Сегодня проснулась – комната залита бодрым весенним светом. Небо прояснилось, как давно уже не бывало. Два месяца осени, а я уже и помнить не помню, что такое, когда светится и радуется день в окно.

 

Снова приходили ко мне ребятишки. В школе их так доброте и милосердию учат – одиноких стариков нашего района распределили по классам, вот они их и навещают. Хотя уж и не знаю – разве можно доброте-то научить? Сия материя либо есть в душе, либо нет, господь не вложил. Чему ж тогда и учить? Так усмехаюсь про себя, однако молчу и наблюдаю за детьми. А они ко мне присматриваются. Пока держатся молодцом, хотя скучно им, наверное. Ну, да ладно. Чай в пачке и конфеты с белочкой на фантике принесли. В комнате с пылесосом убрались. Один мальчик стишок прочитал, подружка его песенку спела. А я, конечно, им в тетрадке, красиво расчерченной, написала, какие они молодцы и в каком я восхищении. Надо так надо, мне нетрудно. А потом собираться уходить они стали, смотрю – одна девочка протягивает мне что-то шерстяное, небольшого размера, и улыбается робко: «Это, – говорит, – я для вас сшила. Но это не простая игрушка, вы не думайте. Она вас вылечит. Я точно знаю». Забавная девочка – думает, старость это, как головная боль. «Спасибо, – отвечаю ей, – какая молодчина, отлично получилось!»

 

Потом рассматривала, вертела дареную зверюшку в руках – не то заяц со множеством лап, не то осьминог с длинными ушами. Ворс длинный, бордового цвета. А для глаз большие блестящие пуговицы подобрали. Усадила его на комоде, он на меня пуговицами смотрит, я на него поглядываю. Вот так переделываю свои стариковские дела, а он словно все наблюдает за мной.

 

***

...И ночью сон мне привиделся, будто у Михалевых, что на этаж ниже живут, беда случилась. Пожар. И так явно я это увидела и почувствовала – даже дымом надышалась. Потом хозяйку молодую, гляжу, понесли на носилках. А Димка маленький кричал перепуганный, так страшно кричал. Проснулась – и беспокоюсь, и жить, как раньше, уже не могу. Все, как сынок ихний плакал, слышу. Собралась кое-как, лет с пяток ведь, как из квартиры не выбиралась, спускаться стала осторожно – держась за перила. Пройду, встану, отдохну, так до пятнадцатой и доползла. Только бы Танюша не погибла, совсем ведь девочка еще.

 

В общем, соседка была очень вежлива: «Что вы, у нас все хорошо. А у вас не давление ли, Аделаида Игоревна? Проводить вас? Нет? До свидания». И дверь захлопнулась. Ну, Лада, старушка ты замшелая, иди-ка домой, все же неладное что-то у тебя с головой.

 

А на другую ночь заполыхало – отец Димкин хмельной с папироской заснул, Таню в реанимацию отвезли, а сам он погиб.

 

И опять мне сон – идет будто подруга моя в магазин, а на нее легковушка. Шины поднимают пыль на асфальте, мнут светлое ее платье. Нога выворачивается, как не бывает. На хорошо знакомом лице гримаса боли. Не выдержала я, спустилась со своего пятого (как назад забираться буду?), доковыляла до подруги аж в четвертый подъезд, обняла: «Не ходи, – говорю, – Мариша. Пес с ним, с салатом. В другой раз настрогаешь». А она мне, конечно, про мою гипертонию. И снова сон оказался вещий, подруга слегла в травму, что же это?

 

И другое было видение, и потом еще... Волей-неволей весь район обошла, бодрее ступать стала, и странное чувствую – словно с десяток-другой лет сбросила. Бордовый заяц то ли вправду лекарским оказался, то ли блажишь ты, Игоревна, и дело просто в октябрьском, совсем не октябрьском солнышке – погода установилась чудо как хороша.

 

…Сердце только болит за этих идиотов, которые слов не понимают, предсказаниям внимать не хотят.

 

***

И постепенно стала слышать – шепчут обо мне нехорошее. Там обрывок разговора, там полфразы на лету. И замолкают все, когда мимо шагаю.

А потом дверь в моей квартирке подожгли. Как пережила, не помню. Потом открыла кубышку, поскребла, слава богу, на новую дверь хватило. А через пару дней прямо по новому сверкающему дверному полотну – коряво «Сдохни сука».

Что со мной не так? Почему приходят эти сны? Почему я ничего не могу с собой сделать, когда вижу картины так ясно, что дыхание замирает, а на глаза слезы наворачиваются? Вот задачка, которая едва ли кому по зубам.

