— Волшебный? — переспросил я у заезжего торговца.

 

— Волшебней некуда! Раньше принадлежал стольному волхву, дак тот такие штуки с ним вытворял... Вот те крест!

 

— Ох, уж мне эти ваши Христы... — отмахнулся я. — А тебя-то он чем не устроил, раз обменять жаждешь?

 

— В том-то и дело, что ничем! — возопил купец и начал загибать толстые персты. — Не бедствую, жена и дети здоровы, в Киеве уважают, скотины полон двор, а сады изнемогают ужо... от изобилия!

 

— Кафтан на тебе и впрямь справный!

 

— Да что кафтан! — увесистая долонь с досадой рубанула воздух. — Такая мощь не для одного, разумеешь? Еë другим передавать надобно, иначе раздавит рано или поздно!

 

Я призадумался, пристально разглядывая костяной знак Велеса на крепкой бечеве. Вещица лепная, ничего не скажешь, а что до волшбы... Какая разница? Поди не хуже приблудок того нового бога, что в княжьей родне таперича почитают! Жену и деток не вернëт с того света, так может хоть удачу сызнова в мою нехитрую жизнь привлечëт...

 

— Беру! — я поплевал на руки и мы ударили десницей о десницу. — Баженка ещë молока даст, а расположение Велеса — товар штучный!

 

— И то правда! — гоготнул он и подмигнул. — Меня Степаном звать, ежели что. В стольном городе будешь — заглядывай на купеческий двор, не обижу!

 

Степан наклонился и начал переливать молоко в свою тару. Я окинул взглядом сельскую площадь. Сегодня почти все были здесь — как-никак обоз приехал! У соседней повозки стоял Бай Скоморох и обнюхивал баранки, задумчиво поскрëбывая красный нос. И этот приполз, даром что не просыхает от медовухи! На меня он внимания не обращал. Друг называется!

 

— Готово! — Степан вынырнул из-за прилавка, протягивая крынку.

 

— Благодарствую! — я показал ему, что взял оберег. — Так почему ты предложил его именно мне?

 

— А вижу я в тебе что-то! — не задумываясь добродушно пробасил Степан. — Тот волхв так и молвил: придëт час и ты узреешь, кто в нëм нуждается!

 

— Волшбе, должно быть, и не такое по силам! — я понимающе кивнул. — Ну, будь здоров!

 

Оберег описал в воздухе прощальную дугу и я развернулся в сторону дома. Покосившаяся крыша деревянного сруба ничем не выделялась среди остальных в нашем селище. Разве что чуть более подкопчëная. Случись тот роковой пожар сейчас, возможно, и дом бы спасти не удалось, и меня здесь уж точно не было. Да чего уж теперь...

 

Земля внезапно окропилась кровью. Разжал побелевшую пясть. Колкие рога у Велеса! Разумею так, что ряд подписан? Я вытер оберег о штаны, водрузил на выю и побрëл дальше.

 

Весна за серëдку перевалит скоро. Тепло уж. Снег на полях почти растаял. Семарглов день послезавтра. А вчерась разговор со старостой был. Он на становище собирался, чтобы полюдие наше отвезти. Князю в походе дружину кормить надобно. Нужны деньги, либо еда. Так ведь нет у меня боле ни того, ни другого!

 

Почти всë, что выросло продал в Киеве в начале зимы (жить впроголодь уж привыкли). Накупил подарков детям и по хозяйству кой-чего.

 

Возвратился уж за полночь, гляжу, а над трубой моей пусто. Забегаю — дым столбом, а каменка дюже раскалилась. От неë и дом занялся. Я потушил шкурами и мигом наружу — трубу разбирать, про себя разумея, что семью не спасти. Угорели во сне. Из-за треклятой птицы, что в самоделку угодила. Похоронил всех троих, как того требовали христианские обычаи жены.

 

Всё, что привёз, сдуру да с горя нечистая сила дëрнула промотать с этим пьяницей — Баем Скоморохом! Хотя песенки у него забавные... Не каждому дано так ровно складывать.

 

Так что нечем таперича откупаться. Заложит староста тиуну с потрохами, как пить дать! И не избежать мне тогда княжьего суда. Небось за пару дней доскачут. Может к бортнику рвануть? Он в лесах спрячет. Нет, так не пойдëт. Скотинка без меня затоскует и сдохнет. Или в качестве платы еë заберут. А что я тогда делать буду? Ведь боле у меня никого и ничего не осталось...

 

Из пристроя раздалось обеспокоенное ржание. Вон, Вешка встречает ужо. Хоть погулять с ней. Застоялась кобылка!

 

— Ну, ну, тише, милая! Я вернулся... — ласково похлопал лошадь по вые, но та взвилась на дыбы, а после копытами едва не вышибла заднюю стену. — Ты что сдурела?!

 

Взбесившееся животное проломило хлипкое ограждение и оттолкнуло меня в сторону. А опосля стрелой бросилось прочь, будто лешего увидало. Ну и дела!

 

— Баженка, может ты объяснишь что за мрак тут творится? — сидя на заднице, я повернулся к корове и ахнул.

 

Она тяжело дышала, лëжа на боку, и пускала кровавую пену. Копыта судорожно поскрëбывали земляной пол в углу. Да что ж за напасть?!

 

Я схватил поильное ведро и что было духу побежал к бадье с водой. Тьфу ты, пропасть! Почти пустая. Хватит всего на пару, а к речке бежать нет времени! Трясущимися руками наклонил, зачерпнул и тотчас обратно.

 

Окатил Баженку водой и заплакал, сползая по оградке. Она дëрнула головой и глянула на меня, издав кроткое мычание.

 

— Не уходи! Хоть ты не оставляй, ради Велеса!

 

Зеницы коровы расширились. Оберег явственно потеплел. Всë тело наполнилось истомой. Персты, словно чужие, открывали оградку. На коленях заполз внутрь и возложил долони на Баженку.

 

В очи ударил свет. Я зажмурился. Крупная дрожь колотила изнутри, сердце кольнуло, но оторваться было не под силу. Боль плескалась вокруг нескончаемым потоком, словно река, вызывая неясные видения. Кричала женщина, кричал мужчина, горел огонь, а чëрный дым заволок разум на илистое дно — в могучую темноту...

 

***

 

Ох, как голова болит! Верно купеческий обоз по мне проехал. Вежды слепило так, будто сутки в бане проспал. Вблизи кто-то завозился. Я с трудом продрал очи. Вот те раз — оказывается ночь ужо!

 

Свет месяца еле проникал сквозь щели меж брëвен и разглядеть кто сидит против меня не удавалось. Но движения походили на женские. Токмо б не кикимора! Тëмная фигура оглаживала длинные патлы гребнем, шëпотом приговаривая одно и то же:

 

Волосы заплету —

 

Млечный Путь обрету.

 

Мысли дурные прочь,

 

Слово должно помочь!

 

Макошь в себе держу,

 

Велесу я служу!

 

Вестницей будет ночь,

 

Слово должно помочь...

