Тьма на исходе мая 1814 года стояла плотная, пахнущая солью и мокрым деревом. В этой глухой тишине каторжного острова Тимофей спал тревожно.

Ему снова снился этап. Снилась бесконечная, грязная лента тракта, звяканье кандальных цепей и монотонный, шуршащий по сырой земле шаг сотен чужих ног. В колыхающемся сером мареве сна конвойные шинели казались безликими призраками, а ружейные стволы — сухими ветками. Ноги в кровь сбиты, на плечах горят натертые до крови рубцы грубой холщовой ткани рубахи... Вдруг над самым ухом глухо, по-медвежьи рыкнул конвоир: — А ну, шевелись, молоканин! Сектантское отродье!

Не успел Тимофей оглянуться на кричащего, как кто-то грубо схватил его за плечо, и следом прилетел тяжелый удар.

Подскочив на нарах, он почувствовал, как тело налилось свинцом от испуга. Тимофей резко открыл глаза. Тракт растаял. Вместо него навалилась душная, пахнущая прелым потом, махоркой и сырыми портянками темнота каторжного барака. Вокруг ворочались, кашляли во сне и хрипели другие ссыльные.

Зарешеченное оконце деревянного здания едва заметно подрагивало. Сквозь бревенчатые стены доносились далекие, панические вопли со стороны торфяных разработок, что лежали за границей поселения. Ветер доносил оттуда частый, тревожный набат и отчаянные крики.

— Горит! Склад горит! — донеслось с дальних нар, где кто-то из каторжан уже приник к щели в ставнях. — Ой, хана нам... Барин лютовать будет, опять к шаманам айнуров обратится — за «медведями» своими пошлет! Или они сами из чащобы придут... Ой, нечисти-то опять сколько будет! Барин зол, за простой в добыче торфа всех в три погибели согнет!

Из темноты прохода между нарами вынырнуло худое лицо, и чья-то рука бесцеремонно тряхнула молоканина за плечо. Это был Пан — поляк, его единственный приятель на этой Богом забытой островной земле в Тихом океане.

— Псс, Тимофей, просыпайся, матка боска, не спи, — зашептал поляк, испуганно округляя глаза. Он протиснулся ближе к окну, пытаясь разглядеть мечущихся на улице людей. — Вставай, езус-мария, за компанию бодрствовать будем. Беда приключилась! Слышишь, как на заводе кричат? Опять огненные?

— Не знаю, — огрызнулся наблюдавший у щели каторжник. — Наверное, они.

Набат на торфяном заводе постепенно утих, сменившись глухим, тревожным гулом. Склад кое-как залили и забросали мокрой землей, но торф внутри всё ещё тлел, испуская в серое предрассветное небо удушливые, сизые струи дыма. До утра оставалось всего ничего — стояла самая глухая, ледяная часть ночи, когда каторжане надеялись урвать час-другой сна.

Не дали.

Спустя полчаса дверь барака с грохотом распахнулась, впустив внутрь сырой холод и замерзших, злых конвоиров. Вслед за ними в проеме показался сам барин и смерил хмурым взглядом притихших людей.

Барин и сам был на этом острове не без греха — давний темный проступок и последовавшая столичная опала забросили его на Кайношир так же надежно, как и этих несчастных. В его глазах, подернутых пеленой усталости, на миг промелькнуло что-то похожее на глухое, горькое сочувствие, но он тут же нацепил привычную маску суровости.

— Что, голубчики, не спится? — негромко, со зловещим сарказмом произнес барин. — Вот и славно. Время поработать, коли заслужили.

— На то ваша воля, — нестройным хором отозвались с нар старые каторжане, привыкшие подчиняться любому слову начальства.

Приказ барина был коротким: гнать арестантов на добычу торфа прямо сейчас. Короткое лето и проклятая влажность не давали торфу быстро высохнуть. Вот и сейчас план по добыче горел ярче самого склада, а до рассвета каторжане обязаны были наскрести в шурфах торфяной массы столько, сколько смогут. Нужно — и точка.

В полутьме, подгоняемые зуботычинами и прикладами, ссыльные хмуро разбирали тяжелые лопаты и тачки.

Тимофей шёл в сторону болот, едва волоча ноги. Вся ночная тревога, весь адреналин, заставившие сердце бешено колотиться полчаса назад, бесследно исчезли, оставив после себя лишь звенящую пустоту и выматывающую усталость. С океана наползал ледяной туман, но здесь, на западной оконечности острова, он намертво вяз в густых, глухих чащах. Кайношир словно душил сам себя: бесконечный массив хвойных гигантов зажимал между сопками сырые низины, где веками прели мхи, образуя торфяники.

Тимофей угрюмо огляделся по сторонам, разглядывая тех, с кем делил эту участь. Пёстрый, страшный люд, сосланный на вечное поселение на край земли: Пан — поляк-католик, успевший где-то набедокурить; бледный, погруженный в свои мысли скопец; пара пропойц и блудников; матерые убийцы с клеймеными лицами... И он сам, молоканин, виновный лишь в том, что молился не так, как велела империя.