Переселилась я в больницу, совсем расстроенную нервную систему подлечить. И мало-помалу снова прежней старухой себя почувствовала. Утренняя пшенка, вечерний кефир, ступаю еле-еле, на этом свете ли еще – не понимаю. И домой хочу, а возвращаться боязно. Там бордовый заяц, лохматый осьминог сидит на комоде, и глаза его сияют…

 

***

Что же? Все свершается, как задумано – одна беда, нарисована картинка не мной. Но кем? Кто поставил эту мистерию? Старушка, убогое существо слышит голоса и видит картины. Все ясно, как сказал бы себе каждый. Деменция, шизофрения или иная возрастная беда. А может, все дело в игрушке? Радиоактивный заяц, а? Загадочная космическая материя. Травы в брюхе из проклятого тридесятого царства. Не получила ли я еще часом способности перемножать трехзначные числа? Не прохожу ли я сквозь стены? Не летаю ли я? Чепуха. Все объясняется очень просто, в том числе и заколдованные зайцы. Просто надо убежать от самой себя, маленькой и испуганной, и бежать в другую сторону, главное – внушить себе: спокойствие, только спокойствие, я тоже обычная, такая же, как все. У меня нет никаких особых достоинств, но и недостатков тоже. Итак, чудес не бывает.

– Бывает, – тихо произнес сбоку от меня знакомый голосок. Под звонком, сбоку от моей двери примостилась на корточках печальная Полинка. Да, кажется, ее звали Полиной – ту девочку, что подарила мне в тот не вполне осенний день не то зайца, не то осьминога. А свои последние слова я произнесла вслух – вот она их и расслышала. Чудес не бывает, случается отсутствие чудес!

– Чудес не бывает, – повторила я твердо. – Как раз сейчас нечудо и произойдет. –Нисколько не удивилась, что девчушка сидела у моей двери. Боженька привел ее ко мне или интуиция. Это было не важно. Я радовалась своей догадливости и сплясала бы тарантеллу, если б не мой преклонный возраст. Нечудеса случаются, и славно!

 

Бросив сумку, я прошагала в комнату. Ничего в ней не изменилось, кроме того, что пуговицы осьминога, показалось мне, были не вполне пуговицами, а вполне глазами, и взирали они на меня как-то совсем уж победно и торжествующе. Я замерла на мгновение. Знакомый холодок снова заполз и зашевелился в сердце. Как всегда перед видением. Но я тут же взяла себя в руки – все, больше никаких страшилок. И улыбнулась зайцу-осьминогу: что ты торжествуешь, хотела бы я знать? Ну ничего, вот я с тобой рассправлюсь, ах ты, суслик патлатый!

Но лишь только, предвкушая, как я разорву своего мучителя на тысячу мелких клочков, я потянулась к зайцу, маленькая детская ручка опередила мою и сгребла игрушечного зверя с комода. А это была девочка Полина, я про нее и думать забыла.

– Не надо, – произнесла девочка. Она, прижав игрушку к груди, отскочила от меня на несколько шагов. Ноги, готовые к новому прыжку, напряжены, глаза сужены, вид довольно воинственный. Вот тебе, Игоревна, и застенчивая девчушка из пятого «Б» школы по соседству.

– Не надо рвать Филимона, – повторила Полина. – Его так зовут. Он хороший, он лечит. А если он обидится, то решит отомстить. Вы вот подумали про него плохо. Опасность уже шла к вам. Но я услышала и пришла…

 

И тут мне показалось, что пол зашатался под ногами, на глаза наползла грозовая туча, снова холодной змеей по сердцу прополз страх, как всегда перед видением. Ну нет! Не нужны мне больше никакие ужасы, ни во сне, ни наяву! Как-нибудь проживу без них.

– Подожди, я тебя провожу, – я думала только о том, что опасная девочка скоро уйдет, я засну и проснусь в своей прежней спокойной жизни. И не буду думать о том, как делает она свои адские игрушки. Как кладет в них кожу жабы с кладбища на городской окраине… Тьфу на меня, чудес не бывает!

– Бывают, – опять, как в прошлый раз откликнулась Поля. Мы тем временем спускались по лестнице. У двери подъезда я затормозила:

– Полюшка, не приходи больше ко мне, – пробормотала я заискивюще. Мне было неловко и страшно одновременно. Снова неслась ко мне темная туча, и никак было ее не миновать. Девочка только кивнула.

 

А дальше… Визг тормозов, звук удара, детская фигурка на переходе падает, что-то небольшое отлетает от нее легко, как мяч, и, срикошетив о соседний тополь, валится мне под ноги. Я кричу – я не могу не кричать. Я смотрю – я не могу на это смотреть: бордовый ворс, множество лап и ушей. Торжествующий взгляд стеклянных пуговиц.

 

А-а-а… Чудес не быва-а-ет!