Солнце уже скрылось за макушками деревьев по берегам Двины и на село плавно опустились пока еще тёплые сумерки позднего лета. Последние коровы, тягучим мычанием провожая ушедший день, возвращались с пастбища. Замолкали крики домашней птицы, всё больше окон в домах освещались светом лампочек. Ещё чуть-чуть и на улицах села вообще станет безлюдно.

В хлеву, умостившись на яслях, полных сухого крупного овса, Тихон чинил уздечку для Дымки. Два ремешка вот-вот порвутся, а хозяин-то и не заметил. Да и заметит – что, потом лишнее время на починку будет тратить? А так домовой сошьет, и никто даже не заметит. Ну, кроме Дымки, пожалуй. Вон, тычется губами в плечо Тихона, гостинец выпрашивает.

– Да не мешай ты, проказница, – ладошка домового уперлась в тёплую голову лошади, – а то ещё стежки неровные выйдут.

Дымка внимательно посмотрела, как Тихон ловко орудует шилом с иглой, как вощёная нить прочно сшивает ремешки из сыромятной кожи. Фыркнула и снова уткнулась в плечо домового. Да так, что тот с яслей чуть не кувыркнулся.

– Ах, ты, вредная! – Тихон отложил уздечку и полез за пазуху. – На, держи и не мешай.

Дымка счастливо захрумкала спелым яблоком, а домовой снова принялся за работу. Почему бы и не помочь по хозяйству? Во дворе всё спокойно, в доме все уже спать улеглись. Животина вся накормлена и так же ко сну готовится.

– А кто-то и не думает спать, – Тихон покосился на Дымку и полез за очередным яблоком. Не успел хлев наполнится сочным хрумканьем, как двери с еле слышным скрипом отворились и к яслям засеменил маленький мужичок. На ходу то, поправляя широкий тканый пояс, то одёргивая рукава красного жупана. Подбежав к яслям, поклонился домовому в пояс:

– Здравствуй, батюшка. Всё в делах, как посмотрю.

– И тебе здравия, бай-батюшка. Присаживайся, потолкуем о всяком.

Уцепившись ладошками за край яслей, бай ловко подпрыгнул и уселся рядом с домовым.

 

– Ну, рассказывай, всех спать уложил?

Бай зачерпнул полную ладонь овса и протянул Дымке, которая уже вовсю требовательно тыкалась мордой в плечо гостя. Но увидев, какое лакомство ей предложили, снова переключилась на домового.

– А что рассказывать-то? Всё как обычно почти. Взрослые сами уснули. Устали на покосе. Детишкам сказки набаюкал. Вот только младший самый, Алёшка, уже который вечер уснуть долго не может. Да и ночью ворочается, просыпается. Глянул бы ты, что с ним такое.

– Да что с дитём быть может? – Тихон смотрел, как Дымка аккуратно взяла губами с его ладони очередное яблоко. – Это ж дети. Набегался, напрыгался за день. Вот и не спит, ноги гудят. Ты бы лучше какую новую песенку придумал, а то твоё ”баю-баюшки” уже все дети наизусть знают, вот и не действует.

– Сотни лет действовало, а тут перестало? Нет, не в моей ворожбе дело. Чувствую, что не так что-то с мальчонкой. Я тебе даже больше скажу. Беда какая-то в дом пришла.

– Ну, уж беда сразу. Это ты, брат, хватил. Была б беда – я уж точно заметил бы.

– Говорю тебе, что беда. Вот смотришь на Алёшку и вроде хорошо всё, спит в кроватке, хоть и беспокойно очень. А взор в сторону отведёшь и краешком глаза видишь, как то ли облако чёрное над мальчонкой, то ли туман чёрный же клубится. Глянешь обратно прямо – и нет ничего. Но на душе как-то неприятно становится. Гадко, неуютно.

– Облако, говоришь? Чёрное? А ну-ка, пошли, глянем.

Вмиг ставший серьёзным, Тихон отложил в сторону уже прочно сшитую уздечку и вытряс из-под рубашки в овёс перед Дымкой несколько яблок.

– На, кушай. Завтра ещё принесу.

И под звонкое хрумканье лошади домовой с баем поспешили из хлева в дом.

***

Хозяева уже спали, комнаты утонули в полумраке, разрезаемом лишь полосами лунного света. Тихон с баем бесшумно прошли к детской спальне. Рыжий кот, до этого спавший на мягком нагретом кресле, с шипением взвился вверх, но узнав гостей, тут же успокоился. Снова свернулся в комок, подсматривая за вошедшими сквозь прикрытые глаза.

– Опять спишь, лежебока? – Тихон погрозил коту пальцем. – Лучше бы мышей ловил, Рыжик, а то хозяйка в кладовку сыр повесила, так они возле него уже хороводы водят. Я их ловить буду? Смотри, в следующий раз сметаны у меня не допросишься!