 

После третьего наговора как гром средь ясного неба раздался глухой стук ботала Баженки. Да быть не может. Это морок! Попытался вскочить, да ноги ослушались, а я повалился обратно. И приложился о брёвна так, что звёзды из очей брызнули...

 

***

 

Проснулся от нежного, но шершавого прикосновения к ланитам. Как корова языком лизнула, не иначе. Голова покоилась на чëм-то мягком. Ветерок легко трепал волосы. Солнышко ласково целовало вежды. Вставать совсем не хотелось, но прилетела стрекоза и села прямо на нос. Я громко чихнул, зараз взметнувшись на ноги.

 

— Здрав будь! — позади раздался заливистый девичий смех.

 

Резко обернулся. Шишка на затылке отозвалась пульсирующей болью.

 

На молодой травушке-муравушке, сложив руки на коленях, смиренно сидела давешняя "кикимора". Волосья длиннющие: сплетены в две тугих толстых косы, скрывающих объëмные перси. Лик наивный, почти детский. Взор открытый светлый, очи голубые. Уста наливные, аки спелая вишня. На вые — Баженкино ботало.

 

— Ты кто? — хрипло спросил я. — И с чем пожаловала?

 

— Баженка, али не узнал? — девица опустила очи долу и слегка скраснелась. — Сам же просил не уходить, ради Велеса!

 

— А чем докажешь, что не кикимора, кормилицу проглотившая?

 

— Тем, что ты до сих пор живой и здоровый! — усмехнулась она и резко подалась вперёд, щёлкнув зубами у самых чресел.

 

Я оцепенел. Аж озноб пробрал. И правда! Эта тварь всю ночь надо мной властвовала. Могла и навредить. Баженка весело расхохоталась. Верно рожа сейчас совсем глупая...

 

Вдалеке послышался перестук копыт. На слух — всадников десять. Я досадливо поморщился. Явились, не запылились! Тяжко вздохнул и медленно развернулся в сторону въезда во двор. Баженка, отсмеявшись, непонимающе хлопала пушистыми ресницами. Негоже на нагую деваху толпе мужиков глядеть. Прикрыть бы еë, да нечем...

 

— Иди в дом! — я насупился, всем видом выказывая, что шутки кончились.

 

Краем ока отметил, что Баженки и след простыл. Ни шагов, ни скрипа двери. Точно кикимора! Токмо не до неë сейчас.

 

Переместился ближе ко входу. Подобрал с земли вилы и прислонил к стене. На всякий случай. В этот момент во двор пыльным вихрем ворвались гридни. Князя среди них не было. Зато был высоченный детина с откуда-то знакомым противным прищуром. Он ткнул пятками своего навьюченного снаряжением гнедого так, что тот едва меня не затоптал. Пришлось отойти. Под ногами зачавкало. Он спешился. Сделал шаг ко мне. Остальные держались позади и почтительно помалкивали.

 

— Ну? — десятник скрестил руки на груди и выгнул бровь.

 

— Подковы гну! — решил я поумерить его норов.

 

Звучная оплеуха и ловкая подсечка заставили меня носом пропахать грязь под его ногами. Детина, выкручивая шуйцу, навалился сверху.

 

— Умничать на дыбе будешь! — прошипел он с ненавистью. — Где княжье серебро?

 

— При встрече люди перво-наперво здоровкаются, а потом ужо сказывают с чем пожаловали! — просипел я, превозмогая боль. — А с нелюдями дел иметь не желаю!

 

— Ах, ты, червяк земляной, здоровкаться ещë с тобой... Слыхали? Грузите этого увальня. Инструмент в княжьей пыточной по нему плачет!

 

Перед тронувшими поводья ратниками внезапно выросла гибкая фигура Баженки в цветастом жинкином сарафане. Косы аккуратно убраны под рогатую кику. У нас такой не было. И где токмо взяла? И ботала на ней нет.

 

— Ничего он вам не отдаст, а забрать сможете через мой труп!

 

Вот дура! Сказал же в доме сидеть. Таперича нам обоим несдобровать... Но конники замешкались и застыли в нерешительности.

 

— Что девки испугались? — во всë горло заорал злобный десятник. — Так я вам, как тиун княжий приказываю! Её голову — к моим ногам!

 

Те переглянулись и пожали плечами. Надо, значица, надо! Поплевали на руки. Баженка напряглась и склонила голову, будто хотела их забодать. И тут кони вздыбились один за другим, сбрасывая седоков, а затем разбежались кто куда!

 

— Вставайте, олухи! — надрывался взбледнувший прищурок. — Или хотите, чтобы князь узнал о вашем позоре?

 

Ратники справились резво и почти единовременно. Но лишь осьмеро. Один остался лежать. Видать знатно о землю приложило. Остальные схватились за оружие. Кто за копья, а кто и за мечи. Ворча, взяли Баженку в окружение. Ударили по взгляду, не сговариваясь, как настоящие витязи. Проклятый прищурник дëрнулся от возбуждения и сильнее присел мне на руку, едва не сломал. От боли я зарылся лицом в грязь и ничего не углядел.

 

Хотя чего там? Всë и так понятно. Ни одной сельской девке не выстоять против восьми вооружëнных дружинников.

 

Детина слетел с меня быстрее ветра и прижался к дому. Оземь грянули вилы. Наверное он ногой их зацепил. Но удивляла не его неловкость, а замогильная тишь со стороны зарубы. Я сел и наскоро утëрся рукавом. Сварга пречистая! Она жива!

 

Полный облегчения и надежды возглас вырвался из лëгких и оставил воинственную лыбу на губах Баженки. Княжьи прихвостни сцепили зубы, на этот раз начав заходить полукругом, но подрагивающие руки выдавали их с головой. Того и гляди побегут. Ну, или обмочатся. Что же она такого сделала? Может, ей помочь как-то?

 

Баженка зашептала в сомкнутые долони, потрясла и резко развела их в стороны, как при игре в кости. В грязь упали дымчатые бусины.

 

— Крайний раз предупреждаю! Тотчас не уйдëте — память потеряете!

 

— Тьфу ты, нечисть... — пронеслось меж ратников, трое даже перекрестились.

 

Прищуристый, судя по клокотанию сзади, хотел что-то вякнуть, но поздно. Один из воинов ступил на бусину и всë вокруг заволокло туманом. Вслед за светом как отрезало звуки и запахи. Токмо дыхание при мне осталось.

 

Осторожно, ощупывая пядь за пядью, я пополз в сторону вил. Нашëл, сжал, подтянул к себе. Плотная пелена начала опадать.

 

Баженка стояла спиной, довольно охлопывая долони. Перед ней валялись в разных позах девятеро грязных гридней без памяти. А где энтот десятый злыдень?

 

Пока искал глазами, щёлкнула спускаемая тетива. Баженка вскрикнула и пошатнулась. Из левого рамо торчала стрела. Тиун с коротким луком в руках показался из-за пристроя.

 

Ухмылка прищурка ширилась. И тут меня осенило. Он же с самого начала налегке был! То и испугался Баженки один на один. Рубаха да штаны. А конь весь обвешанный. Вот его-то у меня из-под носа в тумане и увëл, пока за вилами полз! Значица, и уронил их нарочно? Отвлечь хотел. А я попался.