Пришли. Торфяник, намокший от тумана, встретил их глухой, зловещей тишиной. На раскопе, окруженном плотной стеной молчаливых черных стволов, арестанты принялись за работу. Лопаты с чавкающим звуком врубались в мокрую, податливую массу. Пан то и дело тяжело отдувался, утирая пот со лба испачканным рукавом, и тихо, сквозь зубы, матерился по-своему, по-польски. Молоканин механически поднимал и опускал лопату, а лесная тьма вокруг казалась чересчур плотной. Живой.

— А ну, шибче работать! — скомандовал старший конвоир, расхаживая у самой кромки топей и поигрывая тяжелой нагайкой.

Из всей четверки надсмотрщиков он был самым старым и лютым — его ослушаться боялись даже свои. Он сплюнул в болотную жижу коричневую табачную слюну и гаркнул на каторжан, которые нехотя лезли в ледяную воду: — Шевелись, доходяги! Шагу в сторону от раскопа не делать, в лесу не прятаться. Забыли, где находимся? Матмай, вон он, за проливом.

Напарник его, Михалыч — рослый конвоир из новгородских мужиков, перехватив ружейный ремень на плече, добродушно ухмыльнулся и проокал со своим извечным северным говорком: — И то бают, парюха, неча в чащобу соваться. Позавчерась опять шхуну к берегу прибило, дык здешние айнуры японов этих за старые обиды до единого вырезали. Чудные они, блин горелый! Сами-то косоглазы, чисто японы, а на дух их не переносят. Дык ладно японов! Они ж и курильцев этих мохнатых, что с Матмая-то, аки собак чумных гоняют. Обличьем вроде одинаковы, ведут себя один в один, а не любят друг дружку пуще смерти. Умора! Зато нашего брата, православного, принимают радушно — что со столицы благородие какое пришлют, что сибиряков, что чалдонов этих, коих из самой тайги за грехи на нашу каторгу приперло... Странный народ, право слово.

— Радушно-то радушно, да лопату в зубы они тебе вместо хлеба-соли дадут, коли план сорвем, — оборвал его старший. — А ну, каторжная шваль, за работу!

На каторжном Кайношире майское тепло всегда оказывалось обманом. С бескрайнего Тихого океана тянуло пронизывающей, соленой сыростью. Остров, раскинувшийся огромной мрачной глыбой неподалеку от суровых берегов Матмая, словно сам дышал этим холодом. От ледяного дыхания океана не спасали ни драные, пахнущие прелым потом армяки, ни задубевшие холщовые рубахи. За прошлый день они насквозь пропитались влагой, а теперь стояли колом.

Здесь, на западной оконечности острова, туман наползал прямо с океанских просторов и намертво застревал в низинах, путаясь в густых лесных чащах. В темноте удушливых топей, окруженных плотной стеной молчаливых черных деревьев, тускло мерцали огоньки. Коптили тяжелые жестяные фонари, заправленные китовой ворванью — жиром, который заготавливали на прибрежных салотопнях. Эта серая маслянистая жижа нещадно чадила, расползаясь по болоту густым шлейфом удушливой рыбной вони. От неё у каторжников слезились глаза и першило в горле, а багровые, едва теплящиеся фитили с трудом пробивали плотную, словно скисшее молоко, пелену.

Торф был нужен любой ценой. Заготовки сорваны пожаром, а приказ барина не оспоришь — за невыполнение плана на Кайношире пороли шпицрутенами насмерть, прямо у позорного столба. Полуголодные, шатающиеся от усталости люди по колено в ледяной воде судорожно вгрызались лопатами в болотную жижу. Впотьмах слышался только надрывный хрип да чавканье выворачиваемой земли.

Пан, плюнув на мозолистые ладони и хорошенько растерев их, тяжело вздохнул и изрек в пустоту: — Эх, видела бы меня сейчас Анночка... Ух, дзявчина!

Скопец безрадостно усмехнулся, не поднимая головы: — Хватит уж толковать-то, Пан. Себе хоть не ври. Какая там Анночка? Не увидишь ты её больше.

Поляк вдруг странно, едва заметно усмехнулся углами губ, словно зная что-то, недоступное остальным. Но тут же придал лицу привычное испуганно-возмущенное выражение и, косясь на конвой, зашептал: — А я и не вру! Почем тебе знать, оскопыш? Анночка моя красавица была, первая на всю гмину! Уж я-то знаю, а ты вообще молчи, коли бабьей красоты не разумеешь.

— Ну-ну, — тихо хмыкнул скопец, поглубже всаживая лопату в торф.

— Цыц там! — рявкнул конвоир Михалыч, заметив шевеление. — Разговорились, парюхи! Я вам поболтаю нонеча! Живо за работу, спины согнуть!

Вокруг, усыпляя бдительность, монотонно булькали невидимые полыньи в трясине, выплевывая пузыри болотного газа, да в чахлой осоке надсадно звенели ночные сверчки. В этом зыбком природном шуме никто далеко не сразу заметил, как из белесого марева тумана, двигаясь пугающе медленно, появилось оно.

