Посвящается воину Ивану, защищавшему Москву, воину Петру, оставшемуся на Курской дуге, и всем, кто за Победу отдал жизни.

 

Березинку Иван увидел в первый раз весной, на луговине, прошитой серыми петлями дороги, когда возвращался из армии домой, а последний – спустя двадцать лет, осенью, под Москвой, в неглубокой чёрной траншее.

 

Пот тёк по лбу, шее, между лопаток, подошвы глухо шаркали о набрякшую почву, готовую вот-вот выродить наружу острые иглы травы и круглые лепёшки подорожника. В синей прозрачности неба мельтешила мошкара, и пьяные от тепла трясогузки наискось ныряли зигзагами, бестолково и громко вереща. Спать хотелось неимоверно. Липкий дурман кружил голову, склеивал веки, окуривая запахами пробуждающейся земли и чего-то незнакомо-манящего.

Иван облизнул пересохшие губы, скинул мешок на обочину и тут же рухнул, как подкошенный, успев только накрыть полой макушку. Снилась муть, но выпутаться из сна не получалось, как из паутины, и он только дёргался, задевая тыльной стороной ладони о камни и траву.

— Иванушка! – женский голос сумел разогнать обморочную пелену. – Вставай! Зарю проспишь!

Он резко сел, как будто кто в бок толкнул, закрутил головой, прищурился. Солнце скатилось с небесного горба и лезло прямо в глаза, вычерчивая чёрно-красные узоры. Чья-то фигура замаячила сбоку, звякнул короткий смешок.

— Ты кто? – голос спросонья дал петуха, и незнакомка снова прыснула.

— Не узнал что ли? Так подойди, посмотри!

Она развернулась и почти побежала по пологому склону наверх, где чернел частый гребень опушки. Парень поднялся, растирая затёкшую руку, и шагнул вперёд:

— Постой! Ты проломихинская?

Девичья фигурка мелькала между тонких стволов, сама светлая, гибкая, будто берёзка.

— Осторожнее! – под ногами хрустнула ветка, и он закачался, едва не потеряв равновесие. – Не упади!

— Я-то не упаду, — девушка выпорхнула из-за ближайшего дерева, обвила шею, прижалась мягкими губами к губам.

Дыхание её пахнуло майским мёдом, и сердце застучало часто-часто. Иван попытался обнять, рассмотреть поближе, но она вывернулась, выскользнула и снова упорхнула, как птичка, только волосы скользнули по лицу.

— Стой, заполошная! Ты платок потеряла! – парень остановился, чувствуя, как пружинит под ногами прелая листва.

— Найдёшь – ещё раз поцелую! – голос раздался за спиной, Иван повернулся, но там никого не было.

— Я тебе новый куплю, только покажись!

— Все вы так говорите, — девушка рассмеялась, но уже не весело, словно сквозняком потянуло.

Где-то высоко жалобно скрипнула сухая ветка, затрещала противно сорока, опавшие листья глянцево блестели от влаги.

— Эй, где ты? – Иван шагнул и правая нога провалилась в топь. Он замахал руками, задёргался, и ушёл по пояс. Девушка возникла из-за кривой сосны, замерла на краю. Лицо у неё было острое, бледное, а глаза серые, как дождевые облака.

— Отойди! – он крикнул изо всех сил, шаря перед собой руками. – Тут окошко!

Она стояла, пристально глядя перед собой, будто и не слышала, только подол юбки едва заметно шевелился на ветру.

— Оглохла что ли? Айда назад, кому сказал! – рявкнул Иван, подтянулся на руках, трясина недовольно чавкнула и выпустила ноги из липкой ловушки.

Девушка усмехнулась:

— Хорош жених! Мамка не заругает, что штаны извозил?

Мокрая ткань неприятно холодила ноги, и Ивана продрал озноб. «Ещё чуть-чуть, и я бы там остался», — он оглянулся на болотное оконце, схватил незнакомку за руку и потащил прочь. Зубы застучали от запоздалого страха и ноги задрожали. Девушка выдернула холодную ладонь, фыркнула:

— Ступай, нам с тобой в разные стороны.

— И куда? – парень посмотрел через плечо.

— Тебе – домой, а мне, — она на мгновенье замешкалась. – Платок искать.

