Посвящается непосвящённым.

Рука об руку, они всегда будут с нами.

— Проклятая кошка!

Мужчина лет сорока быстро вышел из себя — и так же быстро успокоился. Лениво и брезгливо начал рассматривать руку — точнее, мелкую царапину на ней, которую заботливо оставила недовольная кошка.

— А нечего её теребить просто так! — раздался из-за двери женский голос, переходящий на крик. — Скажи мне на милость, какого чёрта ты вообще сюда припёрся? Кошку потискать? На нервах поиграться? Самому не надоело?

Дверь в комнату — которая, по его мнению, должна быть закрыта — распахнулась, и на пороге стояла владелица того самого голоса. Женщина лет тридцати, довольно ухоженная. Светлые волосы бережно собраны в пучок, который слегка пробивался из-под узорчатой панамы. Бежевый сарафан и домашние тапочки, которые никак не вязались с её манерой общения.

— И долго ты ещё будешь здесь прохлаждаться и тревожить меня и мою любимую кошку? — Она уже обращалась к нему напрямую, дерзко и грубо, даже не соизволив произнести его имя, и кричала всё громче: — Пошёл вон! Видеть тебя не желаю!

Он застыл на месте как вкопанный, не смея двинуться даже левой пяткой. Он понимал: придя сюда, будто напрашивался на тумаки и споры о разделе имущества — а именно той самой породистой кошки. Хотя казалось, он давно решил для себя: просто забрать её без разговоров. Он считал: если однажды притащил её с улицы в дом ещё котёнком, то она по праву принадлежит ему. Вот только он сам никогда за ней не ухаживал и не кормил.

— Она моя! — сказал он, будто отрезал, но на полтона тише, чем говорила она. — У меня есть постановление верховного суда: я забираю кошку, а тебе остаётся моя часть этого дома.

Он выставил вперёд клочок бумаги с печатью, где чёрным по белому написано, что этот дурак вместо дома просит какую-то кошку. Ей казалось, что он просто напился и сходит с ума.

— Хорошо, — внезапно согласилась она почти не колеблясь. — Забирай эту тварь. Всё равно от неё нет толку, а я наконец отдохну.

Не говоря ни слова, он схватил кошку, завернул в подол серого плаща и ушёл, оставив женщину совершенно одну.

Она молчала. Долго терпела его, и ей многое хотелось сказать — а он просто взял и ушёл. Она схватилась за ручку и со всех сил толкнула дверь. Та закрылась, не издав ни единого звука, оставив хозяйку в растерянности — что затем привело её в бешенство. Она только сейчас поняла: он уделял этому дому куда больше времени, чем ей. Вот почему не то что хлопка — даже лёгкого скрипа не было. Это говорило о том, каким рукастым был бывший хозяин.

Она распахнула окно, чтобы напомнить ему о себе ещё раз.

— Чтоб ты сдох! — кричала она. — Будь ты проклят! Скотина!

Она всё продолжала сыпать проклятьями вслед, будто он её слышал. Но он уже был далеко. Кричала она уже не ему, а памяти в своей голове. Вскоре исчезла даже последняя мысль о нём. И женщина наконец осталась одна.

 

* * *

 

Полдень.

Ещё утром я ругался со своей бывшей и спорил за кошку, а сейчас как ни в чём не бывало шёл лёгкой походкой, постепенно приближаясь к ломбарду. В руках я бережно нёс переноску с котом — которую одолжил ненадолго и, возможно, верну когда-нибудь. Но не сейчас.

Мне казалось, что я достаточно далеко отошёл от бывшей… точнее, бывшего дома. Но каждые пятнадцать-двадцать минут я вздрагивал, словно получал разряд тока — как если бы снова слышал её голос, как если бы она стояла у меня за спиной.

— Ведьма, никак иначе, — шептал я в сердцах. — Даже за многие мили она умела меня раздражать.