Послышалось глухое чавканье мокрого мха. Старый конвоир первым повернулся на этот звук, мгновенно напрягшись. Местные айнуры, жившие по ту сторону каменистого ручья, звали это существо Кьё-Ка́ни-Цьих, что на их наречии значило «лесная птица». Но русские каторжане, мельком видевшие подобных тварей — особенно те, что из новоприбывших, — испуганно крестились, судорожно шепча молитвы, и звали чудовище проще — Бес.

Это было двухметровое антропоморфное существо, передвигавшееся в жуткой полуприсяди на мощных, неестественно выгнутых птичьих ногах, готовых к мгновенному рывку. Сухощавое, жилистое тело имело грязный, зеленовато-болотный оттенок. Сквозь кожу отчетливо проступали ребра и острый, угловатый позвоночник. Непомерно длинные, костлявые руки с крупными кистями и загнутыми когтями опускались почти до самой земли, а на локтях и голенях торчали костяные наросты. Тонкая, гибкая шея была вытянута вперед и увенчана обтянутым кожей птичьим черепом с массивным хищным клювом и костяным гребнем на макушке. Из глубоких, абсолютно черных глазниц веяло мертвой пустотой — казалось, будто кто-то заживо общипал голову сове.

Существо сухо, костяно щёлкнуло клювом. На этот звук все разом обернулись к незваному гостю.

— Опять ты тут бегаешь? Пошел отсюда, вон! — прикрикнул на Беса один из конвоиров, раздраженно махнув рукой. — Сколько раз говорено, не мешайся под ногами!

Существо чуть наклонило голову на тонкой шее и мертвым взглядом пустых глазниц уставилось на прикрикнувшего на него солдата. Сделал медленный, тягучий шаг вперед.

Второй охранник тут же зычно окликнул замерших арестантов:

— Эй, вы! Чего встали, рты раззявили? Бесов, что ли, не видели? Работать!

Каторжане нехотя вернулись к делу, но то и дело боязливо косились на замершую у самого раскопа тварь.

— Слышь, — негромко, стараясь не привлекать внимания надсмотрщиков, окликнул Тимофей Пана, который стоял ближе всех к бесу и поглядывал на него особенно часто.

— Сколько я этих тварей ни повидал, а все равно тошно, — угрюмо буркнул поляк.

Он даже не поднял головы, продолжая с силой втаптывать ржавую лопату в сырой, волокнистый торф. Когда железное лезвие ушло в грязь по самую тулейку, он с трудом вывернул тяжелый, чавкающий пласт, вытер испачканным рукавом пот со лба и хрипло добавил: — Что тут, на раскопах, что в самом поселении — жуткие они, матка боска...

— Ну, есть такое, — отозвался молоканин, не прекращая работы. — Хотят куковать в своих чащах — пусть кукуют, лишь бы к людям не лезли.

— А ну, тихо там! — огрызнулся Михалыч, не отводя взгляда от беса.

Тварь продолжала стоять неподвижно, лишь её длинные, костлявые пальцы едва заметно, судорожно шевелились в тумане.

Тимофей словно не слышал окрика. Он замер, навалившись грудью на деревянный черенок, и не отрывал взгляда от застывшего в сером мареве силуэта. За пять лет существования колонии местные айнуры давно внушили пришлым, что здешние духи не опаснее бродячих собак. Но ни шаманы, ни каторжане, ни даже сам барин не могли предсказать, какая именно «собака» сейчас стоит перед ними — прирученная или бешеная, до поры скрывающая свой смертоносный оскал.

Пускай Тимофей уже разуверился в том, что это существо — предзнаменование скорого Апокалипсиса и кара за людские грехи, но губы его сами собой зашевелились, беззвучно повторяя заученные с детства строки тринадцатого псалма: «...все уклонились, сделались равно непотребными; нет делающего добро, нет ни одного...»

— Слышь, Пан, мне это не нравится, — выдохнул молоканин, и зубы его мелко застучали — то ли от ледяной океанской сырости, то ли от подступающего ужаса. — Они ведь, твари эти, обычно к огням так близко не подходят. Сторонятся. Огненные духи, ледяные, невидимки всякие — те ладно, в глубине леса сидят или за стенами бараков шуршат. А этот прёт напролом. Не к добру он тут.

— Работай, — отрезал Пан, не поворачивая головы. — Ты так и про того, городского беса говорил. Хочешь розг снова?

Ветер переменился.

Поляк тяжело вздохнул, сплюнул под ноги, медленно выпрямил затекшую спину и тоже замер, уставившись на тварь. Работа на раскопе встала. В этот же момент в простуженный нос Пана ворвался слабый, но отчетливый запах свежей гари.

В тумане длинные костлявые пальцы беса резко, с сухим хрустом сжались в кулаки. Выдержав жуткую паузу, дух двинулся мерным, пугающе ровным шагом вперёд.

— Вон. Вон. Вон, — негромко, сухо и монотонно затараторил он. Голос его шуршал, словно сухая трава на ветру.

— Еще чего! — огрызнулся Михалыч, пятясь в ледяную жижу. — Пошёл вон, парюха! — солдат судорожно поднял тяжёлый кремневый пистолет. В тишине болот зловеще и сухо щёлкнул взводимый курок.