— Я тебе новый подарю, — повторил он, рассматривая носки сапог.

— Все вы так говорите, — прошептала она, сгорбилась и исчезла в прозрачных сумерках.

Домой Иван пришёл затемно, штаны высохли, но гудела после дневного сна голова и зудели комариные укусы.

Мать бросилась обнимать, плакала и смеялась одновременно, целуя то в щёки, то в лоб, то куда-то в висок, засыпала вопросами, попыталась надеть старинный нательный крест и отступилась лишь после отцовского шиканья, молча поставила тарелку щей, села рядом, любуясь:

— Отощал ты, Ванюша, на казённых харчах!

Отец затопил баню, попарились, дома выпили по стопке за встречу. Разговор не клеился.

— Бать, а ты не знаешь, чья девка русая, невысокая, глаза серые? – Иван прервал молчание.

— Русая? – переспросила мать. – У нас таких две через одну. А что?

— Да ничего, — он поскучнел и засобирался спать, хоть и не тянуло, но рассказывать про встречу не хотелось.

Едва веки опустились, снова привиделась ему танцующая между полей дорога, серые глаза, медовые губы и ледяные ладони на шее. «Найду её, подарю платок», — мысль промелькнула и потухла. Иван провалился в горячий сон, чёрный и липкий, как гудрон, которым они заливали крыши казарм.

 

Дни покатились бестолковые, суетливые, что мыши по весне. В колхозе торопились вспахать и засеять яровые, пока стояло вёдро. Отец, играя желваками, до рассвета гнал на поле за домом, сеял остервенело просо.

— Бать, ты чего колотишься? Двужильный? – один раз возразил Иван, получил в ответ хлёстко ожегший взгляд и замолк, покорно склонив голову – с отцом в семье не спорили.

Платок он всё же купил у мешочницы, когда мать отправила сдавать масло и яйца, спрятал и долго думал, как отдать, если не знал даже имя той чудачки.

Зацвела черёмуха, и над землёй поплыл тяжёлый трупный аромат, белые кисти гладили зелёные кудри травы, подбитой ночными заморозками. Иван украдкой сбежал на памятный луг, где его сморил сон, а потом едва не затянуло в болото.

— Я пришёл! – голос – как и тогда – сорвался, и ему стало стыдно от надежды снова встретиться с девчонкой.

Он постоял на опушке, чувствуя себя глупее дурака, платок, задушенный в кулаке, полоскался по ветру. Внезапная злость полыхнула красным, Иван в сердцах бросил подарок, подпиннул носком сапога. Спина зачесалась, словно по ней ползли муравьи или чужой взгляд, Иван свёл лопатки, передёрнул плечами и упрямо зашагал вперёд. Ветер-озорник помчался рядом, пахнул мёдом, шлёпнул по затылку, играясь с прозрачной тряпкой, почти силком заталкивая выброшенное в ладонь. Пришлось спрятать за пазуху, чтоб не мешала ломать лещину.

— Куда ходил? – отец, как нарочно, поджидал во дворе.

— В орешник, удочку сделаю, — Иван взмахнул гибкими прутьями, разрезая воздух.

Батя заулыбался, даже помолодел:

— А это ты здорово придумал, сынок! Посидим в ночную, сейчас язь пойдёт, голавль…

Ивану от искренней радости отца стало муторно на душе и кисло во рту:

— Посидим.

Улыбка получилась скособоченная, как и наспех срезанное удилище.

 

Порыбачить выбрались нескоро, когда отошла посевная. Пришли на своё место, Иван запалил костёр, обустраиваясь, пока отец бормотал, расставляя удочки. Говорливая Тала бежала мимо крутых берегов, укрытых рыжей шкурой сосен, мимо кудрявых луговин, в Суру, затем в Волгу и в Каспийское море. Короткая ночь, напоённая липовым цветом и пением соловьёв, укрывала прозрачным покрывалом. Над головой выплясывал комариный рой, привлеченный теплом человеческих тел и напуганный дымом костерка.

— Клюёт!

Отец дёрнулся и побежал, как в присядку, схватил изогнувшееся удилище двумя руками, повёл, осторожничая, из стороны в сторону, чтобы не упустить.

— Готов, красавец!

Серебристый окунь злобно открывал пасть и бил хвостом, норовя упрыгать обратно.