Я снова проверил переноску — кот тихо спал. Мне стало жалко его, ведь я давно для себя решил, что продам его одному знакомому ломбардщику. Тот человек, как услышал про породу кота, тут же взорвался вопросами, которые доходили чуть ли не до «а какого цвета у него подушечки на лапах или какой длины хвост». В общем, он обещал мне за кота целое состояние.

И вот в таком приподнятом настроении, считая, будто я всех обманул, уже вприпрыжку шёл к тому человеку, который под алкогольным опьянением обещал мне золотые горы. Казалось, что могло пойти не так?

В ломбарде.

— Сто долларов, — произнёс он. — И это как другу.

Я был в недоумении и лёгком шоке.

— Но ты же говорил, — я будто напомнил ему о той посиделке, в которой он мне обещал заплатить, — это же тот самый кот. И почему такой дикий разброс цен — от ста тысяч до одной сотни?

— Говорил, — сказал ломбардщик, будто отчеканил. — Но и ты говорил, что у тебя кот в полном расцвете сил. А теперь посмотри, кого ты мне притащил?

— В смысле? — удивился я. — Притащил то, что ты так горячо меня просил. Кота.

— Это кошка, дебил ты тугоухий! — взорвался он матом.

— А какая разница? — уточнил я. — Кот или кошка?

— Ты что, совсем идиот? У кота бубенцы, а у кошки… — оборвал он себя на полуслове. — В общем, не важно. Все же знают, что потомство у породистых котов зависит от самцов. А ты притащил кошку! И на кой ляд она мне сдалась?

Я попятился и осел на диван, а руками схватился за голову. Неужели я так опростоволосился и поверил чужому пьяному бреду… Хотя он был прав, но что делать теперь? Ведь бывшей кошку уже не вернёшь. И то странное постановление — поверит ли она, что я подделал его. Захочет ли она вернуть мне мою половину дома? Хотя нет, просто время потрачу, да и выкинет меня как кошку… Хотел её обмануть, а обманул только себя.

А ладно, — вздохнул я. — Пофиг, хотя бы сотня есть, хватит на первое время.

— Эй, ломбардщик, — обратился я к нему снова. — Я согласен на сделку. Забирай эту блохастую, да поскорее гони мои деньги.

— Не торопи лошадей, — он остановил мою решительность. — Надо посмотреть поближе, может, она и не стоит обещанного.

— Да как ты… — хотел закричать я, но тут же заткнулся. — Валяй.

Я так легко согласился, полностью отдавшись в его руки.

Я сидел какое-то время, пока он осматривал принесённый мною товар, который стоил мне дома. Так прошло несколько минут, пока он не выдал:

— Доллар. Прости, но за дворняжку я больше не дам.

— И как ты это понял? — удивлённо я посмотрел на него. — Быть не может. Ты мне что-то не договариваешь.

— Не вижу смысла тебе разъяснять, — отстранённо говорил тот. — Забирай деньги или проваливай.

Я на него исподлобья взглянул и собрался уже уходить, забрав с собой кошку, как он вдруг ко мне обратился:

— За переноску дам двадцать долларов.

Я посмотрел на него ещё раз, затем без раздумий махнул рукой:

— Забирай.

Он швырнул помятую двадцатку на стол. Но я же не гордый — схватил её, засунул в задний карман, а кошку взял на руки и потащился из этого места, проклиная того самого ломбардщика и его лживые обещания, но в большей степени — самого себя.

И уже у самого выхода я услышал его истошные вопли:

— Лови её! — кричал ломбардщик. — Проклятая пчела!

Я не придал этому значения. Я даже не понял, что значило это слово — пчела, и почему он так сильно ругался по этому поводу.

А затем начались события. Сначала кошка взбесилась, как будто что-то увидела. Она шипела на жёлтую жужжащую муху и всё сильнее вырывалась, всё больнее кусая мне руки. А я как истукан не понимал, что происходит. Затем она вовсе завизжала, выпустив когти, и полоснула ими мне по лицу. Раз. Другой. Третий. Мне пришлось выпустить её. Лицо тут же зажглось болью от кошачьих царапин. Внезапно в области носа я почувствовал резкий и почти безболезненный укол — будто комар укусил.