 

Баженка мутнеющим взором окинула рану и развернулась к тиуну. Тот снова натянул тетиву. Вторая стрела хищно нацелилась ей в сердце.

 

— Стой! — не своим голосом завопил я, внутри что-то натянулось и лопнуло, когда грядущее привиделось, словно наяву. — Всë отдам, что имею, токмо не убийствуй!

 

— Ты же узрел какое она лихо, — сощурился тиун. — По-твоему потребно нам одну землю топтать?

 

— Земля не наша, а княжья. Ему и решать кому еë топтать. Ты же тиун, разуметь должен...

 

Он скрипнул зубами и сплюнул под ноги, опустив лук. Расслабленно подошëл. И вдруг, громко хакнув, без замаха с ноги ударил Баженке в перси так, что кика с головы слетела.

 

— Она сказала, что я тебя через труп заберу! — заорал прищурок. — Пожалуй, так и сделаю!

 

Баженка опрокинулась навзничь. Дышала хрипло и тяжело. Рванулся было к ней, но руки-ноги, как чужие сделались. Сызнова в грязь упал и заплакал — боль её почувствовал. Повязаны мы. Крепко. Она же, вместо того чтобы утечь али отбиваться, вдруг встала на колени и склонила чело перед тиуном.

 

— Что, взмолиться вздумала? — прищурок гоготнул, но оружия не поднял, а шагнул ближе, любуясь еë покорностью. — Поздно спохватилась, нечисть!

 

И вдруг замер. Повел плечами. Меня самого озноб охватил. Баженка мертвенно побледнела и подняла на него ясно-голубые очи. Протянула руки.

 

— Настюшка... — прошептал тиун, голос дрогнул. — Жива? Ты как здесь? Охотники сказывали, что волки тебя в лесу задрали...

 

Он замолк, тряхнул головой, ровно пëс, что из воды вылез, да опять забормотал, уже сам не свой:

 

— Ты прости, что прогнал да в зимнюю стужу! Это отец велел... Спуталась-де с волхвом поганым. А я же старшой. Мне и назначено волю исполнять.

 

— Без воды, без хлеба, без одежды! — сухо, как приговор, не своим голосом процедила Баженка. — На коленях молила не гнать. А ты отвернулся...

 

Я лежал, не смея вздохнуть: нутро крутит, тело колотит так, что руки ходуном ходят. Опять морок! Токмо таперича холодом замогильным на весь двор потянуло.

 

Тиун сверзился на колени рядом с Баженкой и завыл в голос, аки волк на луну полную. Как бы соседи не сбежались!

 

— Остановись... — прошептал я, едва шевеля губами.

 

Но она услышала. Встала, десницей отряхнула сарафан, но взгляд не смягчился. Долонь раненой руки сжалась в кулак. Землю окропили тяжёлые алые капли.

 

— Поздно, — молвила она тихо и грустно.

 

Пахнуло затхлостью. Резко потемнело. Я крепко зажмурился и куда-то полетел, замахал руками, закричал. В висках эхом отдавались слова:

 

Доле — нить, Недоле — прах,

 

Месть застынет на устах!

 

Что мужу — бремя пустое,

 

Женщине — ярмо тугое!

 

Стан согнëт, окрепнет лоно,

 

Падëт из рук клинок калëный!

 

Будешь не той, что нити вьëт,

 

Но той, чей крик из нави зовëт!

 

На последнем слове меня стоймя грянуло оземь! Язык прикусил. Очи распахнулись сами. Спиной проявилась дрожащая фигура. Тиун засипел, выронил лук из ослабевших перстов и схватился за горло. Его облик неузнаваемо менялся: отросли чёрные как смоль волосы, согнулся к земле утончившийся стан, высокие резкие стоны срывались с опухших, до крови обкусанных уст. Вот эта — точно кикимора!

 

— Сгинь, нечистая сила! — я не выдержал и выставил наперёд Велесов оберег.

 

Чёрная патлатая голова повернулась и по-змеиному зашипела, глотая слёзы. То, что недавно было тиуном, развернулось на корточках. Под рубахой грузно и тяжело колыхнулись перси. Руки дрожат, но во взоре плещется злоба.

 

— Что... что со мной?! — завизжала тварь.

 

Попыталась схватить меч, оброненный подле одним из гридней, да токмо взвыла от натуги, не сдвинув его и на локоть.

 

— Ведьма! Что ты сотворила?!

 

Баженка стояла белее снега. Вишнёвые уста высохли и потрескались. Она молчала, покачиваясь, ровно камышинка от ветра. Вот-вот шмякнется. Я рванулся. Еле-еле подхватить успел.

 

Кикимора вскочила и, придерживая непослушную, чужую плоть, с истошным визгом кинулась прочь со двора.

 

Я глядел вслед, покуда нечисть не скрылась в лесу. После повернулся к Баженке. Взор её, давеча полыхавший властной угрозой, стал кротким, почти детским. Но лик казался высеченным из мрамора.

 

— Зачем ты так с ним? — вымолвил я в сердцах.

 

И страх, и жалость бередили нутро. Рассуди вас Велес…

 

— Дабы душу сберечь… — стукнула Баженка каменеющими губами и закрыла вежды.

 

***

 

— Эй, милок, не твоя лошадка? — какой-то старец постучал по моей оградке палкой.

 

Я вскинулся. Глянул на руки — Баженка пропала! Неужели уснул? Протёр глаза и перевёл взгляд на деда, поглаживающего по крупу Вешку.

 

— Моя!

 

— В поле за лесочком бродила. Озорная. Яблочками покормил её. На, забирай!

 

— Благодарствую, дед! — я почтительно склонил голову. — А ты кто такой будешь? Не видал тебя раньше...

 

— А! Из соседнего селища я. Дело у меня к вашему Скомороху. Не подскажешь где живёт?

 

— Через два дома по этой же стороне... — бросил я и осёкся. — Погоди малость, дед!

 

Ноги сами к хлеву понесли. В голове заухало, аки молот о наковальню. А ежели там она? Мёртвая. Я ведь тогда напрочь сон потеряю…

 

Но в углу было пусто. Токмо солома, небрежно раскиданная на земляном полу. Примятая, но уже остывшая. Я облегчённо выдохнул. Веяло влажной весенней прохладой, но не кровью.

 

Двор обошёл осторожно, почти на цыпочках — а ну, как лихо ещё какое выскочит. Дед терпеливо ждал, опираясь на палку. Наблюдал за мной открыто: с любопытством. Следы от ратников говорили о том, что они покинули двор своим ходом. Токмо лук тиунов в грязи забыли. Я потянулся: сломан пополам, тетива размочалена. Наверное впопыхах наступил кто-то...

 

— Милок, ты важного чего потерял? — раздалось сзади.

 

Я обернулся.

 

— Самого важного не потерял. Обошлось.

 

Он хмыкнул в бороду и легонько хлопнул Вешку по крупу так, что лошадь сама забежала во двор, но перед хлевом встала, как вкопанная. Помнит. А старик, боле не обращая на нас внимания, бодро зашагал к дому Бая, насвистывая под нос что-то беззаботное. Чудной он.