— Батя, ну, ты даёшь! – Иван улыбнулся.

— Будет ушица! – отец потёр руки, вытащил из кармана чёрный от времени ножик с коротким лезвием. — Ступай, рогоз наломай.

— Знаю, – парень поднялся, отряхнул ладони от смолы.

— Лопуха ещё, слышишь?

— Слышу!

— Ванюха, ольховчиков горстку!

Батя ещё что-то кричал, но Иван уже скрылся в кудрявых зарослях. Стоило отойти от костра, комары обрадованно всвистнули, налетели со всех сторон, облепили потные виски, лоб, шею. Парень замахал руками, отгоняя кровососов, съездил себе по уху, зажмурился от боли, оступился и, чтобы не упасть, пробежал вперёд, часто семеня и собирая в горсть листья с ветками, и оказался на излучине.

Страстное лягушачье танго далеко разносилось по-над рекой, рогоз перешёптывался с ветерком, кивая пушистыми клобуками, месяц бледным языком лакал маслянистую воду, а на низком бережке, спиной к Ивану, стояла девушка в исподнице до пят, и тёмные волосы фатой стекали по спине.

От неожиданности он вздрогнул и крепкой выругался, комары смолкли, словно тоже испугались, и только фигура у воды осталась неподвижной, потом медленно подняла руки, рубаха сползла, обнажая бледные плечи, полукружья ягодиц и щёлку между бёдер. Девушка, высоко поднимая колени, прошла вперёд, и только морщины смяли водяное чело. Она томно нагнулась, поплескала на руки, провела по груди.

— Стой! – парень почувствовал, как кровь бросилась в лицо, прилила к щекам. – Я тебя узнал!

— Раз узнал, то пойдём!

Она повернулась, тёмные соски задорно торчали, сочные, как вишнёвые ягоды, и Ивану нестерпимо захотелось смять их губами.

— Я ведь тебе платок купил, — он полез за пазуху, но пальцы зацепились за какой-то шнурок.

— Платок? – повторила девушка растерянно и прикрыла тёмный треугольник внизу живота.

Вслед за подарком потянулся гайтан, блеснул в лунном свете серебряный крест – наверное, мать положила, Иван в бога не верил, был комсомольцем.

— Это тебе!

Парень протянул подарок, но та отшатнулась, испуганно взвизгнула. Кожа её покрылась струпьями, из-под тонких растянутых губ полезли клыки.

— У-у-убери! – завыла она, шлёпая по воде пальцами с перепонками.

От ужаса Иван разжал кулак, платок вылетел, подхваченный ветром и легко опустился на воду, а крестик остался болтаться на запястье.

— Ванюха! – зычный голос отца разорвал ночь. – Уха простынет!

Пятясь спиной вперёд, парень отошёл от реки, в которой сгинула водяница, вернулся к стоянке.

— Тебя только за смертью посылать! – отец склонился над котелком, помешивая варево щепкой. – Рогоз собрал?

— Нет, — Иван шлёпнулся поближе к костру, чтоб согреть дрожащие руки.

— А лопухи?

Вместо ответа он покачал головой и нырнул в гайтан, как в омут головой.

— Ну, вот! Похлебали горячего! – отец раздосадованно сплюнул. – Ты чего это крест нацепил?

— Мать расстраивать не хочу, — парень уставился на левую ладонь. – Ольховчики принёс. Надо?

— А, кидай! Всё полезно, что в рот полезло!

Некоторое время они смотрели друг на друга, а потом начали хохотать и смеялись до рези в лёгких, до слёз и всхлипов. Смех подхватили соловьи и разнесли над кромкой леса, вверх, и любопытное солнце приподняло край полночного одеяла, потянуло его прочь с шёлкового неба, приближая зарю.

 

Если днями Иван ещё мог себя убедить, что ему на реке всё почудилось, то ночи возвращали туда, в лунный омут, где скалилась и протягивала неестественно длинные руки водяница. Просыпался он в поту и истоме, самому себе боясь признаться, что хочется снова её увидеть, хоть и понимал умом: не к добру. Два раза смерть пощекотала за бочок – в третий не миновать беды.

 

Урожай озимых поднялся небывалый, и всех, старых, малых, увечных кинули на уборку ржи.

— Бабье дело – серпом махать!