Странно, — думал я. Ничего не происходило.

Но затем мой нос резко пронзила жгучая боль, которую прежде я никогда не испытывал. Она была невыносимой, и жар с каждой секундой в месте укуса становился только сильнее и бешеным темпом покрывал всю область лица.

Сзади всё ещё доносились его истошные крики:

— Идиот! — кричал он уже матом. — Лови эту жёлтую тварь. Плачу тысячу долларов!

Даже через эту дикую боль я услышал последнюю фразу о баснословной награде за какую-то муху.

Я сразу понял, что это был мой последний шанс. Настолько сильно я нуждался в деньгах, что невыносимая боль перестала меня волновать.

Краем опухшего глаза я заметил, как нечто маленькое и юркое, что казалось мне уже расплывчатым жёлтым пятном. Это была та маленькая тварь, что укусила меня прямо в нос. И эта сволочь улетела в открытую дверь. Ни секунды не думая, я побежал за своим состоянием в целую тысячу.

Я выскочил на улицу как ошалелый. Повсюду сновали прохожие. Наверное, в их глазах я выглядел психом: бешеные глаза, которые кое-как выглядывали из-за огромной опухоли на лице и кровоточащих царапин, а также высунутый язык, как у собаки.

Пчелы нигде не было видно, а я просто бежал.

На секунду мне показалось, что я снова увидел то жёлтое пятно, и я тут же помчался за ним. В этом бреду я не совсем понимал, что происходит, — не разбирал дороги, сталкивал людей, мусорки.

Боль на лице снова вернулась, принеся с собой теперь уже зуд, и я невольно начал расчёсывать место укуса.

В какой-то момент я приметил одиноко стоящую парочку гопников в спортивных костюмах. И на кой чёрт я полез к ним со своими расспросами?

— Вы здесь не видели пчелу? — начал я. — Возможно, она тут пролетала.

Они лишь рассмеялись. И я понял, насколько идиотским был мой вопрос…

— Все пчёлы давно вымерли, — сказал один. — Ты из какого бункера вылез? И лицо помой от грима, а то выглядишь как клоун.

— Или как Волан-де-Морт без грима, — хихикнул второй.

Бесит. Я потерял всё. За душой — двадцатка. Даже пчела улетела. А они стоят и смеются. И я не заметил, как вышел из себя. Как схватил одного за ворот и притянул к себе. Как будто это не я. Как будто мне уже нечего было терять.

— Это я клоун? Это я Волан-де-Морт? — говорил я уже не своим голосом, будто механическим, как звук от старой пластинки. — Просто скажи мне, где эта пчела, иначе я за себя не ручаюсь.

Тот лишь сильнее заорал от страха. Будто во мне что-то увидел.

— Не убивай меня, монстр! Я не трогал твою пчелу.

Я не ожидал такой реакции от него. Почему он называл меня монстром? И что вообще происходило? В этот момент я почувствовал, как с моего лица будто сполз кусок мяса — или мне показалось.

— Да говорю же, — пытался я его растрясти. — Я не собираюсь тебя убивать, мне нужна только пчела. Скажи, где моя пчела?

— Твой нос… Он… Он отвалился…

Он судорожно прошептал эту фразу, затем посмотрел на меня ещё раз и просто опал в моих руках, как мешок…

Отключился, — подумал я. Что его так напугало? Неужели я?

Я обернулся, а второго уже и след простыл.

И когда жуткая боль уже достигла предела, когда я уже не мог терпеть её, я наконец заорал как больной:

— Ааа!

Спустя время стало полегче, а боль отпустила. Но затем сзади меня огрели чем-то тяжёлым. Почему-то не больно.

Я упал и краем сознания слышал приближающиеся шаги. А зуд на лице потихоньку проходил.

— Смотри, братан, — доносился издалека чей-то голос. — У этого психа даже бабки имеются.