 

Кобылка всхрапнула, привлекая внимание.

 

Я подошёл и глянул на разруху. По хлипкой жердевой загородке денника и так давно ремонт плакал, а сейчас и подавно. Колья расщеплены в мочало, а жердь и вовсе сгинула — видать, далече откинуло, когда Вешка со страху сиганула.

 

— Да уж, наворотила ты делов! — я почесал в затылке и скривился. — И чудо-юдо такое пропустила, что кому расскажи — не поверят…

 

Пора бы и за дело взяться. Поплевал на долони, взял топор на поленнице, отыскал пару жердей поровнее, обтесал наскоро концы, чтоб в пазы легли впритирку. Стояки покачал — крепко врыты. Это хорошо. Одну за другой вложил жерди на место, притоптал землю у комля для верности.

 

Вешка, унюхала свежую щепу и придвинулась ближе, тычась мордой в плечо. Огладил её по вые, потрепал гриву.

 

— Принимай жильё!

 

Она фыркнула, качнула головой, и покорно зашла в стойло. Последнюю жердь пристроил заместо воротец, притянул лозиной к стояку — авось до утра выдержит. А там видно будет стоит ли о путном запоре думать...

 

Мысли вернулись к Баженке. Куда же она запропастилась? Дружинники забрали? Тогда почему меня не тронули? А может, её и не было вовсе и я... просто головой повредился? Шишка вон — до сих пор болит! Да не… быть не может. Тогда бы труп коровий в хлеву лежал.

 

Из дома изверглось стенание. Протяжное, нечеловеческое, нарастающее на выдохе. Будто разные животные друг друга перекричать пытались. Ноги подкосились, очи застила пелена, голову сдавило, как в тисках. Она там! Она зовёт меня! Тяжело передвигая руками, пополз на четвереньках.

 

В избе обдало холодом. Персты тотчас одеревенели. Не топлено со вчерашнего утра, вот и...

 

Дверь позади со скрипом затворилась сама собой!

 

Стук. Мерный, зловещий, но приглушённый. Частое дыхание. Скрип полатей. Сызнова стон, шуршание и скрежет. Зубовный скрежет. Окошко закрыто — темень непроглядная!

 

Шуйцу накрыло сверху чем-то сыпучим. Я одёрнул. Принюхался — зола. По спине пробежал холодный пот. Аж внутри всё содрогнулось!

 

Нащупал стенки каменки. Где-то рядом трут был. И кремень с огнивом. Чирк-чирк — первая искра. Сел на корточки и подкинул щепы, подул. Занялось. Можно пару берёзовых дровинок положить. Тепло расползалось медленно, но изба от весёлого треска словно задышала. Заплясали тени на стенах и глиняном полу.

 

Зажёг лучину в блюдце и полез на полати. Баженка лежала на боку раненым плечом кверху, губы каменные сжала. Очи зажмурены, а на висках — испарина. Потрогал лоб. Горячущий! Осмотрел рану: плохо дело, загноилась. Медовуха здесь токмо хуже сделает, а воды в бочке как раз на донышке оставалось. Слез и измазал руки в золе.

 

Баженка завозилась, замычала отчаянно. Совсем как раньше, когда была коровой. У меня сжалось сердце.

 

— Не волнуйся. Я не дам тебе умереть.

 

А про себя добавил: «Мы с Велесом не дадим».

 

Схватил кадку и во двор выбежал. Из бочки едва четвертинка набралась. Хватит! Зато закипит быстро, пока подорожник нарву...

 

Вечерело. Баженка затихла, отогрелась, успокоилась. Должно быть заснула. Скрипучая дверь ей не мешала. А вот я — вертелся, как волчок. Аж взмок весь. Часть подорожника в ступке растолок, другую — залил на отвар, прикрыл крышкой и сел ждать.

 

Вдруг слышу — топот снаружи. Вскочил и в самых дверях столкнулся с Баем: борода всклокочена, очи дикие.

 

— Ты чего как на пожар несёшься? Ополоумел? — спросил я сурово, быстро приперев дверь спиной.

 

— Так ить... грех да на виду у всех!

 

— Какой грех?

 

— Старик выжег знак! На двери! Мать его так!

 

— Погоди, не кричи. С полуодури сумбурно у тебя сказывать выходит, хотя и в рифму. Не поспоришь. Выдохни, сядь на лавку и давай с самого начала…

 

Бай шумно выругался. Но на лавку сел и, размахивая руками, пустился объяснять:

 

— Я, значица, вчерась собрался к бортнику, смотрю — обоз! Ну, думаю, гляну чем торгуют. Подхожу, а там баранки. Смачные! Очей не отвесть. Обнюхиваю, а они, что твои ванявки заморские. Ну, помнишь, которые мы в прошлом месяце на медовуху обменяли?

 

— Помню… — сухо сказал я. — И что дальше?

 

— Дык, купил — вот что! А дома надкусил одну на пробу и в сон меня сразу потянуло. Когда проснулся, выхожу на крыльцо — соседи стоят, перстами в мою сторону тычут. Я спрашиваю: чего зырите? Штаны напузырите! А они врассыпную, поминая всуе какого-то деда…

 

— Та-а-ак! — протянул я, начиная догадываться к чему он клонит.

 

— То-то и оно, что всё как раз не так! — снова вспылил Бай. — Обернулся я, а на двери моей — Велесов знак огнём пылает! Постой-ка…

 

Бай сощурился, пытаясь в сумерках разглядеть что висит у меня на шее. Приблизился вплотную, разглядывая. Вскочил, да как закричит:

 

— Это он и есть!

 

— Да тихо ты! Охолонись! — попытался я успокоить друга.

 

Но он не послушал. Начал отступать, осенять двумя перстами то меня, то дом. Баженка внутри застонала пуще прежнего. Мураши даже у меня по спине поползли. Бай выпучил зенки и драпанул со двора что было духу.

 

Вешка снова забилась в стойле, но в этот раз запор выдержал. Я быстро приладил длинную рогатину к основной жерди под углом. Второй конец упёр в землю и забежал в избу.

 

Баженка стояла посреди комнаты, держась за голову. Шаталась. Волосы растрепались, кожа посерела, сарафан весь в грязи. Она исступлённо мычала, не в силах разомкнуть уста.

 

Я подошёл и обнял. Погладил по спине. Зашептал на ухо ласково. Она прижалась и… обмякла. Усадил бедолагу на стул, одёрнув одежду так, чтобы удобно было снимать через голову. Сейчас она не даёт ране дышать, подстёгивает хворь. Коснулся плошки с отваром — остыла. Значица, пора.

 

Одной рукой придерживал долони Баженки, а второй наскоро стянул сарафан. Бросил на пол. Она вперилась в меня мутным взором. Даже мычать сил не осталось… Я гладил по волосам, снова что-то говорил, не разбирая смысл. Он был и не нужен. Баженка больше не понимала слов, но чувствовала, что стоит за ними. Заботу, участие, любовь.