Рыжик лениво зевнул, закрыл глаза и укрылся за пушистым хвостом.

А в детской комнате на небольшой кровати лежал Алёшка. Одеяло сбито в ком, свисает с постели. Простыня в складках, закрутилась за ножку ребёнка. Подушка вообще лежала на полу. Бай подошёл к беспокойно спящему мальчонке и лишь головой покачал. Тут же начал осторожно, чтобы не разбудить малыша, поправлять бельё. Тихон же стоял в сторонке и оглядывал комнату. То одним глазом, то другим. То нос кверху задерёт и нюхает что-то, то воздух ладошками щупает.

– Ты над Лёшкой смотри, – бай кивнул на кровать, – только как бы сквозь смотри, а не на что-то.

Тихон прикрыл глаза и посмотрел, стараясь чтобы взгляд ни за что не цеплялся.

– Ох! – с тихим выдохом тут же отскочил к стене.

Почувствовал, увидел. Облако темное, живое. Шевелится, всю кровать опутало, над ребёнком кружится, воронкой заворачивается. Сразу видно, что недоброе, злое. Вот только непонятно, что за напасть такая. Домовой ближе подошёл к черноте и протянул ладони, пытаясь ухватить ускользающую чёрную дымку. Как в холодный тягучий кисель пальцы сунул. Мерзко и липко. И страшно. Какой-то ужас искорками как от кошачьей шерсти начал по рукам пробираться внутрь домового, пытаясь заполнить всего его внутри. Отдёрнул Тихон ладошки, а тут и бай тихонько позвал:

– Глянь, что это за пакость такая? Ни разу такого не видел.

Домовой подошёл к баю, склонившегося над мальчонкой. И увидел эту самую пакость. К щёчке ребёнка прицепилась. Как длинный тонкий волосок чёрный. Вот только волоски не шевелятся. И капельками чёрными, липкими на вид, не покрыты. И не пульсируют, как та пиявка, что присосалась и кровь пьёт. Тихон решительно ухватился за волосок, пытаясь оторвать его от щёчки малыша. И тут же домового затрясло так, будто на Дымке галопом проскакал. Попытался ладонь разжать, а не вышло – волосок липкий прочно прицепился. И уже не просто страх прокрался внутрь домового. Что-то большее, древнее, злое. Смертельное.

Бай засуетился, забегал вокруг домового. Видел, что не то что-то с приятелем. Стоит, трясётся, закатив глаза. Рот перекосило, на седую бороду слюна капает. Взял да и прыгнул всем телом на руку Тихона. Волосок оторвать не удалось, зато ладонь домового разжалась и тот пустым мешком осунулся на пол.

– Тихон, Тихон, – встревоженно зашептал бай, придерживая голову домового, – что с тобой? Да очнись же!

Тот несколько раз вздрогнул всем телом и открыл глаза. Зрачки расширены, что устье печное. Утёр бороду мокрую от слюны и еле слышно прохрипел:

– Быстро уходим отсюда, пока живы ещё.

***

Дымка тихо стояла возле яслей, но даже не фыркала. Чувствовала, что случилось что-то, прислушивалась к разговору, изредка шевеля ушами.

– Что это было, Тихон?

Бай всё суетился вокруг домового, который привалился к яслям спиной и тяжело дышал.

– Ты как встал столбом, да как затрясёт тебя! И глаза закатил, будто всё, отойти решил. Напугал ты меня. Это всё от тучи той чёрной, да?

– От неё, Баюшка, от неё. И от ниточки той чёрной. Зло это. Страшное. Непосильное ни мне, ни тебе. Ведьма это.

– Ах!

Бай сел на пол хлева так, будто землю из-под ног выбили.

– Но откуда? Сколько лет уже в селе про них ни слуху, ни духу. Пришлая?

– И пришлая, и наша в то же время. Это заполотная ведьма.

– Это что ещё на напасть такая?

– Давно это было. Так давно, что только мой дед застал те времена. Вот он и рассказывал. В то время как в нашем Полоцке начал править Всеслав Брячиславич, многое к лучшему изменилось. Очень умный человек был. Знающий, ведающий. Умел многое. Не зря его тогда Чародеем прозвали. А он им и был. Вот только умения свои чародейские на благо простому люду пользовал. А если во вред – то только супостатам каким, что наши земли к своим рукам прибрать хотели. Это сейчас ведьму какую настоящую найти сложнее, чем ту иголку в стогу сена. А раньше, дед сказывал, их в каждом селении по несколько штук было. И вот однажды собрал всех ведьм наш князь, да и выгнал из города. И межу им поставил – Полоту, что в Двину воды свои несёт. Дескать, чтобы ни одна нога ведьмина больше в Полоцке не была, землю не топтала, зло не творила. Потому всех сосланных ведьм и стали звать заполотными. Ну и ушли многие кто куда, а кто и рядом осел. Некоторые и в нашем селе. Правда, оно иначе раньше звалось, но не это важно. Долго тут ведьмы жили, колдовали. От многих и польза была – не всё ж зло творить людям. А время шло, постепенно и исчезли заполотные. Я последнюю помню ещё мальчонкой. Да и та совсем не злая была. Болезни лечила, скот подымала, на урожай хороший шептала. Даже уважали и почитали её в селе нашем. А как время её вышло, так больше и ни слуха не было, что ведьма какая есть. А тут вон … Явилось.