Мне стало плевать на деньги. В этот миг я чувствовал, как с моего лица слой за слоем сходила кожа.

— Проклятая пчела…

Я ругнулся в последний раз и отключился. И в тот самый миг боль наконец прекратилась.

 

* * *

 

Я проснулся.

Голова жутко болела, почти как с похмелья. Я будто уснул вчера в пьяном угаре и видел ужасающий сон, где я бежал от огромной пчелы.

Затем я с трудом начал различать пространство вокруг. Видел пока только небо. Голубое. Оно двигалось. Я даже не понял, в какой момент разлепил глаза и были ли у меня вообще веки, — всё на лице превратилось в какое-то странное месиво грязи и крови…

На миг я почувствовал, что что-то ползло по лицу, будто большая мясистая муха или назойливый овод, и я, не мешкая, тут же пришлёпнул его и бросил как можно дальше от себя. Следы крови остались на пальцах.

Вероятно, комар, — думал я. Напился гад моей кровушки…

И тут меня будто подбросило вверх. Затем я упал на что-то колкое и мягкое — вероятно, солому. Тогда я понял, что ехал в деревенской повозке.

— Как ты там? — где-то впереди раздался довольно низкий голос. — Живой ещё?

Я повернул голову и увидел чью-то широкую спину, огромные плечи. Он крутил седой головой влево и вправо, вероятно, чтобы проверить меня — живой или нет. Одной рукой он держал мула, а другой легонько постукивал его и подгонял, чтобы тот не отлынивал.

— Где я, старик? — задал я довольно банальный вопрос. — Куда ты везёшь меня?

— Я везу тебя к бабке, — начал он. — Она тебя посмотрит, а то совсем плохо выглядишь.

Опять эти знахари, знахарки, шаманы, шаманки и прочие, прочие, прочие. Казалось, на дворе двадцать третий век. Люди достигли самых высот практически во всех технологиях.

Но даже в таком будущем мы умудряемся стареть и болеть. И до сих пор существуют вот такие дедки, которые где-то содержат хозяйство и гонят для себя самогон.

— А у тебя есть самогонка? — начал я, облизывая опухшие губы. Я невольно покусывал их и выплёвывал по кусочку. — Я слышал, что в ваших краях она лечит любые недуги, даже похмелье.

— Конечно есть! — ответил он, будто всю жизнь готовился к этому.

Возможно, где-то меня уже дожидались десятки литров огненного пойла.

— Только это тебе не поможет, — тут же осадил меня старик.

— Не понял, это ещё почему? — удивился я, надеясь сэкономить хоть на чём-то. — Как не вылечит?

— Так ты ж не пил, — тут же ответил он. — И от тебя совсем не разит алкоголем.

— Тогда что со мной? — не унимался я. — Почему так сильно болит голова, а лицо сильно опухло?

Старик замолчал. Повернулся, раскрыл было рот — и затих, устремив своё внимание только на дорогу.

— Да и вообще, — подытожил я. — Останови кобылу. Мне нужно умыться, и меня мучает дикая жажда.

— Не стоит тебе этого делать, — сказал старик очень тихо, будто что-то знал. — Лучше доедем до меня, и там всё поймёшь.

Я не стал ждать и слушать его нравоучений, а просто ещё раз прикрикнул на старика:

— Да стой ты уже!

Он не останавливался и не заметил, как я давно спрыгнул и побежал к ближайшей воде.

Я умывался как одержимый. Пытался напиться, но не мог — вода литрами уходила в меня как в бездонный колодец. А грязь обильно кусками слезала с лица.

Я не понимал, что происходит и почему мои руки в крови до самых локтей? Почему её так много? Я не мог потерять столько крови и при этом не умереть…

А затем наконец я увидел себя в отражении.

Это был не я. Это был череп. Гладкий. Белый. Вместо рта — белые зубы. Вместо носа и глаз — огромные впадины. А в них, где-то очень глубоко, — что-то красное. Оно моргало. Как будто смотрело. Как будто это и было моим зрением.