— Моё болото! Моё, моё, моё! — продолжал дух. Он подходил всё ближе, неотрывно уставившись мёртвыми провалами глазниц прямо в лицо солдату.

Конвойные стали медленно отходить, увлекая за собой каторжан. Арестанты, бросая тачки, испуганно пятились в грязь.

— Изыди, тварь! Нападать на нас запрещено... З-закон! — промямлил Михалыч, когда существо приблизилось почти вплотную. От его недавней новгородской удали не осталось и следа.

Они замерли друг против друга. Тварь не исходила слепой яростью — она просто смотрела на мужика чёрными дырами птичьего черепа, продолжая мерно, тяжело сопеть.

— Я не нарушал законов этого места, — сиплым, сорванным шепотом произнёс солдат. — И тебе не советую.

— Это моя земля, — глухо ответило чудовище. — Это мой торф. Вон. Вон. Вон.

— Да что ты несёшь, птица лесная? — Михалыч сделал шаг назад, но бес тут же, зеркально, качнулся вперёд, сохраняя дистанцию. — Сказано тебе: пошёл прочь! А не то барина позовем! Он договор с вашими заключил? Заключил! Значит, земля его. А коли не нравится что — давай уладим, медведей кликнем!

— Моя земля! Не Чёрного! Моя земля! Вон! — голос беса вдруг дал трещину и сорвался на исступленный, клокочущий крик.

— Это он склад спалил! — гаркнул кто-то из каторжан, стоявших дальше всех в трясине.

— Молчи! Молчи, дурак! — в панике рявкнул на арестанта старший конвоир, вскидывая ружье.

Но было поздно. Михалыч от неожиданности сам на миг обернулся на этот глупый выкрик. Бес отреагировал мгновенно — резко, дергано повернул голову в сторону толпы. Распахнув костяной клюв, он издал такой пронзительный, вибрирующий визг, что у людей мгновенно заложило уши.

Солдат испуганно повернулся обратно к чудовищу, судорожно выставляя вперёд пистолет, и попытался выдохнуть: — Не зли...

Договорить он не успел. Словно спустив зажатую пружину, воспользовавшись секундным замешательством человека, бес выбросил вперед длинную костлявую руку. С ходу, с глухим, влажным хрустом он пробил конвоиру грудную клетку ровно посередине. Тяжелый пистолет Михалыча бесполезно шлепнулся в болотную жижу.

— В-о-о-о-н ! — крик чудовища перешел в оглушительный, режущий барабанные перепонки ультразвук. — Никому по моему болоту ходить не позволю! Никому!

Михалыч пал. С утробным, свистящим рыком чудовище шагнуло вперед, неотвратимо сокращая расстояние до растерявшихся солдат.

— Бегите! Барина зовите! — истошно крикнул старший конвоир, вскидывая ружье.

Оставшаяся тройка надсмотрщиков приняла удар на себя, открыв беспорядочный огонь. Грохот выстрелов разорвал болотную тишину, а каторжане, бросая инструмент, с дикими воплями бросились врассыпную.

— Моё болото! Мой торф! Спалю! Вон! — бес сорвался на инфернальный крик, поднявший в лесное небо стаи перепуганных птиц.

Тварь двигалась пугающе быстро. Резко отпрыгнув в сторону, бес в один миг оказался подле стрелявшего солдата. Длинные костлявые лапы метнулись к его голове, и с влажным хрустом переломили несчастному шею. Бросив обмякшее тело в грязь, бес вскинул голову, выискивая глазами убегающих, но в этот момент его обожгло болью. Старший конвоир все-таки успел всадить в него пулю.

Завизжав от ярости, раненый дух метнулся к двум оставшимся охранникам. Один из них успел выхватить саблю, но сталь оказалась бесполезной — чудовище разорвало обоих почти мгновенно, смешав кровь с болотной жижей.

Все было кончено за считанные секунды. Бес быстро завертел лысой головой, вглядываясь в плотное марево. Туман надежно спрятал каторжан, и лишь Пан, застрявший в глубокой трясине, оставался на виду. Расправив костлявые пальцы, тварь с ультразвуковым писком рванулась наперерез поляку.

Добрался монстр до него быстро: Пан запнулся и с маху повалился в болотную жижу. Намертво прижав его мощной птичьей лапой к земле, Бес с сильным, влажным хрустом перекусил массивным клювом шею поляка.

Расправившись с жертвой, тварь шумно втянула ноздрями холодный лесной воздух. По запаху Бес определил, что ближе всех теперь находится молоканин. Сорвавшись на бег, чудовище двинулось сквозь болото в сторону чахлого леска — прямиком к тропе, откуда обычно на раскопы приходили люди.

Выслеживать долго не потребовалось.

— Барин! Люди! Духи! Спасите! Кто-нибудь! — орали то тут, то там напуганные до смерти, заблудившиеся впотьмах каторжане.

Ночной лес заполнили крики обезумевших, спасающих свои жизни арестантов. Тварь просто следовала по свежим следам, ориентируясь на вонь испачканных армяков и прелого пота. Бес на ходу менял цели: чей запах сильнее, чей крик чётче. Молоканин был ближе всего, а вскоре и вовсе остался единственным, кто ещё не свернул в чащу. Монстр продирался сквозь заросли, словно змея по песку — филигранно и быстро, ведь он знал этот лес как свои три пальца. И вот уже показалась просека, а впереди — главная цель.

