих брюки, лопнула и теперь свисала жгутом. Лицо было красно и потно. Поза же была такой, что казалось ещё чуть-чуть, и некоторые из суставов щёлкнут и выгнутся в такую сторону, в которую им выгибаться совсем уж не кстати. Он не шевелился, а только часто дышал.

Глядя на то с каким оптимизмом Матвей его приветствует, Кузьма подумал, что тот болен не только аритмией. С долгим, характерным для подобного звуком от ключицы и до бедра раскрылась алая полоса пореза. Матвей только охнул и крепче сжал зубы в улыбке. На лбу у него взбухла жилка.

Невидимый удар отшвырнул Кузьму и впечатал в стену. Побежали трещины, взметнулось пыльное облако, посыпалась каменная крошка. Поломанные кости и внутреннее кровотечение. Кузьму это не смутило. Он превратился в тень, полетел и струйками серого дыма проник сквозь кожу Матвея. Теперь, вселившись в него, Кузьма дёрнулся, чувствуя, как рвётся слой уплотнённого воздуха. Он метнулся к выходу, покинул тело Матвея, вышвырнул его прочь и предстал перед Мастером.

– Доброй ночи, – сказал Кузьма пустоте зала. – Я пришёл увериться в твоей смерти.

Пустота промолчала. Лишь тихонько качнулась люстра на крюке.

– Люди подумали, что первородного упыря можно расщепить до пыли и сжечь, – продолжал Кузьма. – Они не ошиблись. Ты теперь бестелесен.

Голосу вторило эхо. Витание мельчайших частичек, лёгкое давление и чувство, будто на тебя кто-то смотрит. Перед Кузьмой появился трехногий круглый столик. На нём – сахарница и несколько чашек с тёмной жидкостью. Кузьма взял одну. Со всплеском и с бульканьем утонул белый кубик. Кузьма помешал, звякнул раз ложечкой, отпил половину и кивнул. Знакомая бодрящий горечь.

– Гм, – сказал Кузьма. – Не уберегло Матвея показное бесстрашие. Ты мучал его не из жажды крови. Ты пытался себя развлечь.

Откололась ручка от чашки. Полетела чашка и разбилась, брызнув чернотой. Придавила неподъёмным грузом тяжесть. Сдавила так, что ни руки поднять, ни вдохнуть полной грудью. Жадная, зябкая тень распласталась под Кузьмой. Утонул в ней Кузьма по колено. Воздух – не сироп и не студень, а несдвигаемая каменная плита. По лицу через глаз, от затылка к лопатке, по груди и животу потянулись порезы.

– Люди отправили меня, надеясь, что здесь я сгину, – хрипел Кузьма. – Но я пришёл сам. Прикончи меня, если наше существование лишено смысла.

Последним, что услышал Кузьма, было то, как трещит его череп.

Он очутился на улице. В вышине, всё из серебристых россыпей, распласталось широкое звёздное небо. Позади молчаливо стояли братья-небоскрёбы. Город гудел, шелестел и смеялся. Город жил. Кузьма вдохнул ночную прохладу, запрокинул голову, улыбнулся звёздам и зашагал домой. Раны его затянулись.

Если не считать отдалённого шепота города в опустевшем зале было тихо. Среди голых стен и пыльного пола трёхногий столик казался нелепым. Зябкая пустота вздохнула. Исчезла пузатая сахарница, растворились чашки. Остался только круглый шарик с прорезями на подставке. Несколько неизмеримо долгих мгновений не происходило ничего. Затем щёлкнул переключатель.

Заплясали тени, зазвенело переливчатое пение. Зайцы, птицы, лоси закружили по залу. Были здесь и угловатые рунические символы, и пятна света. Тени будто танцевали вокруг костра. Пустота довольно хмыкнула. Всё было так же, как и тысячи лет назад. И было это Самое То.