Я в ужасе отпрянул, а руками судорожно водил по лицу — пытался найти хоть что-то знакомое. Я даже не мог ощутить прежнего тепла, как раньше. Моё лицо казалось мне каким-то гладким, как монолит, ненастоящим. Будто оно не моё, а чьё-то чужое. И казалось холодным и безжизненным. На ум ничего не приходило. В голове витало только одно — но я боялся в это поверить.

Я взглянул на старика и с надеждой спросил:

— Неужели и ты это видишь? — с ужасом в голосе кричал я на него. — Что это? Что ты сделал со мной?

Старик лишь мотнул головой.

— Я тебя предупреждал, — сказал он тихо. — Не стоило тебе этого делать.

— Ах ты… — захлебнулся я яростью. — Пошёл ты, старик. Напоил меня самогоном и теперь несёшь какую-то дичь! Посмотри на меня! Это ты меня сделал таким, что я вижу то, чего нет.

Старик молчал. Просто смотрел на меня, не отворачиваясь. Он не боялся.

Значит, это всё-таки галлюцинации, — думал я. Но как же лицо? Вероятно, тоже…

И я немедля принял решение — бежать. Бежать как можно дальше отсюда, к ближайшей больнице или куда глаза заведут, где мне дадут спасительный укол и весь этот кошмар наконец-то пройдёт.

Я в последний раз посмотрел на старика. Грозно. А затем резко развернулся и побежал в сторону, где виднелись огромные здания-башни великого города. Эти великаны росли до самых небес. Мы строили их с каждым годом всё выше. Чтобы перепрыгнуть себя. Или добраться до бога. Словно ещё одна Вавилонская башня. Но было в них ещё кое-что: они были словно маяком для людей, которые стекались к нему как мухи. Как и я. Как и все.

Я не знал, сколько нужно было бежать. Но лучше так, чем оставаться там — с тем безумным стариком.

Я бежал и не оборачивался. А в голове лишь витала его последняя фраза, которую я, возможно, пропустил мимо ушей:

— Ты такой же, как мы.

 

* * *

 

Я такой же, как они?

Что этим старик хотел мне сказать?

Может, он просто хотел меня запугать? Впрочем, это уже неважно.

Спустя несколько часов.

Я наконец добежал до города. Мне казалось, что ноги горели огнём — я преодолел больше десяти километров и будто стёр их до самых колен. Но почему-то продолжал идти. Даже «без ног».

Я позволил себе расслабиться, присев на ближайшую скамейку.

Я смотрел на людей. Как они проходили мимо. Мимо меня. Не замечая моей боли. Вероятно, они не видели даже себя.

Я до сих пор так и не понял, что со мной произошло. Был ли я болен? Возможно, отравлен? Или во всём виновата та жёлтая муха? Я даже не был близок к тому, чтобы хоть что-то понять или дать на это чёткий ответ.

На улице стояло раннее утро. До открытия больниц оставалось ещё пара часов. И вот я сидел на скамейке возле одной из таких, тихонько посапывая.

На меня кидали косые взгляды проходящие люди, а затем они просто заходили, как будто ничего не происходило и меня в их мире не существовало.

Но я всем нутром ощущал на себе их презрение. Очередной больной, который пришёл их мучить своими тупыми вопросами и заявлять, что они обязаны его лечить. Что его случай беспрецедентный, и они должны немедля тратить на него все свои силы и время.

Затем, почти бесшумно, ко мне подсел странного вида человек. Он был одет почти так же, как я, — инкогнито. Он был одет почти так же, как я, — инкогнито. Но даже полнее: закрыл руки, все просветы, где мог виднеться хоть маленький краешек кожи.

Он молчал, и я молчал. Просто ещё один человек подле меня, которого я, возможно, уже никогда и не вспомню.

— Ждёшь? — внезапно он задал довольно странный вопрос.

Я не ответил. Не видел смысла отвечать на его вопрос в пустоту. Даже съязвить было лень.