– Так что же это? Кто такая? А с мальчонкой что? Неужели погубит?

Тихон привёл в порядок бороду, разгладил ладошками кафтан и задумался.

– Знаешь, я, когда до той ниточки прикоснулся, так и увидел всё. Там такое зло, что нам с ним не совладать. Сильная ведьма. Злая. Это места её родные. Когда-то давно жила тут первая заполотная ведьма, вот от неё и пошёл род ведьмин. Никогда людям добро не делали, а наоборот – жизни забирали, чтобы свои продлить. Вот и этой ведьме по крови передалось умение тёмное. Не знаю, где была всё это время, но несколько столетий уж точно не здесь. А теперь вернулась. Старая, но всё ещё сильная. И начала младенцев пить. Со взрослых-то чего возьмёшь? А дети жизни полны, здоровья. Вот ниточками присасывается и пьёт их, пьёт. Как пиявка та. Чёрная, противная. И знаешь, что ещё увидел? Не только от Лёшеньки нашего ниточка идёт. Ко многим мальчонкам да девчушкам в селе присосалась, гадина заполотная. Вот только не мог понять, где сама сидит. Вроде и рядом где-то, в селе, а скрыто как туманом.

– Как тем облаком чёрным, что над Лёшкой?

– Вот-вот! Глаза отводит.

– И где ж её искать-то теперь? А ежели в самом Полоцке сидит? Это ж не наше село, там и самим заблудиться можно. Не то, что ведьму сыскать.

– Нет, здесь где-то она. Да и не будет её в городе. Слово Всеслава Чародея до сих пор нерушимо. Ни одна ведьма, какой бы сильной ни была, Полоту перейти не сможет. Здесь она, гадина, здесь. Вот только как одолеть её? Это уже думать надобно. Эх, совета бы у кого спросить …

– А водяного спросить?

– Ты видел, какая жара летом стояла? Двина так обмелела, что найди теперь того водяного. День звать да кричать на берегу будешь. А он спит где-нибудь в омуте под корягами и в ус не дует. Нет, братец, тут кто-то иной нужен. Постарше нас двоих, да помудрее. К гаюну нужно идти.

– К лешему? Думаешь, что его проще найти? Тоже где-нибудь в лесу своём под ёлкой спит – найди его! А под каждое дерево заглядывать и жизни не хватит. Да и Алёшка… Вдруг, не успеем?

– Успеем, успеем. Мы в Потусторонье пойдём, там гаюна вмиг отыщем. Я к нему частенько так хожу. Только гостинцы надо взять. Уж больно падок наш хозяин гаёвый до них.

С этими словами Тихон подошёл к деревянной лестнице и полез на навес, где лежало сухое сено под крышей хлева. Зашуршав сухой травой, он какое-то время ползал там, стучал какими-то железками, пока снова не выполз к лестнице, бережно прижимая к груди свёрток из мешковины. Спустившись вниз, домовой отряхнулся от пучков сена, сел возле яслей и развернул свёрток. Бай глянул и увидел, что это всего лишь новый нож с деревянной рукоятью да большой чугунок с крышкой.

– И всего лишь?

– Поверь, наш гаюн и этому будет очень рад. Тем более что кузнец сельский по его заказу нож отковал да сделал.

– Кузнец? А как же …

– Да-да, ты правильно всё понял. И кузнецы наши издревле с нами водятся, и пасечники. Да и прочий люд. И мы им помогаем, и они нам, когда подсобят. Обычное дело. Это ты молод ещё, вот и не знаешь всего. Вон, раньше на Двине мельницы стояли. Так мельники нам поближе брата родного были. Да, были времена … Всё, собирайся и пойдём, нечего время терять.

– Да я уже. Чего мне собирать? Только жупан перепоясать да в путь.

Бай тут же перепоясался тканым поясом, поправил одежду и стал ждать домового. Который свернул мешковину с подарками для гаюна в небольшой комок, перевязал кожаными ремешками, оставшимися после починки уздечки, и закинул его за спину.