 

Склонив голову, она просто смотрела и слушала, пока я промывал рану. Даже улыбнуться попыталась, когда я дотянулся до короба и достал узорчатый шёлковый жинкин платок — самое дорогое из того, что пропить так и не смог.

 

Взял её на руки и снова водрузил на полати. Повернул набок, лицом к себе. Подставил стул и прихватил со стола толчёный подорожник. Присыпал им рану. Разорвал платок и наложил тугую повязку. Сверху и по краям старательно извазюкал её в золе вместе с рукой.

 

Спрыгнул, отставил стул и открыл окошко под потолком рядом с трубой от каменки. Дабы изба в баню не превратилась. Подбросил в огонь пару поленьев на ночь.

 

Вздохнул. На плечи внезапно как плиту взгромоздили. Баженка с полатей робко мыкнула.

 

— И то правда. Отдыхать тоже надо.

 

Я залез, ожидая увидеть всё ту же животную простоту. Но она отодвинулась к стене, а взор уже стал другим. Голубые очи прояснились. Смотрела задумчиво и, как никогда, серьёзно. Протянула руку и огладила меня по ланитам. Ну, ровно корова языком лизнула! Да так лизнула, что утонуть в море-океане, провалиться в глубокий сугроб и даже заблудиться в мире нави — ничто по сравнению с этим!

 

***

 

Зима. Торжок на киевском Подоле. Снег взрывается тысячами ног, превращаясь в грязное месиво. Стою у воза, распродаю урожай, куны в калиту прячу.

 

И в то же время парю в воздухе, как птица. Я свободен и… связан. Множество золотых, растягивающихся нитей Доли, походят сверху на паутину шелкопряда. Она опоясывает всех: людей, животных, растения и даже камни. Моя ниточка тревожно дёргается, вынуждает приземлиться и наблюдать за самим собой.

 

Мимо воза мальчонка бежит, будто черти его гонят. А за пазухой — сундучок. Как только равняемся, он встаёт, как вкопанный, задирает голову и смотрит. Серьёзно и строго.

 

Я обмираю. Ноги прирастают к земле. Два бездонных древних омута кружат голову. У дитятей таких очей не бывает.

 

— Увези, — голос глубокий, вкрадчивый, не знающий возражений. — Сохрани. Никому не давай.

 

Суёт сундучок мне в руки — тяжёленький. Серебро внутри ручейком пересыпается. А я, вмиг осоловевший, на негнущихся ногах, послушно подхожу к возу и прячу его под сеном.

 

— Благодарствую, — шепчет мальчонка, делает круговой жест долонью, похожий на подкову.

 

И поминай как звали. Токмо зубы напоследок из толпы сверкают.

 

Не успеваю в себя прийти — топот, крики. Дружинники! А впереди всех — детина огромный. Чуть на воз не налетел, грубо осадил коня и дал знак своим людям. Те остановились.

 

— Пащенка тут не видал? Годков десяти. Шустрый, аки бес!

 

— Не видал, мил человек.

 

Он кривится, спешивается и подходит вплотную.

 

— Я тиун княжий, а не мил человек! — выдыхает он с угрозой.

 

Что тут скажешь? Я токмо плечами пожимаю.

 

— Мыто платил? — щурится тиун.

 

— Тут все такие занятые… Никто не подходил.

 

Он расплывается в устрашающей усмешке. Словно слышит самую радостную весть за прошедшую седмицу.

 

— Так вот тебе мыто: десять кун. А коли серебра жаль, то выбирай десять плетей посреди площади. Мне что одно, что другое — всласть.

 

Я отшатываюсь. Десять кун — почитай всё, что за урожай выручил, а ещё ведь домашним гостинцы купить хотел... Не отдам, хоть убей.

 

— Плети… — говорю угрюмо.

 

— Добро, — скалится он. — Хоть взбодрюсь опосля пустой погони.

 

Повесив голову и сгорбившись, снимаю шапку и тулуп. Перекидываю их через борт воза. Место мне досталось хорошее — до центра площади рукой подать. Оттого так скоро урожай и разменял. Повезло, думалось мне…

 

— Пошевеливайся! — толкает тиун в спину и я лечу носом в кашу. Еле руки успеваю выставить.

 

— Хочешь прямо здесь? — хохочет он. — Что ж, будь по-твоему!

 

Плеть со свистом режет воздух в замахе да так и застывает. Откуда ни возьмись тот самый малец выныривает. Шагах в десяти. Стоит, языком тиуна дразнит, да снежок в руках грязный лепит.

 

Тиун весь багровеет. Хрипит своим гридням:

 

— Взять его!

 

Пока те натягивают поводья, мальчишка ком и метает. Плеть падает наземь, а детина с воем грязь по лицу размазывает. Дружинники мчатся в погоню. А тиун в бессильной ярости подзывает коня, вскакивает в седло. И, напрочь забыв обо мне, припускает следом.

 

Я же, спешно собираясь, запрягаю Вешку — за гостинцами. И восвояси. Подальше отсюда, покуда цел. А, ну, как вернутся?

 

***

 

Не успеваю я вожжи дёрнуть, как торжок пропадает. Не тускнеет или отдаляется, а будто злая метель его терзает. И заметает, аки след на снегу. Ни шагу не ступил, ни часу не миновало. Вокруг таперича не Подол ясным днём, а сугробы и знакомая колея на подъезде к родному селищу. Ночь. Вешка хрипит и фыркает. Грива инеем белеет. Морозно. Давай, родная! Передохнёшь за поворотом…

 

И вот она, крыша моя, впереди. А дымок над ней не вьётся. Баженка заходится длинным, тяжёлым мычанием.

 

Сердце холодеет, а крик застывает в горле. Открываю дверь, а на меня — дым горячий и искры. Скидываю тулуп, хватаю с бочки заснеженную шкуру и бросаю на раскалённый глиняный пол. Кадкой пробиваю тонкую корку льда и черпаю воду. Одну на шкуру и три — на каменку. Пар, много пара. Заходить нельзя! Нужно разобрать узкий дымоход. Разворотил, как смог, рукавами тулупа. Сел в снег, обхватил голову. И накатило.

 

Со стороны — тот же осоловевший взор и деревянные движения, что и у воза в Киеве. Когда посмотрел в глаза мальчишке. Бреду я, будто кто чужой мной шевелит. К хлеву, к Баженке. Обнимаю за выю, вывожу во двор. Сундучок из воза тащу. И под стойло коровье, в самый угол, где земля отогрета, зарываю, припорошив соломой.

 

Золотая нить, связывающая наблюдателя и тело, ослабевает. Ручеёк силы всё тоньше и тоньше. Того и гляди в землю впитается без остатка. Скажи мне, Доля, неужто я и правда мог забыть такое?

 

***

 

Пробудился — как из ледяной проруби вынырнул. Хриплое дыхание оборвалось резким кашлем, за которым мерещился звон клинков. Сколько боли и крови в том пути, что начертали мне боги? Могу ли я хоть что-то изменить?

Вежды разлепить стоило великого труда. Меня лихорадило. Огляделся спросонья: сквозь оконце над каменкой сочился рассвет, освещая четвертину избы. Блёклый и тонкий, он неспешно, но отвоёвывал пространство у тьмы.