— Ну жди, — не дождался он моего ответа.

Я развернулся в его сторону и попытался приглядеться. Посмотреть ему прямо в глаза и понять, что же он хотел от меня. Но то, что я увидел… это был шок.

Он шарф повязал на глаза и надел поверх них тёмные очки. Словно какой-то безумный шпион.

Странный тип, — думал я.

— Болеете? — задал я аккуратно бестактный вопрос. — Поэтому так странно оделись?

— Вероятно, вы тоже, — подытожил он. — Раз оделись почти так же, как я.

И снова между нами повисла неловкая минута молчания. Которая растянулась на час.

— О, — удивлённо подметил я. — Они скоро откроются.

— Вижу, — послышался его голос. — Но лучше подождать ещё пятнадцать минут.

— Почему? — удивился я. — Можно идти! Разве не видите?

— Так нужно, — сказал он. — Человеческий фактор никто не отменял. Скорее всего, вам будут не рады.

Потом я понял, что спросил чушь, и опять замолчал…

Так прошли следующие пятнадцать минут в полном молчании.

— Ваша очередь, — вдруг заговорил незнакомец. — Проходите, а я аккурат за вами.

И тут я понял, что не могу сдвинуться с места. Ноги не шли. И я искал любую возможность, чтобы оттянуть неизбежное.

— После вас, — ответил я неуверенно. — Я думаю, вам это нужнее. Получить свой спасительный укол.

Краем глаза я заметил, как тот нервно теребил костяшками пальцев. Неужели с ним произошло то же самое? Неужели он тоже боялся?

— Вы тоже боитесь уколов? — невинно спросил я. — Как это по-детски. Ну же, идите!

— Что значит «тоже»? — он меня подловил. — Почему бы и вам самому не пойти туда и не показать свой пример…

Я тут же заткнулся, понимая, что мы будем кидаться пустыми бравадами и ни к чему не придём.

— Мы достигли высот в медицине, — начал я плести что-то научное. — И теперь любая болезнь лечится обычным уколом. Но даже сейчас мы чего-то боимся. Разве я не прав?

— Может, мы боимся не укола, — бормотал он себе что-то под нос. — А боимся, что в этот раз не получится…

Он был полностью прав. Хоть люди стояли на пороге бессмертия, каждый год мы слышим, как стареют и умирают люди. И всё реже что-то меняется. И мы опять замолчали, как рыбы…

И тут меня будто ударило громом.

— Может быть, сыграем? В камень-ножницы-бумага? — предложил я. — Зато будет честно.

— Давай, — неожиданно согласился он. — Так хотя бы интереснее проведём время.

Итак, мы играли в камень-ножницы-бумага почти битый час. Так же, как это мы делали лет триста назад. Да даже двадцать лет назад, в моей юности, когда я поступал в университет.

— Я победил! — кричал я почти как ребёнок. — Вперёд и с песней!

Он понуро побрёл к больнице и остановился у самого входа. А затем посмотрел на меня ещё раз, будто прощался навсегда. Он зашёл внутрь и закрыл за собой ту самую дверь.

Так прошли долгие пятнадцать минут. Затем ещё пятнадцать. И ещё. Я не находил себе места. Шесть утра, никого не было, а они принимали одного пациента так долго. Я решил подождать ещё какое-то время.

Вот прошёл целый час, и я наконец-то решился — зайти внутрь. Думаю, никто меня не прогонит.

Я приоткрыл деревянную, скрипучую дверь и увидел нечто такое, что и в страшном сне не может привидиться.

Я видел, как тот человек лежал на кушетке. Точнее, то, что от него оставалось… Из-под его плаща торчали кости. Самые настоящие кости! Но они не рассыпались на мелкие костяшки, их будто что-то удерживало вместе. А затем я увидел его оголённый череп, когда с него сняли шарф. Он был такой же, как я, и, вероятно, ему намного хуже, чем мне.