— Моё болото... мой торф... мой, мой, мой, мой! Никому не отдам! — хрипел дух.

След вывел беса на перепутье раскисших лесных дорог. По инерции он затормозил так резко, что когти с визгом пропахали сырую глину.

Плотный, яркий свет дорогого фонаря выхватывал из густой тьмы два силуэта. Тимофей, только что страшно растянувшийся на скользких корнях, отчаянно пытался подняться.

— Ой-ё-ёй! — срывая голос от боли в подвернутой ноге, вскрикнул молоканин.

Он ковырялся в грязи, волоча подкосившуюся конечность, и теперь на четвереньках исступленно полз в сторону второго силуэта — замершего на дороге барина.

Барин встретил приближающуюся тварь холодным, ледяным взглядом, твердо удерживая в руке ровно горящий фонарь.

— Мое... мое... мое... не ваше! — механический голос беса стал надрывным, срываясь на визг перегруженного механизма.

Человек с фонарём, у ног которого безвольно пал ниц перепуганный молоканин, медленно поднял руку и указал на монстра тонким бледным пальцем. На его лице читалось явное недовольство, но не было ни капли страха. Он даже не обернулся к кромешной тьме, внезапно сгустившейся у него за спиной, лишь чуть повернул голову назад.

— У нас был уговор? — низко, с нарастающим раздражением спросил он.

Ночная мгла вокруг дороги внезапно поплыла, став плотной, осязаемой. Из этого живого, перетекающего волнами сгустка черноты бесшумно, словно соткавшись из самого ночного неба, вырос огромный силуэт стоящего на задних лапах медведя. Он был массивным, иссиня-чёрным. Казалось, его густая шерсть целиком поглощает слабый свет фонаря, а глаза, подобные далеким холодным звездам, тускло мерцали в темноте.

Появившийся зверь молча уставился на Беса.

— Ах... — молоканин судорожно выдохнул и тут же затих, боясь сделать лишнее движение.

Барин перевёл взгляд на медведя: — Я еще раз спрашиваю: уговор был? Был, — сам себе ответил барин, и в его голосе прорезался властный, опасный металл. — Так почему какой-то бес позволяет себе убивать моих каторжников? А! Я все условия выполняю честно, почему же вы позволяете себе такую халатность?

Бес стал медленно, испуганно пятиться назад, точно так же, как и лежащий в грязи молоканин.

Барин перевёл взгляд на беса, и в его глазах теперь читался холодный, испепеляющий гнев.

— Убрать, — коротко приказал он. А затем, мгновенно сменив интонацию на спокойную, совершенно отрешённую, добавил: — Не позорь своего хозяина, медведь. Не заставляй меня разочаровываться в Чёрном Солнце.

Барин не успел договорить. Отступающая лесная тварь внезапно почувствовала, что упёрлась выгнутой птичьей ногой во что-то массивное, плотное и живое.

Бес замер. Он дёрнулся от нахлынувшего страха. Резко, неестественно изогнув шею назад и перевернув голову, он увидел позади себя еще одного медведя. Глаза исполина светились во мгле двумя мёртвыми, фосфорическими огнями. Судорожно сжав костлявые пальцы, бес резким движением вернул шею в естественное состояние.

Посмотрев вперед, монстр убедился, что первый медведь никуда не исчез. Тварь задрожала всем своим жилистым остовом, издав лишь тихий, жалобный, почти детский стон. Медведи зажали его в клещи.

— Мое болото...

— Молчал бы, — отрешенно обронил барин. — Дух ты поленьев лесных. Ничего, встретишься скоро с истинным хозяином.

Он посмотрел на звёздного медведя, возвышающегося позади лесного чудовища, и жёстко, по-хозяйски продолжил.

— Напомните ему, кто настоящий владыка острова и моего торфа. Или же... — барин чуть прищурился, и на его губах появилась едва заметная, едкая усмешка. — Или же вы, господа верные слуги, готовы стерпеть столь явное неуважение к Чёрному Солнцу, высказанное прямо при вас?

В тот же миг из клубов болотного тумана, бесшумно выступая со всех сторон, соткались новые огромные черные фигуры. Тьма буквально исторгала их из себя одну за другой. Они мгновенно сомкнули плотное, монолитное кольцо вокруг зажатого в ловушку чудовища, формируя жуткое подобие ведьмина круга.

Молоканин, который до этого боялся даже дышать, схватился за голову, отвернулся и сжался в комок прямо в раскисшей грязи. Барин на мгновение перевел на него тяжелый взгляд, но тут же вернул его к Бесу.

Лесной дух почувствовал, как его тело сковала невиданная, чудовищная сила, шедшая от самой сырой земли.

— Прощай, — чуть жалобно, но в то же время холодно обронил барин прежде, чем его фигура скрылась за последним медведем, замкнувшим круг — тем самым исполином, что изначально вырос у него за спиной.