Угли в печи за ночь истлели, а зола света и тепла не даст. Надо встать и затопить сызнова, дабы не околеть окончательно. Но тело не слушалось. Может оно и к лучшему?

Из тёмного угла, что за столом, доносился звук — тихий, мерный, до того знакомый, что я не сразу и насторожился: будто кто молоко в посудину цедит. Хлюп да хлюп, ровно, без спешки. Потянуло сладковатым, тёплым духом — тем самым, что после дойки на весь день в избе стоит.

Не сразу вспомнил, что доить-то нынче некого. Тогда кто это?

— Олюшка… — хрипло выдавил я и снова зашёлся в кашле.

Звук стих. Скрипнула лавка. Шаги — босые, скорые — приблизились. Из мрака на свет шагнула Баженка. Потрогала лоб, поставила плошку у головы и легко вспрыгнула рядом на полати. Будто и не ранена вовсе.

Я угрюмо засопел и кое-как приподнялся на локте, свесив ноги с полатей. Скосил взгляд. Молоко. Да необычное. Поверху вились нити золотые, будто живые. Моргнул — и нет их, растворились. Обычным жиром стали.

Баженка придвинула плошку ближе. Губы всё такие же каменные. Знать проклятье её за призыв Недоли настигло.

— Пошто это? — спросил я грубо. — Не привыкать к голоду. Лучше печь затопи.

Она прошептала:

— Сила тебе понадобится. Голодать боле не придётся.

— Из-за серебра закопанного, что ль? — прищурился я.

Качнула головой, отрицая.

— Нынче... день твоего выбора. Семарглов день. — Помолчала, болезненно сморщившись. — Не помощница я тебе сегодня.

— Скажи одно... — молвил я горько. — По чьей вине погибла моя семья?

Баженка недобро зыркнула, но я выдержал этот взор. Пустота внутри победила.

‎— Велесу больно от всякой преждевременной смерти во сто крат сильнее, чем человеку, но... — она первая опустила очи долу. — Не в его власти отсрочить её христианам…

В груди защемило так яро, что думал сердце остановится. Тело потянуло вперёд, в голове зашумело, кулаки намертво сжались сами собой.

Кажется я сверзился. Но не ударился. Баженка подхватила. Прошептала что-то и перстом указательным надавила на лоб. А потом кругами повела. Тут ко мне и вернулась ясность. Но вместе с ней и боль непомерная. Слёзы потекли. А она прижала и убаюкивала меня, как младенца, напевая древние мотивы сквозь сжатые губы.

Очи её были переполнены истовым состраданием, но последовавшие слова огорошили меня ещё больше:

— Я уйду. Так надо. Все следы моего бытия в доме и во дворе тоже пропадут.

— Свидимся ли ещё? — вырвалось у меня.

Улыбка, вымученная, но искренняя осветила её чело:

— Берегини хозяев не бросают. Тем паче таких заботливых, как ты.

Сказала и исчезла. Я встал и огляделся. Плошка так и стояла на полатях. Полная почти до краёв. Я тронул молоко перстом и облизал — тёплое, густое, слаще любого мёда.

Баженка предложила, но не заставляла его пить. А теперь её нет и это означает доверие. Она знала и знает что я выберу, но не позволяет себе выбирать за меня. Что-то должно случиться и…

Будь, что будет! Когда плошка показала дно, я выдохнул и прислушался к внутреннему чувству. Дрожание. Сначала мелкое, далёкое. Потом всё ближе и крупнее.

Вскоре и ушами разобрал, что это дрожание земли. Стук копыт. Похоже у меня снова гости…

Хворь отступила — опосля молока видно стало о какой силе Баженка толковала. Мир будто в мёд окунули. Он тёк вязко и неспешно. Каждое движение наперёд угадывалось. Я распахнул дверь. Над селищем неохотно пробуждался тяжёлый розоволикий Хорс.

Двор весь забит конными: всхрапывание, бряцание оружия, рваные и зычные команды воеводы. Не десяток ратников — считай, целая сотня по округе разбрелась.

— Взять в кольцо! Мыколкин десяток с гончими в лес! Свенельдов — к старосте! Опросите каждого жителя! Остальным Владимира охранять!

Значица, сам князь пожаловал… Что ж, энтого и следовало ожидать. Я нарочито зевнул и потянулся до хруста в суставах.

— Гой еси, человече! — Владимир углядел меня первым и не рубанул с плеча, обратился уважительно. — Тиун и его люди были тут вчерась?

Чернявый, как и я, широколицый. Но не богатырь писаный. Скорее жилистый. Дорогие одежды скрывает походный плащ. На вые — гривна золотая.

— Были, княже, — я поклонился в пояс и сказал, как есть.

— А ныне где?

Я пожал плечами.

— Ушли.

Не соврал ведь. Только не досказал отчего пешими и что приключилось с самим тиуном. А чего зря языком молоть, коли всё одно на дыбе вздёрнут? Чем больше скажешь, тем раньше голову сложишь.

Седобородый воин позади князя нахмурился и ткнул в следы на земле, подмёрзшие за ночь. Окружающие закивали и зашептались. Недоверие в воздухе набухало тяжелее утреннего тумана.

Князь вздохнул тяжело и спешился. Покачнулся, но твёрдым шагом подошёл вплотную. Долго разглядывал лицо, изучая каждую чёрточку. Неловко как-то. Я опустил очи долу.

Один приказ и нет меня боле. Медовый мир вокруг сгустился до предела. Движения-то я читал, а вот мысли — нет.

— Как звать? — спросил он тихо, между делом.

Ратники ахнули, а я смутился пуще прежнего.

— Богдан, княже.

Кто будет спрашивать имя у смерда, которого убить собирается? Робкая, глупая надежда шевельнулась где-то на закорках.

А князь возьми и удиви всех ещё раз:

— А пойдёшь ко мне в дружину, Богдан?

Единый выдох полусотни глоток. Я и сам, верно, рот раскрыл.

— Не бывать этому, Владимир! — прогремел яростный голос воеводы.

Расталкивая дружинников локтями и крупом поджарого коня, вперёд прорвался тот самый Добрыня. По всей Руси разная молва о нём ходила. Одни говорили — жесток непомерно, а другие, что воинам всем заместо отца.

Энтот был сбит куда крепче. Массивные плечи, руки, как поленья. Кольчуга плотно облегала бочкообразный стан. Лицо с глубоко посаженными колючими очами и сплющенным носом щерилось в свирепом оскале.

Подъехал ближе и осадил поджарого коня, буравя меня неприязненным взором. Вот, разве что ростом не вышел. Князь повыше. А как встали рядом, сразу видно — родня.

— Отчего же? — невозмутимо ответил Владимир. — Как повелю, так и будет! И знаешь почему?

Добрыня заворчал, зло играя желваками.

— Полно тебе! — голова князя запрокинулась, разнося по двору чистый и звонкий смех. — Айда, потолкуем!

— Як булгарин баешь… — поморщился воевода.