– Всё, теперь можно идти. Ой! Стой! Как же мы в Потусторонье перейдём? Чуть не забыл, что верёвка нужна.

– Так вон же, – бай кивнул на стену хлева, – висят. Какие хочешь.

– Какие хочешь пусть и висят, а мне особая нужна, льняная, которую сам гаюн и плёл. Пошли, она в дровнике припрятана от глаз хозяйских.

***

Луна в ночном небе поднялась на самый верх, заливая мягким светом всё вокруг. Выйдя из хлева, Тихон чуть не наступил на мышь. Вернее, на мышей. Пять штук лежало ровным рядком у порога хлева.

– Ну, молодец, Рыжик, молодец, – усмехнулся домовой, – заработал на сметанку.

Мышей Тихон убирать не стал. Пусть хозяева утром увидят, что кот работу свою исправно делает. Но кот котом, а своё дело тоже не терпит. Домовой открыл дровник и вошёл внутрь. За ним и бай заглянул.

Пахло смолой, берестой и ещё чем-то странным, неуловимым, но непривычным. Пока домовой ползал под крышей дровника, бай оглядел всё внутри. Неприятный запах становился всё сильнее, но ничего такого видно не было. Только жаба сидела в самом тёмном углу сарая. И запах будто от неё шёл.

– Тихон, а жабы могут вонять?

– Что? – из-за ровного ряда берёзовых поленьев показалась голова домового. – Какие жабы? Ты о чём?

– Так вон же, сидит в углу, – бай пальцем показал на жабу, – и воняет. Неужели не чувствуешь?

– И правда, воняет, – Митрич поводил носом. – А жаба-то где?

– Да вон же она! Тихон, что такое с тобой?

Но домовой уже мигом скатился с дров и встал рядом с баем. Серьёзный, собранный.

– Покажи, где видишь жабу.

Бай удивлённо посмотрел на него, но всё же молча указал пальцем на жабу.

Тихон смотрел в угол, куда показывал бай и ничего не видел. Совсем ничего. Но запах действительно был. Не запах даже, а вонь. Приторная, сладкая, с гнилью. И тут домов вздрогнул. Понял. Сделал шаг назад, рукой отодвинув бая к себе за спину. И глянул. Так, как смотрел в спальне у Алёшки. Насквозь и ни на что. И тоже увидел жабу.

А жаба же, поняв, что её всё же увидели, зашевелилась. Недовольно урча, начала перебирать кривыми лапками, будто хотела закопаться в землю. И начала расти. Мгновение и раздулась размером с кота. Больше и больше. И стали отчётливо видны чёрные ниточки, которые десятками прицепились к влажной коже жабы. Ниточки пульсировали, истекали чёрными вязкими каплями, натягивались в струну и провисали тончайшей осенней паутиной.

– Жабалака!

Домовой, вскричав это, в ужасе схватил бая и ринулся прочь из дровника. Но не успел. Жаба, став повыше собаки, беззвучно раскрыла пасть, будто собиралась квакнуть. Но вместо звука на домового с баем обрушился такой поток смердящего воздуха, что их обоих просто вышвырнуло из сарая, протащив ещё пару метров по двору. От невыносимой вони слезились глаза и нечем было дышать. Тошнотворный смрад был так силён, что обоих бедняг буквально вывернуло.

Отдышавшись и утеревшись красным рукавом, бай тихо просипел:

– Это она? Та ведьма?

– Да, она, – сплёвывая горькую слюну, Тихон поднялся на ноги. – В жабу перекинулась. Сильна, старая, сильна. Мало кто в жабалаку может превращаться. Вот уж действительно заполотная ведьма. Не только наш князь Всеслав мог зверем оборачиваться, но и ведьмы некоторые, которые сильные самые. И силы у них при этом гораздо больше, чем в человечьем обличье. Вот только разница в одном – Чародей для добрых дел своё умение использовал, а эти … Ты заметил, сколько ниточек чёрных было? Не одна, и не пять. Много, очень много. Это ж сколько она детишек пьёт разом? Отродье поганое.

Домовой сжал кулаки и ненавидящим взглядом уставился в дверной проём сарая.

– И что теперь? Как же нам быть? – Бай с опаской тоже посмотрел на тёмный проём. – Она ещё там?

– Нет, как увидела, что заметили её, так и дала дёру. Хитрая. Так просто не взять. Странно, что не заметил я её раньше. Не почувствовал. А ты молодец. Вот что, значит, молодость. Ладно, пошли в лес, время не ждёт.

Бай осторожно приблизился к дровнику и заглянул внутрь. Дрова. И больше ничего, и никого. Только противный запах напоминал о том, какое чудовище минуту назад здесь было. Прикрыв дверь, бай поспешил за Тихоном, который уже выходил в калитку со двора.