Теперь в плотном, зловещем кольце на перекрестке лесных дорог плечом к плечу стояло уже восемнадцать медведей. Давление невидимых тисков внутри этого ведьмина круга сгустилось настолько, что бес почувствовал, как рёбра его сжимаются, не позволяя сделать ни единого вздоха.

С глухим, утробным треском невидимая сила рванула вперёд, неестественно вывернув суставы длинных рук чудовища. Тварь не успела издать даже крика боли — что-то незримое и мощное в то же мгновение начисто вырвало язык вместе с частью массивного птичьего клюва. Монстр застыл в немом, страшном спазме, превратившись в изломанную, сочащуюся черным соком статую.

— И запомните... — ледяным, пронизывающим до костей тоном произнес барин, глядя куда-то сквозь призрачных зверей.

Раздался короткий, оглушительный скрежет: невидимые тиски окончательно сломали и смяли тело беса.

—...Я не обманывал вашего Хозяина. Я чту Чёрное Солнце, но я не потерплю обмана от его цепных псов.

Мгновение — и удушающее давление исчезло. На раскисшей дороге осталась лишь бесформенная, распластанная туша, в которой теперь было не узнать прежнего лесного беса.

Тимофей, мелко подрагивая в грязи, истово молился, чтобы эти медведи поскорее исчезли. Призрачные исполины пугали его сильнее, чем погибший поджигатель. Они творили то, чего молоканин не мог даже вообразить, хотя и слышал краем уха о подобном на каторге.

— Свободны, — негромко скомандовал барин, добавив напоследок с едкой, усталой усмешкой: — Я передам поклон вашему Хозяину, когда пересекусь с шаманом. Если, конечно, поймаю его одного. А то ведь наверняка опять в церкви сидит — с попом да ксёндзом лясы точит от нечего делать. Скучно им, видишь ли, на краю земли... Хоть дела обсудим.

Один за другим медведи бесшумно начали таять. Огромное кольцо растворилось в ночной темноте, не оставив на лесной дороге даже малейшего следа.

Тимофей так и остался лежать у ног чиновника. Он поднял взгляд на барина и с ужасом понял, что тот смотрит прямо на него. Молоканин попытался выдать хоть какое-то слово, но получилось лишь невнятное мычание, дополняемое крупной тряской испачканных в грязи рук.

— Господи... Судия праведный... не погуби душу грешную, — лихорадочно, сбиваясь от страха, шептал Тимофей, про себя уповая на милость Божью. Как молоканин он не крестился, но спина его под армяком мелко дрожала.

— Вставай, сектант, — приказал барин, брезгливо глядя на него сверху вниз. Он медленно перевёл бледный, колеблющийся свет фонаря на распластавшегося крестьянина.

На не утратившем ещё столичной лощености лице чиновника отразилось глубокое раздражение и тяжёлая, глухая злость. Кончики его усов нервно подёргивались. Барин аккуратно поправил воротник суконного сюртука, покрытого серой болотной изморозью, и ледяным тоном оборвал причитания.

— Извольте прекратить этот балаган, любезный. Ты мне тут не реви, а потрудись доложить толком, как перед начальством: кто помер из каторжных? Кто из конвоя? Сколько казённых душ убыло? Живо!

— Пан... сударь... — заикаясь и стуча зубами, выдохнул Тимофей, утирая рукавом холодный пот со лба. Он с трудом поднялся на колени.

Чиновник лишь хмыкнул на его запинку.

— Какой я тебе пан, ты, простота деревенская.

Тимофей нервно сглотнул, силой заставляя себя взять в руки.

— Тихон... Паксёнов... И Женька ещё, судя по крикам из чащи. Начисто их этот бес извёл, по хребту переломал. И Пан... ну, поляк тот. Тоже кричал сильно, судя по всему, помер. Хотя, может, жив ещё... Бежал я, страшно было, сударь, не могу сказать наверняка. А конвоиров чудовище и вовсе на куски порвало, это я сам видел — клянусь! Всех. Никого из ружейных не пощадил!

Барин выслушал молча. Он перевёл взгляд на тушу монстра, которая уже истлевала, превращаясь в серый болотный пепел прямо на глазах. Затем чиновник снова устремил взор в лесную чащу. Мысль о сорванном плане сдачи торфа и сожжённом складе злила его пуще прежнего. Но, на ходу прикинув убытки, он понял, что не всё так плохо — погибли многие, но далеко не все. Колония выстоит, великой трагедии для империи не случилось.

— Ладно, — процедил он сквозь зубы, возвращая тяжёлый взгляд на молоканина. — Я в острог. Поднимать караул. Будем искать уцелевших. А ты…

Барин задумался на пару секунд.

— Ищи других. Медведи сейчас точно по лесу рыскать будут, так что ты в безопасности — лесные духи тебя теперь не тронут, коли помереть не хотят. Собирай всех, кого найдешь, и веди сюда, к перепутью. Тут и встретимся. Задумаешь бежать…

— Шпицрутены, — тихо, безжизненно прервал его молоканин. — Знаем.

— И хорошо, что знаешь.