Отошли они за пристрой и давай спорить. Добрыня по первости всё ярился, махал руками, повышал голос. А князь держался спокойно, уверенно. Доводил своё решение чёткими, незатратными жестами. Но воевода не сдавался. Указывал в сторону леса. Тогда Владимир напрягся и поменял тактику. На челе явилась суровость. Его перст ткнулся в мою сторону, а потом на собственный лик. Руки разошлись в стороны. Воевода сплюнул, крякнул досадливо, нехотя признавая поражение.

Скорым шагом подошёл ко мне и бросил:

— Зрит Перун, не желал я энтого, но таперича — готовься к боли.

Князь вышел на середину двора и воздел руки, привлекая всеобщее внимание. Добрыня отдал оружие ратникам и спешно стягивал кольчугу через голову. Воины воззрились на Владимира, приоткрыв рты.

— Все знают зачем мы здесь! Но отныне, стоящий перед вами смерд, под моим покровительством! Призываю Перуна и Хорса в свидетели: да решат они судьбу Богдана в сей день посвящения и очищения!

Гробовая тишина. Даже птахи весенние петь перестали. Лишь ветер изумлённо присвистнул, вздымая княжеские стяги.

— Добрыня — тот, кто проверит годится ли энтот человек в воины славной дружины княжеской! — выдержав паузу, продолжил Владимир. — Правила таковы: ежели Богдан сумеет продержаться в борьбе против воеводы без серьёзных увечий, пока я не остановлю бой… быть ему среди вас почитаемым за брата!

Одобрительный гул. Добрыню и впрямь уважали. Он тем временем уже разминал суставы перед поединком. Я сглотнул. Ну и дела!

Князь отошёл ко входу во двор. Со стороны селища прискакал молодой гридень. Сунулся было к воеводе, но Владимир перехватил, встряхнул юнца за плечи, глянул требовательно. Выслушал сбивчивый доклад и кивнул. Расслабился.

Подчинённый опасливо покосился на Добрыню, но тот, уловивши всё краем ока, лишь безразлично отмахнулся, обнажая зубы в почти зверином оскале. Он смотрел на меня. Оценивал. А ноги верно отдельной волей наделены: приплясывали, притопывали, раз за разом меняя направление с лёгкостью опытного хищника. Виски воеводы уже много лет, как седина тронула, а плавности движений любой молодняк позавидовал бы. Тиун ему и в подмётки не годился...

Пара косых саженей преодолелась им вмиг. Вытянулась долонь-лапа. Отчётливо чавкнул сгустившийся мёд.

Хрясь! И я на земле лежу. Вернее тело лежит, а дух снаружи парит. И тянется промеж нас нить золотая.

— Добрыня! — Владимир грозит воеводе перстом и напоминает. — Борьба, а не кулачный бой! Иначе боги засвидетельствуют твоё поражение!

— Прости, княже, не удержался.

Дружинники гогочут. Воевода лыбится:

— Поднимайся, смерд!

Гляжу на тело. Очи открыты, но меркнут, будто перетекает из них жизнь. В меня, в наблюдателя. Так, может, я со стороны управлять смогу, ежели возверну её обратно? Попробую...

Тело вскакивает. Кособочится неловко, как сломанная кукла-марионетка. Добрыня сдвигает брови:

— Сколь ни придуривайся, а даже шутом тебя не возьмут в княжье окружение! Уж я прослежу...

Значица, мало силы. Нужно очи разжечь огнём ярости и наступать. Нить Доли засияла ослепительно, аки солнышко.

Подкат под противника, ноги в замок под рёбра сжимаю, долонями бью по лодыжкам сзади. Добрыня валится, взмахивая руками. Пыхтит, напрягается, пытается разжать. Потом смекает, сводит ноги вместе и бьёт в голову на манер молота. Вернее туда, где должна быть голова. Направляя их то десницей, то шуйцей, я отвожу сокрушающие удары. Извиваюсь словно уж.

Воевода упирается руками в землю и приподнимается. Это худо! Разжимаю замок и правая пятка летит ему в подбородок. Ох, и бычья же шея! С места не сдвинуть. Добрыня встаёт рывком, хватает меня за грудки и отшвыривает в сторону, разрывая рубаху. Словно куль с мукой. Качусь кубарем, пытаюсь принять в конце позу поблагороднее. Вроде получается…

— Ах, ты… — цедит он сквозь зубы и решительно надвигается.

— Довольно! — зычно прикрикнул князь и звонко хлопнул долонями, знаменуя завершение борьбы.

— Но, княже...

Владимир молниеносно преграждает воеводе путь и успокаивающе кладёт руки дяде на плечи.

— Попортишь ведь… Охолонись!

Добрыня гневно разворачивается и идёт к бочке, поднимает над головой. Вниз срывается тонкая струйка, едва чуб на выбритой голове смочить хватает.

— Охолонись! — передразнивает он князя, с досадой отшвыривая оков, аки бесполезную посудину. — Да у него даже воды нет!

Я, наконец, устремляюсь к телу. Сварга пречистая! Всё естество обжигает эта медовая патока, пока я снаружи.

Проморгался и тяжело опёрся на плетень, который не сшиб лишь по счастливой случайности. Я вернулся в тело, но медовый мир никуда не делся. Шишку на затылке нещадно заломило. По ушам ударил гогот почти сотни лужёных глоток.

Владимир поморщился и обернулся к дружине:

— Да вы никак над князем ржёте?

Те заткнулись, побледнели и замотали головами. А государь протянул мне десницу:

— А ты… молодец! Юркий и смекалистый. Собирайся — с нами в Киев поедешь. Обучаться ремеслу военному.

Рукопожатие его было крепким, но тёплым. Почти дружеским. Я смутился и залепетал:

— Княже, позволь… остаться. На Семарглов день. Праздник, как-никак. Проститься нужно. С хозяйством, с односельчанами.

— Проститься? — удивился он и задумчиво возвёл очи к небу. — Что ж, разрешаю. Но завтра утром, чтоб стоял у моих покоев! Одно срочное дело тебя ждёт. Государственной важности.

Князь свистнул. Выученный конь подскочил с готовностью. Как и могучий воин, подставивший сцепленные руки. Владимир вскочил в седло и скомандовал:

— Возвращаемся! Два выделенных десятка остаются. Охранять селище, искать тиуна и его людей. Утром десятники к нам с воеводой — на доклад. Ты передашь!

Он ткнул перстом в того молодого гридня, что прибежал с докладом перед борьбой. Тот выпучил и без того круглые зенки и умчался прочь.

Князь коротко скользнул по мне взором и кивнул. Я поклонился в пояс. Дружина спешно покидала двор.

Добрыня ловко запрыгнул в седло с пустой кади. Та жалобно скрипнула. Он поравнялся со мной и хмуро бросил:

— Пощады не жди…

И ударил коня пятками, выехав замыкающим.

— Не жду. Давно уж не жду, славный воевода…

Вздохнул я и побрёл в дом — рубаху штопать. Вон как, аж наискось разорвал. Порылся в коробе. Вот, незадача, ниток-то и нет! Скинул бесполезное тряпьё в угол. Поспать что ль до вечера? В избе холодно.