Ворча, отец принялся мастерить лёгкие грабли к косе.

— Лезвие поправить не забудь – мать усмехнулась.

— Не учи быка бодаться! – он поудобнее перехватил брусок. – Ванюха, прикинь по руке, пойдёт?

— Пойдёт, — Иван кивнул.

— Завтра до свету встанем. Коси, коса, покуда роса, — отец полюбовался на блестящий срез, рубанул воздух, проверяя. – Лишь бы дождя не нагнало.

 

Роса холодила щиколотки, жемчужно-умытое небо щурилось низкими звёздами, когда они вышли все вместе на дальнее поле. Отец убежал вперёд, и серебряный зуб косы жалил неподвижный воздух. Мать замешкалась у печки, собирая обед, Иван остановился у крыльца, привалился к балясине.

— Иванушка! – где-то высоко и тонко прозвенело его имя.

Он вздрогнул и открыл глаза.

— Ты спишь что ли, Ванюша? – мать сунула в руки тёплый узелок.

— Нет, — он втянул упоительный запах свежего хлеба. – Пошли, батя уже ушёл.

— Он всегда такой! – ворчала, запыхавшись, мать. – Сначала гонит, потом стонет.

Так и вышло. Чем выше забиралось солнце, тем чаще дышал отец, широко забирая ржаное золото, а щёки его полыхали нездоровым кумачовым румянцем.

— Всё, — он осел в теньке. – До зеленых мух доработался.

Мать бросилась, стала размахивать полотенцем, побрызгала в лицо водой:

— Говорила я тебе, не гони! – она в сердцах топнула ногой.

— Ну, — отец попытался нахмуриться. — Не трандычи, трандычиха!

Иван глотнул тёплой воды, вытер пот.

— Идите-ка вы оба домой, — предложил он.

— А ты? – охнула мать.

— А я потихоньку полосу дожму, потом обратно. Батю-то доведёшь?

Она кивнула:

— Пошли, работник!

И они потихоньку поковыляли к дому, а Иван остался один.

Крошечное солнце зло кололо кожу, пот заливал глаза, гудели тяжелые пчёлы, пачкая брюшка пыльцой. Где-то неподалёку переругивались мыши, деля упавшие зёрнышки. Иван заметил её не сразу. Смолкли насекомые, затих сердитый писк, небо затянула пелена. Незнакомая песня, только мелодия, без слов, лилась из соседнего ряда. Они встретились на краю поля, там, где вперемешку росли тополя и берёзы, заслоняя посевы от ветра.

— Здравствуй, Иванушка, — бледные руки её теребили газовый платок, тот самый.

Он глубоко вдохнул медовый запах, по коже пробежал холодок, то ли от страха, то ли от сквозняка.

— Что ты пристала, как банный лист? Я даже имени твоего не знаю!

Злость подкатила к горлу и выплеснулась кислотой наружу. Она молчала, опустив голову. Весёлые медные косы понуро свисали едва ли не до земли.

— Ты сам зовёшь.

Наконец, девушка подняла глаза, прозрачно-зелёные, как апрельская трава.

— Я? – Иван поперхнулся от возмущения. – С чего бы баня загорелась?

— Березинка, — едва слышно прошелестел ветер.

— Что? – он нахмурился.

— Березинка, так теперь меня зовут, — пояснила она. – Как берёзку.

— А раньше как звали? – вопрос прозвучал глупо.

— Не помню – худые плечи дёрнулись. – Я забыла, как человеком жила, только благодаря тебе что-то мелькнуло. Когда я тебя утопить хотела, а ты меня от оконца оттолкнул, когда платок подарил, изнутри будто жечь начало. Прости меня, Иванушка! Если сможешь.

Березинка прижалась лбом к белому стволу, задёргалась, давясь рыданиями. Иван подошёл почти против воли, вдохнул знакомый медовый аромат. Голова закружилась, перед глазами поплыли цветные пятна.

— Ты чего это, а? – неловкие руки словно одеревенели, когда он попытался приобнять.

Девушка развернулась и испуганно охнула, глядя в вырез рубахи на крест.

— Сними, — попросила она. – Жжётся.