***

До небольшого дубового гая в обрамлении тёмного соснового леса и идти-то было всего ничего. Нужно лишь пройти всё село да пару дорог людских минуть. Поле, сжатое в это время перейти и вот она, рощица дубовая, за которой стеной стоят ещё не вековые, но уже не молодые сосны да ели. Луна покинула самую макушку ночного неба, склоняясь всё ниже к земле, но всё так же ярко освещала ночную землю. Потому и идти было легко.

У самой границы гая Тихон остановился и вытащил из-за пазухи небольшой кусок толстой льняной верёвки, растянув её ладонями:

– Так, Баюшка-братец, теперь ищи папоротник. Да чтобы листья чёрного цвета были. И чтобы три-четыре цветочка на земле росли возле него.

– Так ночь же, какие цветы? Закрылись все до восхода солнышка, как их найти теперь?

– А ты своим внутренним взором ищи – те, что нужны нам, сразу заметишь. Они ровным рядком расти будут. И неважно, какого цвета – красные, жёлтые. Лишь бы сейчас раскрыты были и рядком. Ровным рядком, понял?

– Да понял, чего уж не понять. Ровный рядок цветов ночью возле чёрного папоротника. Что может быть проще?

– Всё, не бубни. Помни, что времени мало совсем. Не только жизнь сынишки хозяйского от нас зависит. Больше ведь и некому помочь. А мы тут прохлаждаемся. Всё, ищем. В саму рощу не лезь, по краю смотри.

Неудивительно, что бай и нашёл цветы. Ровный рядок из нескольких цветов нашёлся под раскидистым молодым дубком, основа которого скрылось в зарослях папоротника. Но самое удивительное, что лунный свет переливался на раскрытых цветках-бутончиках ландышей. Капельки росы на маленьких белых цветках и широких листьях переливались разноцветными искорками. Хоть до утренней росы ещё было немало времени. Бай заворожённо смотрел на такое чудо и даже не слышал, как сзади подошел домовой:

– Ишь, молодец какой! Нашёл-таки!

– Тихон, так август на дворе, а тут ландыши. С чего бы это?

– Это хороший знак. Батюшка гаюн ждёт нас, вот и расстарался таким чудом. В иное время и одуванчиками мог путь указать.

Домовой взялся за верёвку двумя руками и бросил её поверх цветов. И та, вместо того чтобы смять нежные цветки, вдруг стала ровной, вытянулась струной да зависла в локте над землёй. Аккурат перед полоской цветущих ландыше. Тихон махнул рукой, зовя за собой бая, и перешагнул через верёвку. И тут же исчез. Бай, едва не испугавшись исчезновению домового, быстро перепрыгнул за веревку следом. И тут же прикрыл лицо ладонями от непривычно яркого света, ударившего по глазам.

– Забыл сказать, – рядом раздался смешок Тихона, – что нужно зажмуриться. Тут ночи светлее, чем у нас.

Бай приоткрыл глаза и посмотрел вокруг через щёлочку между пальцами. Действительно было светло. Как в только-только наступивших сумерках. Та же дубовая роща, те же цветки ровным рядком. Даже верёвка никуда не делась. И луна на небе. Но всё вокруг так светло, что травинки видны под кустами. Чуть поморгав, бай привык к свету.

– И где теперь гаюна искать?

– А зачем его искать-то? Гаёвки ему уже должны нашептать, что в Потусторонье гости заявились. Вон, слышишь?

Бай прислушался. А ведь действительно, то тут, то там слышались приглушённые девичьи шепотки, еле уловимый смех. Но сколько бай ни вглядывался в рощу, так и не увидел никого.

– И не старайся. Это же гаёвки, внучки местного лешего. Пока сами не захотят, никто их и не увидит. Те ещё озорницы. Но добрые, чего уж там. А вот за дедом их доброты мало замечено. Особливо к людям, которые лес не уважают. Ох и получают они от гаюна, ох и получают! Да вон и сам гаюн идёт, лёгок на помине.

Бай посмотрел в глубину раскидистых дубов и тоже увидел лешего. Сперва показалось, будто это медведь поднялся на задние лапы и пробирается сквозь заросли. А потом бай уже и руки-ноги увидел, и шерсть длинную бурую, как у того же медведя, и мох на голове. И глаза, красными угольками смотрящие на гостей, пожаловавших во владение лешего. Вид у гаюна был таким грозным, что бай поневоле спрятался за спиной домового. А тот лишь в пояс поклонился хозяину леса да протянул свёрток с гостинцами:

– Здравия тебе, леший. Прими, что заказывал да не серчай, что без спросу пришли.