Что же это такое? Неужели болезнь, что сжирает плоть человека, но почему-то оставляет живым? Или это плотоядная бактерия?

И когда его полностью раздели — я увидел скелет. Белый. Голый. А внутри него — что-то ещё. Я уже не понимал, что это вообще было. Можно ли было назвать это скелетом? Цельная металлическая оболочка, внутри которой билось металлическое сердце. Нет, оно не билось. Просто издавало слабый импульс, который я принимал за биение.

К скелету подошёл один из тех белых халатов, затем он направил на сердце белый пистоль. Раздался тихий хлопок, и сердце погасло. А скелет осыпался в песок.

Мне стало безумно страшно, но я не убегал. Не мог. Просто хотел знать, что со мной. Ведь он был такой же, как я…

У меня была куча вопросов. Что это было? Почему его сердце потухло, а скелет осыпался песком?

Затем я услышал его.

— Приберитесь здесь, — это был довольно солидный голос, ему было под сотню, а может, и больше. — Не люблю дышать металлической пылью. Её очень тяжело вытащить из лёгких.

А затем я снова перевёл взгляд на то место, где, по моему мнению, должен быть тот человек. Точнее, на то, что от него оставалось. Но там уже на меня смотрел белый халат. А в его руке — мелкий пистоль, направленный уже на меня.

Я не раздумывая развернулся и побежал… Опять…

Раздался негромкий хлопок.

А затем — то, с чего всё началось. Что-то догнало меня. Лёгкий укол… Теперь уже в сердце…

 

* * *

 

Проклятая кошка, проклятая жена, проклятая пчела. Мне казалось, что я уже всех проклял в своём угасающем сознании.

Я давно смирился со смертью, но почему-то моё тело отказывалось в это верить и снова куда-то бежало.

А сердце… Я не знал. Было ли оно у меня вообще? Может, такое же металлическое нечто покоилось где-то в груди.

А если вспомнить всё моё прошлое…

Болел ли я когда-нибудь? Ломал ли я себе что-нибудь? Были ли у меня серьёзные раны?

А потом я вспомнил момент, возможно, с чего всё началось: как кошка будто сорвалась с цепи. Первая царапина, с которой пошла первая кровь. Я не придал этому значения. А как же бывшая? Не припоминаю ни единого случая, когда она болела. Да у неё не было даже лёгкой простуды. Возможно, и она…

Тоже должна узнать правду. О нас…

Но успею ли я? Примет ли она меня, после всего что произошло между нами?

Проклятая кошка. Это ты во всём виновата. Бросила меня и, возможно, обратно сбежала к хозяйке. Но я сомневался. А затем вспомнил того ломбардщика и его сказки. А может, он и она сговорились? И просто обвели меня вокруг пальца, как какого-то лоха.

Я всё бежал. Мои ноги несли меня вперёд, а мой угасающий разум пытался во всём всех обвинить.

Но почему всё стало другим? Ведь раньше было иначе. Я задавал в пустоту кучу нелепых вопросов. Но, наверно, никто так и не сможет ответить на них.

Старик…

Мог ли он знать?

Я бежал, падал, затем снова бежал, снова падал.

Мне казалось, что моё сердце останавливалось, а затем снова запускалось. Будто я действительно хотел жить и хватался даже за самый крохотный шанс. Будто во мне что-то сломалось, и за этот проклятый день я стал совершенно другим человеком.

Человеком? Был ли я когда-нибудь им? Я и сам не знал, кто я. Возможно, только старик мог ответить на этот вопрос.

В конце концов я сумел добежать, но изодрал в лоскуты всю одежду.

Я уже был на самом пороге, но всё равно сомневался — его это дом или нет. Но надежды не было.

А затем рассыпалась половина картинки, которую я видел в своей голове. Что-то тяжёлое шлёпнулось мне на ладонь.

Это была микрокамера с тем красным свечением, что однажды я заметил у себя в черепе, в той самой впадине, где должен быть глаз. Тогда я её принял за галлюцинацию.