Чиновник вдруг коротко, безрадостно хмыкнул, — Духи — они ведь как вы, ей-богу. Есть среди них умные, точь-в-точь как люди... пускай ты и сектант неотесанный, а ведь понимаешь. А есть безмозглые твари. Как Женька-скопец… Ну, мало померло этих извергов проклятых, туда им и дорога. Лучше бы бес их всех в лесу разодрал. Бог свидетель, не жалко греховодников. Ангельский чин через грех мясной примерить вздумали!

Он тяжело вздохнул, глядя куда-то мимо Тимофея, в чёрную сырую бездну притихшего болота.

— А вот мужиков... мужиков жалко, право слово. Да и поляка... Пан хоть и католик полоумный, и грехов за ним из прошлой жизни хватало, а человек был колоритный, неглупый. Мог ведь чего интересного из своего края заграничного рассказать долгими вечерами... Хотя мне иногда и правда казалось, что он сам в свои небылицы верит. Даром что врать умел даже себе. Надеюсь, что живой. Хотя надеяться тут глупо — нужно знать наверняка.

Барин резко тряхнул головой, прогоняя минутную слабость, и снова жестко, по-хозяйски посмотрел на притихшего молоканина:

— Вставай, сектант. Иди выполняй поручение. Может быть, я подумаю дать тебе отдых, как соберете торф.

Тимофей поднялся. И пошёл в лесную тьму. На этом они и разошлись.

Тяжело прихрамывая на ушибленную ногу, медленно побрёл обратно — туда, откуда только что бежал в смертельном ужасе. Лесная тропа вывела его к опустевшему, залитому кровью раскопу. Океанский туман над торфяниками стал ещё гуще. Удушливая рыбная вонь китовой ворвани из перевёрнутых фонарей смешивалась с сырым, тяжёлым запахом развороченной земли.

Набрав в лёгкие побольше ледяного воздуха, молоканин закричал в глухую лесную чащу:

— Э-ге-гей! Собирайтесь! Все уцелевшие, собирайтесь сюда! К дороге выходите!

Ответа не было. Лишь далёкое эхо прокатилось между сопками, да где-то в глубине леса хрустнула ветка под тяжёлой лапой невидимого медведя-хранителя.

Тимофей подошёл ближе к краю траншеи, остановился и хмуро посмотрел на распластанные в грязи тела конвоиров. На душе было скверно и пусто. Поляка среди них не было. Молоканин покачал головой, сплюнул под ноги и тихо, с горьким осуждением пробормотал себе под нос:

— Ай-яй-яй... Как же так-то? Каким же нужно быть идиотом, чтобы чужое своим называть...

Тимофей снова прибавил шагу, хлюпая сапогами по раскисшей колее, и закричал ещё громче, надрывая голос.

— Э-ге-гей! Живые есть?! Выходите, не бойтесь! Все сюда!

И снова ответом ему была лишь глухая, мёртвая тишина майской ночи.

Молоканин пошёл вдоль ломаных кустов — туда, где бес настиг его единственного приятеля. Долго искать не пришлось. В чахлой осоке у самой кромки болота лежало тело поляка. Тимофей остановился над ним и поправил сползший армяк. На душе стало по-настоящему горько. Ведь если подумать, Пан сам во всём виноват: никто его на Кайношир насильно не тащил. Сам в своих западных губерниях натворил дел, присягнув французу, сам заработал этот каторжный приговор и этап через всю империю. Стоило ли ради этого трястись в кандалах чёрт знает сколько вёрст, чтобы теперь лежать здесь с перекушенной шеей? И ради чего? Ради торфа, который местный бес сдуру посчитал своим.

Тимофей отвернулся от мертвеца, зашагал дальше в лесную глубь и снова закричал, надеясь перекричать наплывающий с океана туман.

— Собирайтесь! Барин острог поднимает, медведи в лесу! Выходите к дороге!

И вновь — ни звука в ответ. Только сырые ветки хлестали по лицу.

Тимофей засмотрелся на этот чудной рисунок, как вдруг поймал себя на странном ощущении. Где-то совсем рядом, в густых зарослях папоротника, послышался еле уловимый, мягкий шаг. Шуршал мох, с тихим хрустом приминалась трава, но сколько молоканин ни всматривался в предрассветные сумерки — тропа оставалась пустой. Никого не было видно.

Невидимка. Один из тех духов, что сторонились огней, но ночами шуршали за стенами бараков. Тимофей замер, прислушиваясь к пустоте, и вдруг почувствовал, как на душе у него впервые за эту безумную ночь стало как-то по-особенному спокойно. Лес больше не дышал яростью, а этот невидимый попутчик был знаком того, что уговор барина всё еще в силе. Радуясь тому, что он больше не один в этой глуши, молоканин окрикнул невидимые кусты.

— Эй! Помоги, мил человек... Ну, или кто ты там есть! Не видал наших-то? Людей уцелевших?

Шорох в папоротнике на мгновение затих. Наступила секундная пауза, а затем невидимый дух резко ускорился, испуганно зашелестев травой, и мгновенно скрылся глубоко за кустами. Словно и впрямь торопился по своим неотложным делам и связываться с каторжником не желал.

Тимофей лишь устало хмыкнул, глядя на качающиеся ветки. Каторжник глубже запахнул армяк и уверенно зашагал по раскисшей колее в сторону близкого острога.