И тут же грозный гаюн преобразился: угольки глаз потухли, оставив лишь озорные искорки, на лице появилась добрая улыбка. А потом и вовсе леший обнял гостей так, что аж дух захватило. Отпустив их, присел на траву возле старого дуба и развязал холстину, любуясь гостинцами:

– Уважил, брат, уважил. Теперь будет в чём кашу внучкам варить, а то бегают, носятся, одни ягоды да яблоки дикие едят. А это ж не дело, да, Тихон?

В кустах раздался звонкий девичий смех, а домовой важно подтвердил:

– А как же! Каша – она ж главнее всего. И силу даёт, и здоровье. А ежели и с ягодами вместе, то я и сам не прочь отведать. Но …

– Знаю, знаю, – гаюн поднял лохматую ладонь, – что-то чую, но не могу понять. Случилось что-то у вас. Сам уже пару дней хожу, будто на муравейнике уснул. Рассказывай. Глядишь, и подсоблю чем.

– Прав ты, батюшка. Беда в село пришла. Завелась у нас ведьма заполотная. В жабалаку ночами перекидывается да детишек губит. А супротив неё мы никак, не та сила у нас.

– Заполотная, говоришь? Давно о них не слыхать было, давно. Да ещё такая, что с умением жабалакой становиться. Сильна, сильна. Я о таких почти со времён нашего светлого князя Всеслава не слышал.

– Вот и я о том же. Как же избавить люд от неё? Жалко же детишек, батюшка леший.

– Детишек жалко, не спорю, – гаюн нахмурился так, что глаза совсем спрятались за стебельками мха, – это не взрослый люд. Ради них я бы и пальцем не пошевелил. Совсем лес не чтят, не берегут. Совсем заветы предков позабыли. А вот детишки – это да, только ради них думать надо, как от ведьмы вам избавиться.

Леший замолчал, погрузившись в свои мысли. Молчали и домовой с баем. Даже озорные гаёвки больше не хихикали по кустам. У Тихона в голове кружился целый ворох мыслей. И не все были хорошие. Всё чаще думалось о том, что будет, если даже такой старый и мудрый леший не поможет. Что тогда делать? Как спасти и Лёшку, и других детей в селе. Грош тогда цена ему. Что это за домовой, если самое дорогое уберечь не смог. От отчаяния уже было и слёзы навернулись на глаза, как вдруг гаюн задумчиво спросил:

– Заполотная, говоришь? Как же я забыл! Тихон, не вешай нос, есть средство супротив ведьмы вашей. Верное средство. Вернее и быть не может.

Домов утёр рукавом мокрые глаза и с надеждой посмотрел на гаюна, лицо которого светилось теплом. Леший же улыбнулся и твёрдо сказал всего одно слово:

– Улишица.

На первое мгновение Тихону показалось, что он ослышался. Но когда дошёл смысл сказанного, то чуть не онемел и через силу смог выдавить из себя подобие хрипа:

– Что-о-о-о?

– Ага, она самая. Тебе не показалось. Если кто и справится с заполотной ведьмой, то только улишица.

– Ты предлагаешь нам пойти к одному чудовищу и просить её, чтобы она избавила нас от другого? Как ты себе это представляешь?

– Сам ты чудовище, – недовольно ответил гаюн, – а Уля очень даже хорошая.

– Уля? Хорошая? Да я всего один раз в жизни её видел и мне хватило. До конца этой жизни вспоминать буду! Нет, леший, что-то не то ты придумал.

– Да, хорошая! – Гаюн поднялся на ноги и грозно посмотрел на домового. – Она не виновата, что у неё такая судьба. К тому же и не чудовище она такое, как видят её люди. Это мой окончательный ответ. Если кто и поможет вам, то только она.

Леший сложил руки на лохматой груди и молча, чуть ли не с обидой, привалился спиной к стволу дуба. А Тихон не мог принять происходящее. Как так? Ведь это же улишица! Это же ею пугают непослушных детей. Это же она топит в болотах да уводит в непролазную чащу всех тех, кто по неосторожности встретит её у себя на пути. Мало кто смог вырваться из её цепких лап. Всё больше сгинули без вести в топях да чащах тёмных. А те, кто выжил, на всю жизнь рассудок потерял. И это к ней идти за помощью? Такое просто невозможно представить. А может гаюн так шутит? Он может. Но глянув на лешего, Тихон понял, что всё было сказано на полном серьёзе. Значит, страхи свои надо прятать да следовать совету старого знакомого. Если есть хоть маленький шанс победить ведьму, то надо им воспользоваться. Иначе … Что будет иначе, даже думать об этом не хотелось. Поэтому одёрнув кафтан, домовой глубоко вздохнул и поклонился гаюну:

– Так тому и быть. Если нет иного выхода, то пойдём к улишице. Вот только подсоби ещё разок, батюшка. Где искать-то её?