Взял трут, огниво, кремень и вышел. На свежем воздухе — всё одно приятнее! Набросал поленьев в серёдку, где травы не было.

Вешка настороженно следила, всхрапывала. Странно, что ратников не испугалась. Столько зараз в одном месте она видела впервые. Да и я тоже.

— Не волнуйся. Перед отъездом двор очистить надо, чтобы Семаргла умилостивить.

Подбросил ей охапку сена, прикатил два здоровенных бревна из-за пристроя. Ещё добрые! Даже на частокол сгодятся, не то, что на лежанку.

Выкопал яму топором и руками, накидал туда щепы. Сложил поверх поленья клином и поджёг. Заиграло пламя. Заплясало, аки красна девица.

Вешка оторвалась от сена и встревоженно заржала. Я бросился было к ней, откинул в сторону рогатину, открывая загон. Но она отшатнулась, забилась в угол, выпучила зенки и прижала уши.

— Что такое? Не узнаёшь меня?

Я неспешно подошёл и коснулся выи. Ощутил дрожь, Вешка мотнула гривой. Медовый мир уже привычно сгустился. И тут пришло осознание. Я же не замечаю, как быстро двигаюсь. Всё делаю как обычно, а для других — ношусь, словно бес в зад ужаленный. Как обуздать таперича эту силу?

Сел на пол и зарыдал, закрыв лицо руками.

Чёлка поползла вверх, перебираемая лошадиными губами. Она всё видит, всё чувствует, но пугается. И правда. Чего я в самом деле? Нужно-то всего лишь научиться двигаться с ленцой.

Встал, неспешно потрепал Вешку по холке, приобнял и мы немного постояли.

— Я выучусь. Вот увидишь! — Вешка фыркнула в ухо, но дрожь ушла. — Иди погуляй немного!

***

— Сосед! Эй, проснись! — невнятный голос вытащил меня из глубокого, тревожного забытья.

Поднялся с брёвен и продрал глаза. Костёр прогорел, а у оградки стоял Никита — старшой он у старосты. Уж давно отдельно живёт. На другом краю селища. Каким ветром его сюда занесло?

— Здоровья доброго! — зевнул я. — Случилось чего?

— Воины княжьи сказывают, мол в дружину тебя забирают. Правда?

— Правда. А что ещё бают?

— Что ты воеводу их в честном бою одолел!

— Ну, это враки! Скорее князь Владимир милостив был.

— Тут, вот… жена тебе в дорогу испекла. На удачу!

И он достал из сумы румяную буханку хлеба. В форме подковы.

— Добро! — я немало удивился такой заботе. — Благодарность ей передавай!

— И это… отец просил зайти, когда не занят будешь…

— Зайду! — пообещал я и протянул Никите десницу. — Прощай! И не поминайте лихом!

— Тебя-то помянешь! — хохотнул старостин сын, глядя с восхищением. — Ты навещай, ежели что. Не забывай односельчан!

Он повесил хлеб на оградку и отправился восвояси, а я задумчиво почёсывал подживающую шишку и силился вспомнить сон. Что-то важное там было. И дюже тревожное.

Отломил краюху, надкусил и… вспомнил! Так быстро никогда не бегал. Мой нежданный гость одну избу токмо пройти успел, а я уже долблюсь к Баю Скомороху. Не открывает никто.

— Эй, ты как здесь оказался? — окликнул меня сзади Никита.

— Бай, может статься, в большой беде!

— Да энто уж всё селище знает! И князю доложили. Тут вчерась какой-то дед пороги отирал. Ты погляди, как дверь испохабил! Я бы на твоём месте туда не…

***

Всё произошло в один миг. Темно, хоть око выколи! Перебросило по ту сторону? Сделал осторожный шаг, потом другой. Нащупал ногой перевёрнутую лавку. Поднял, сел лицом к тому месту, откуда шёл. Осмотрелся. Не по-человечьи, а вглядываясь в узор медового мира. Он искажался только в одном месте. В углу за каменкой, которая была расположена, как у меня.

— Убёг он, — произнёс незнакомый дребезжащий голос, помолчал и решил добавить, — Сломя голову.

Нечисть. Люди так не разговаривают. Никогда. Но понимаешь это токмо тогда, когда есть с чем сравнивать.

— Как бы в беду не попал. Из-за меня…

— Печь затопи. Холодно.

Я подчинился. Отложил краюху на край лавки и подполз ближе. Встал на колени и нашёл всё необходимое, дабы развести огонь. Чирк! Щепы оказалось мало, но трута хватило. Огонь занялся. Я отступил и сел обратно. Вглядывался до рези, но так и не смог различить очертаний собеседника. Лишь колышущуюся дымку.

— Так ведь и ты по краю ходишь… — продолжила беседу нечистая сила.

— Я сон видел. В нём Бай падает в реку, а чешуйчатые руки его на дно утягивают. Поэтому и прибежал.

— Помочь хочешь?

Послышалось что-то вроде шума разносимых ветром опавших листьев.

— Не смешно. Собратья мы… по несчастью. Только его рана более застарелая.

— Знакомо, знакомо. Я здесь благодаря ей.

— Ты — домовой Бая, верно? — спросил я.

Но голос замолк. Надолго.

— Ты знаешь, что нужно сделать?

— Я знаю. И ты знаешь, а раз знаешь, то у меня не спрашивай! Ясно?

Из угла пахнуло угрозой. Воздух вокруг будто вскипел. Стало невыносимо жарко. Похоже, разговор окончен. По спине градом стекал пот и я вложил все силы в последние слова:

— Мне жаль, но я не могу бросить друга в беде. Он вернётся, ежели того захочет. Никто неволить не будет. И… я понял зачем тебе нужно было затопить печь.

— Вот как? И зачем же?

Я взял хлеб и подошёл к двери. На всякий случай. Вдруг обозлится.

— Потому что у тебя ничего нет. Ты — сгусток пустоты, пока люди не заметят, не назовут по имени, не накормят и не обогреют.

Молчание. Но ощущение угрозы пропало. И жарче тоже не становилось.

— Не обиделся?

— На правду не обижаются. Что ты предлагаешь?

Я положил измятый кусочек на полку для подношений:

— Для начала — вот! А дальше видно будет…

Послышался уже знакомый шелест листьев.

— А я ведь и не думал тебя отсюда выпускать…

Внутри на миг похолодело, но домовой невозмутимо продолжил:

— …но тогда мне точно конец. Забавно да? Пустота боится умереть…

Дверь распахнулась настежь. Я не медлил. Вышел и закрыл за собой.

Солнце клонилось к закату. На холме за селищем зажгли большие костры. Там танцевали и пели женщины. Состязались и хохотали мужчины. Так вот он какой — настоящий выбор!

Снял костяной знак с выи, покрутил в руках. Лепная всё же вещица! Но Баю она сейчас нужнее.

— Да хранит тебя Велес, друг! — сказал я с чувством, повесил оберег на дверную ручку и, не оборачиваясь, направился в сторону дома старосты. Я улыбался, уже зная, что произойдёт дальше.