Чуть дальше, на просеке, сквозь редеющий туман мелькнул уродливый горбатый силуэт с птичьим черепом — ещё один местный бес. Эти лесные духи, вопреки своему жуткому виду, чаще всего были пугливы и сторонились людей, глубоко прячась в дебрях. Но стоило этой твари заметить каторжника, как она испуганно замерла на своих выгнутых птичьих ногах. На мгновение во влажном утреннем воздухе раздалось пугающее, утробное и гулкое «ку-ку». А в следующую секунду бес шарахнулся в сторону и с треском растворился в папоротниках, словно за ним гналась стая тех самых иссиня-чёрных медведей.

Тимофей лишь проводил его усталым взглядом. Он шёл дальше, а притихший остров словно извинялся за кошмарную ночь. Барин своё обещание держал — после ночной расправы над поджигателем лесные хозяева обходили одинокого молоканина стороной.

Пока он шёл, туман над Кайноширом окончательно растаял, оставив после себя лишь хрустальные капли росы на кустах папоротника. Тимофей слушал, как мерно, успокаивающе шуршит хвоя под мягким, солоноватым дыханием океана. Он остановился, затылком прислонился к шершавой коре лиственницы и закрыл глаза. Подставив испачканное в торфяной грязи, искусанное гнусом лицо первому, по-майски слабому утреннему свету, он поймал себя на том, что улыбается. Впервые за эту безумную, пахнущую кровью и горелым китовым жиром ночь.

Пускай этот проклятый, Богом забытый остров на краю земли — далеко не самое лучшее место на свете. Пускай каторжное поселение, зуботычины конвоя и глухие топи стали его принудительным пристанищем. Но сейчас, впитывая скудное солнечное тепло, Тимофей вдруг отчетливо понял: теперь это действительно был его дом. Привычный, понятный и обжитой. Земля, у которой были свои строгие, пускай и пугающие законы, по которым можно было научиться выживать. А идиотов и взбалмошных дураков везде хватает — что среди людей, как покойный скопец Женька, что среди лесных духов, вроде того глупого беса, который сдуру решил назвать чужую землю своей и поплатился за гордыню. Ночи на Кайношире бывают смертельно опасными, но сейчас эта ночь наконец-то закончилась. Молоканин открыл глаза, посмотрел на уходящий к горизонту бесконечный изумрудный массив тайги и тихо, почти беззвучно прошептал:

— А места тут тихие...

Дорога, петляя между сопками, неожиданно вывела его к широкой низине, где раскинулось большое селение местных айнуров. Жизнь здесь кипела вовсю. После гробового молчания топей обитаемый мир встретил выжившего молоканина оглушительным будничным шумом: звонким лаем привязанных шпицев, стуком топоров, детским смехом и густым, горьковатым дымом десятков очагов. Остров оживал, умываясь рассветом.

На окраине деревни, у огромного, жарко разгоревшегося костра, вокруг которого навалом лежали просмоленные лодки и сушились сети, собралась плотная толпа. Тимофей присмотрелся и невольно замедлил шаг. В центре круга, прямо на толстых брёвнах, сидело несколько рослых, бородатых туземцев в плотных халатах из крапивной ткани. Чуть поодаль от них, чтобы никого не обжечь живым жаром, замер сотканный из чистого пламени и зыбкого теплого марева огненный силуэт. Линии огня перетекали, тонко очерчивая изящный изгиб бедра и женственную позу. Каторжане звали этих существ девами. Этот безобидный местный дух стоял на сырой земле, лениво слушая чужую речь и изредка издавая негромкие, мягкие звуки, похожие на тихий женский шепот.

А напротив неё, живой, целый и невредимый, сидел один из каторжан, удравших с ночного раскопа — долговязый сибиряк из чалдонов. Он жадно, с шумом и причмокиванием хлебал из глубокой деревянной чаши горячую туземную похлебку. От чаши валил густой, жирный пар, пахнущий разваренной юколой, черемшой и дикими кореньями. Сбежавший активно размахивал свободной рукой, расплескивая похлёбку, и взахлеб, с выпученными от пережитого ужаса глазами, рассказывал что-то молчаливым хозяевам на ломанном местном языке.

Вокруг теснились туземные женщины в тяжёлых бусах и скуластые старейшины, а у самых ног рассказчика, тесно прижавшись друг к другу и греясь у огня, на корточках сидели маленькие дети айнуров. Они бережно, обеими руками держали крохотные глиняные чашечки с дымящимся брусничным отваром. Малыши завороженно, с открытыми ртами слушали чужого, заросшего грязью человека. Каторжника здесь никто не гнал, никто не тянулся к ножам и лукам. Остров принял его, как принимал всех изгнанников, делясь с ним теплом, кровом и немудреной едой.

Тимофей глубоко, всей грудью выдохнул, чувствуя, как ледяная, сковывавшая ребра судорога, наконец окончательно отпускает его израненное, но живое тело. От костра тянуло настоящим, спасительным человеческим теплом. Он поправил сползающий с плеча сырой армяк, перешагнул через поваленную лесину и медленно, прихрамывая, направился к огню.