– Вот это другое дело! – Враз повеселевший леший хлопнул Тихона по плечу. – Большую часть страхов мы сами себе выдумываем. А Уля не такая, как молвят о ней. Сам увидишь. Да, насчёт того, чтобы найти её, то не волнуйся. Мои внучки отведут к озеру. Ропно. Знаешь такое? Вот там Уля и живёт, подальше от люда всякого. Мои гаёвки-озорницы передадут ей, что я за вас просил, чтобы помогла. И знаешь, Тихон, чувство у меня такое, что всё у вас получится. Железное чувство. Всё, теперь идите. И спасибо за гостинцы.

***

Тихон с баем скорым шагом пробирались через лес, давно оставив позади дубовую рощу и её хозяина. Озорные смешки гаёвок, периодически раздававшиеся впереди, указывали путь. Бай, не отстававший от домового, всё порывался что-то спросить, пока не набрался смелости. Переведя дух от быстрой ходьбы, он тронул Тихона за рукав кафтана:

– Батюшка, а кто такая эта улишица? Что в ней такого страшного? И как она помочь может?

Тихон, не сбавляя шага, уклоняясь от нависших еловых лап, тяжело вздохнул:

– Ещё до сегодняшней ночи я думал, что это самое страшное чудовище. Но по сравнению с ведьмой мне так уже и не кажется. Да и гаюну я верю. А улишица … Когда-то давно, когда Всеслав даже не начал княжить в наших землях, люди поклонялись старым богам. Особенно чтили Купалу. И в честь него устраивали на Двине празднество. Делали несколько кукол из соломы, тряпок и веток. Прикрепляли их к кольям на берегу реки, зажигали вокруг костры. Танцевали, водили хороводы, славили Купалу. Но если одна из кукол падала, то это считалось плохой приметой. Чтобы не случилось беды, звали ведьму. Которая набрасывала на шею куклы верёвку и тащила упавшее соломенное чучело к реке, где с потайными словами да заговорами и топила. Но если оказывалось, что течение реки выбрасывало куклу на берег, то через какое-то время она превращалась в улишицу. В страшное чудовище. Ты бы только посмотрел на неё! Хоть и в белом платье всегда ходит, а вся шерстью покрыта, как корова. Даже хвост небольшой есть. Глаза красные, что вишня спелая. А рот такой большущий, что поросёнка одним махом проглотит, не заметит. Как станет кукла улишицей, так и начинает всех, кто на её пути попадётся, изводить. Если слухам верить, то столько народу погубила, что жуть. Но знаешь, братец, я почему-то верю гаюну. Не станет он обманывать нас. А уж шутить так тем более не будет. Ведь он больше с ней знается. И, по-моему, мы пришли.

Тихо резко остановился, отчего бай впечатался ему в спину. Виновато кашлянув, он выглянул из-за домового. Они стояли на границе леса, а впереди раскинулась тёмная гладь большого озера, на которой бликами играл лунный свет. Где-то в кустах всё ещё раздавались смешки и шепотки гаёвок, но никого больше видно не было.

– И как нам её теперь …, – не успел бай договорить, как сквозь просветы прибрежных кустов лозняка увидел светлое пятно. Оно постепенно приближалось. Пару мгновений и на окраину леса вышла улишица. С первого взгляда бай чуть не принял её за обычную девушку в белом платье. Но когда присмотрелся, когда улишица подошла ближе, он понял, что Тихон был прав, называя её чудовищем.

От человеческого и не было ничего. Да и откуда быть, если родилась она из соломы да тряпок, если выносили её воды Двины древней. Вон, только платье белое да верёвка на шее, а остальное ужас полнейший. И глаза краснючие страшные, и рот такой, что бай целиком поместится. И вся шерстью обросла короткой. Бай поневоле спрятался за спиной домового. А тот стоял, не шевелился, глядя на подошедшую вплотную улишицу. Та же склонилась над ними и стала обнюхивать своим широким носом. Потом выпрямилась и на удивление чистым девичьим голосом сказала:

– Да, не обманул гаюн. Горе у вас большое. И только то, что вы просите, и сам гаюн за вас просил, я попробую помочь людишкам.

Последнее слово улишица произнесла, скривившись так, будто вместо спелой ягоды слизень в рот попал.

– Помоги, матушка, помоги, – Тихон с надеждой сложил ладони перед собой, – избавь от ведьмы жуткой. Не за себя прошу, а за детишек, что без вины страдают. Не в силах наших с ведьмой заполотной совладать.

– Заполотной? – Улишица так резко подскочила к домовому, что бай от неожиданности споткнулся и растянулся в мягком мху. – С чего ты взял, что заполотная? Давно перевелись они, давно. Ах, как бы я хотела хоть одну из них встретить! Уж я бы её …

Тут улишица замолчала и снова втянула воздух широким носом. Наклонилась над Тихоном и быстро схватила его ладонь, сжатую в кулак. Домовой медленно раскрыл пальцы. На коже ладони остались следы того чёрного, что каплями стекало с нити жабалаки. Улишица наклонилась, почти касаясь носом кожи и вдохнула.