Молча Иван снял гайташек, молча повесил на короткий сук, молча она прижалась к сухим губам, молча опустились на ломкую от зноя траву. Больше не было ни звука, ни света, ни земли под ладонями, ни воздуха, только обжигающее дыхание плавило кожу, только кровь рокотала в висках. Что-то пульсирующее, живое, как цветок, родилось внутри живота, растеклось по телу, и взорвалось, заставляя кричать. Он поймал её крик жадным ртом, прижался, и мир задрожал и погас на мгновение.

Они лежали, прижавшись, и молчали. На розовом кустике бодяка качалась полёвка, собирая семена.

— И что будет дальше? – Иван приподнялся га локте, любуясь.

— Дальше будет осень, — она улыбнулась, вытащила былинку из волос.

— Мы ещё увидимся? – он спросил, уже зная ответ.

— Ещё раз – точно увидимся! – Березинка поднялась, заслонив солнце, нагнулась, собирая одежду, на правой ягодице мелькнула коричневая родинка.

— И как мне теперь жить? – голос прозвучал обиженно, словно у ребёнка, которого поманили новой игрушкой, и сразу отняли.

— Живи с надеждой!

Она рассмеялась, плеснула ему в лицо воду из кружки, Иван зажмурился, а когда открыл глаза, рядом никого не было.

 

Осень началась сразу как по календарю, будто кто-то сверху повернул ручку, и душная жара сменилась серенькими дождями. Делать было нечего, Иван маялся от тоски, злился и не находил себе места.

— Сходил бы ты куда, — ругалась мать. – А то как шатун!

— Точно! – неожиданно поддержал её отец. – Вечером в клубе танцы, иди проветрись!

Нехотя Иван собрался, пошёл. Новое одноэтажное здание клуба ещё пахло краской и свежей сосной, звучала музыка, разгорячённые парни и девушки перешучивались, стреляли глазами. Вдруг впереди полыхнули рыжие кудри, он рванул вперёд, догнал, положил руку на плечо.

— Я тебя нашёл!

— Коль нашёл, так женись! – незнакомка улыбнулась, блеснули ровные зубы.

— Прости, — он попятился. – Я обознался!

— А я Надежда! – она рассмеялась и побежала к подругам.

Иван так и остался стоять, будто пыльным мешком прихлопнутый: «—И как мне жить? – Живи с Надеждой!»

Свадьбу сыграли скоро, в октябре, а вот дочку ждали долго. Иван думал, что из-за него, связался с нечистой силой, крест снял, вот бог и не даёт детей. Когда Надюша предложила сходить к святому источнику, с радостью согласился, и радовался каждый раз, когда жена, пряча робкое торжество в глазах, кивала и потаённо улыбалась: Мария, Пётр, Анна, Михаил, Катерина, Николай, Иван, Антонина и маленький Серёженька. Так и промелькнула жизнь, и грянуло лето сорок первого года.

 

Березинку Иван увидел в первый раз весной, на луговине, прошитой серыми петлями дороги, когда возвращался из армии домой, а последний – спустя двадцать лет, осенью, под Москвой, в неглубокой чёрной траншее, когда по матери ругал проклятых фрицев и комиссара, записавшего добровольцами всех проломихинских мужиков.

Уходили вместе, он, седой, раздобревший мужик, и старший сын, Пётр, длинный, нескладный, с тощей розовой шеей, торчащей из воротника гимнастёрки. Где теперь Петька, тоже грызёт руку, силясь не закричать, прижимаясь всем телом к неласковой земле? Где теперь его Надюша, полинявшая от горя, съевшая за ночь пухлые губы, теперь навсегда застывшие скорбной подковкой? Где дети: Мария, Анна, Михаил, Катерина, Николай, Иван, Антонина и маленький Серёженька?

Он твердил их имена на ночь вместо молитвы и утром, едва проснувшись, договариваясь с богом, которого нет, и который однажды – двадцать лет назад — спас.

— Сохрани их. Спаси. Меня забери, а их – спаси. Сохрани.

Она стояла около сломанной недавним снарядом берёзы. Из-под чёрного платка выбивались седые волосы, руки сложены на груди, глаза прищурены – цвет не разобрать.

— Березинка? – Иван поднялся в полный рост, ловя себя на мысли, что впервые за долгое время не боится.

Женщина кивнула, поманила за собой, и он пошёл следом, неслышно ступая по грязи, и ни единая травинка не шевельнулась под ногами.