Что ж, — выдохнул я. — Нужно было это принять ещё в детстве. Когда мама говорила, что оторвёт мне голову, если не буду слушаться взрослых.

И вот спустя десятки лет её слова добрались до меня. Старик ведь пытался помочь, а я не понял.

Стало поздно об этом рассуждать, так как я уже потерял большую часть себя. Сначала я лишился половины черепа, как и левой руки, — она осыпалась в тот самый металлический песок.

На миг в моём сердце задрожала надежда. Где-то вдалеке, в одном из домов, загорелся свет и открылась дверь. На пороге показался тот самый старик.

Неужели я спасся? — крутилась безнадёжная мысль в моей голове.

Я сделал ещё шаг вперёд, но мне показалось, что всё куда-то внезапно поплыло наверх, а потом я понял, что мои ноги рассыпались, а я просто падал назад.

Я видел, как старик бежал ко мне что было сил, а я лишь смог протянуть ему оставшуюся руку. А затем и она начала осыпаться в пыль.

Я всё ещё видел, как он приближался, а моё зрение становилось всё хуже, почти как в забытом телевизоре. Сначала исчезли все краски, оставив чёрное и белое. Затем картинка пошла рябью. Спустя время старик вовсе пропал.

А в мыслях остался только песок…

Сыпучий песок…

Песок…

…

 

* * *

 

Старик стоял над могилой. Казалось, она была пустой, но в ней действительно что-то было — что-то, что отдавало металлическим блеском.

— Очередная заблудшая душа, которую я не смог спасти, — опустил он голову, будто поклонился ей и провожал в последний путь. — До чего же люди бестолковые. Сможем ли мы теперь называться людьми, даже после того, что мы сделали?

Он задавал вопросы в пустоту, один за одним, никому, в никуда. Отвечал только он сам.

Рядом стояла лопата.

Старик долго не решался закопать очередное потухшее сердце. Ему всегда казалось, что оно однажды вдруг вспыхнет и забьётся новой жизнью. Но этого не произойдёт.

Старик, возможно, никогда это не примет. Рядом были ещё десятки других могил. Они казались свежими. Он знал почему. Он сам их перекопал. Недавно. И не в первый раз.

Он схватился нехотя за лопату и начал закапывать.

— Что же ты чувствовал в последний момент? — сам с собой продолжал разговаривать старик. — Неужели и я однажды буду на твоём месте? Что я буду чувствовать? Я давно перестал считать трупы и теперь просто жду, когда наступит мой час.

С каждой лопатой песка, которую он бросал, он пытался что-то понять и сам себя пытался разубедить, что ещё не всё потеряно.

— В следующий раз я смогу спасти хоть кого-то, — чуть ли не плакал он. — Сегодня у меня почти получилось. Тот парень, он услышал меня и доверился мне, но было уже поздно…

Оставалось совсем немного, прежде чем сердце полностью скрылось под кучей песка.

— А ведь я соврал тебе, когда говорил про нас, — кричал старик. — Вот они все, вокруг нас, в землю зарыты — сам погляди. Сплошные оградки могил, и все без имён. Все те, кого я называл нашей общиной. Я не спас их. Как же я бесполезен…

Он упал на колени перед свежей могилой, когда закончил закапывать.

— Прости меня, я был и остаюсь настоящим трусом, — раз за разом ударялся старик лбом о землю. — Я не смогу донести до мира всей правды. Меня просто выключат, как и тебя. Как и всех, кто был до тебя. И тогда я не спасу уже никого. Но я обещаю тебе: мне хватит сил спасти одного. А он спасёт другого. А те двое — ещё двоих. И так — до целого мира.

Спустя миг старик встал. Выпрямился в полный рост. И отдал последнюю честь усопшему.

— Прости меня ещё раз, — шептал он. — Ведь я так и не спросил твоего имени.

Белым мелом он кое-что начертил на плите, а затем развернулся и ушёл.

На ней красовалась гордая надпись всего на две строчки:

не робот, а человек

без имени — 101001