– Не может быть! Она … Она!

Рот улишицы раскрылся до самых ушей а сама она начала прыгать вокруг домового и бая, взмахивая руками, топая ногами.

– Она! Это она!

Тихон непонимающе смотрел на пляшущее страшилище и не понимал, что происходит. Наконец улишица успокоилась и подошла к домовому. Бай решил благоразумно не подниматься и попытался вообще закопаться в мягкий мох. На всякий случай.

– Понимаешь, это она, – улишица говорила приятным девичьим голосом, – это та самая ведьма, которая много веков назад сделала чучело, а потом, обманув всех, создало из него меня. Это ложь, что река меня родила. Именно ведьма сотворила меня такой, какая я есть. И именно по её ворожбе я вредила людям все эти столетия. И ведь никто не верит, что нет у меня иной судьбы, кроме той, что той ведьмой заполотной была уготована. Видишь эту верёвку?

Улишица коснулась старой, но всё ещё прочной петли у себя на шее.

– Это та самая верёвка, на которой меня ведьма к Двине тащила. В ней проклятие моё. Если бы я смогла найти ту ведьму и … убить, то была бы свободна. И не творила б столько зла людям. Но сколько б я не искала её, так и не смогла найти. А тут ваша ведьма. Нет, это не та самая. Но это её кровь! Кровь той самой ведьмы течёт в вашей пришлой. Потому тебе и непонятно было, кто она такая. Вроде и пришлая, а вроде и заполотная. Поэтому теперь я сама хочу расправиться с ней. Где она? Знаете? Не будем время терять!

Глядя на дрожащую от желания отомстить улишицу, Тихон с горечью заметил, что луна совсем скатилась к земле. А значит, что скоро рассвет. И пока они доберутся до села, ведьму уже не найти до следующей ночи. О чём домовой вслух и сказал.

Не успела улишица что-то ответить, как в ближайших кустах раздался смех гаёвок и к ногам Тихона упала льняная верёвка. А во мху, перед глазами изумлённого бая разом вырос ровный рядок цветущих ландышей под черными листьями папоротника.

***

Выход из Потусторонья открылся совсем не там, где ожидал Тихон. Перешагнув через веревку, все трое оказались практически у калитки хозяйского двора.

– Да, подсобил, так подсобил, – довольно усмехаясь, прошептал домовой, сматывая льняную верёвку, – одним чугунком я теперь не отделаюсь. Спасибо тебе, гаюн, уважил, так уважил.

Поклонившись в сторону далёкого гая, домовой открыл калитку и вошёл во двор. За ним беззвучно ступая и улишица с баем прошли. И если последний всё ещё держался поодаль от страшного чудища, то улишица вовсю нюхала воздух, рыскала по углам, заглядывала в щели. Искала. Выискивала.

– Была здесь, была. Чувствую это. Но нет её уже здесь.

– Неужели опоздали?

Тихону не хотелось верить, что всё было напрасно.

– Нет. Никуда она не уйдёт, не денется. До последнего будет детей пить. Ей силы нужны. Своих-то и не осталось почти. Старая она. Очень старая по людским мерилам.

– Старая, старая, – зашептал Тихон, усиленно зачесав пальцами в затылке, – старая. Подожди-ка … Неделю назад молодая пара купила дом здесь недалеко. И привезли из Полоцка свою прабабку. Дескать, душно той в городе, а тут свежий воздух, природа. Вот неделю та и живёт здесь. Но не ведьма же это! И с соседями ладит, и хозяйство не запущено. Да и я б учуял, если что-то не так было.

– А жабалаку ты учуял? А ниточки от мальчонки своего увидел? То-то же. Не обижайся, не в укор тебе сказано. Сильную ведьму так просто и не раскроешь. Тут умение нужно. Вот он может её учуять, не знаю почему, правда. Хоть и молод, а может.

Бай, на которого указала улишица мохнатым пальцем, испуганно заозирался, будто речь шла вовсе не о нём.

– Да не вертись ты, не вертись. Лучше сам глянь, вдруг увидишь чего, что нам не доступно.

– Подожди, а если сразу к дому той бабки пойти?

Улишица с жуткой улыбкой посмотрела на Тихона:

– Думаешь, она тебя там ждать будет? Да даже если и будет, что ты ей скажешь? То, что она ведьма, ещё доказать нужно. До рассвета ещё пару часов, поэтому вся ведьмина суть ещё в жабалаке будет. Понимаешь? Сама она может и дома лежать на кровати, но с помощью ворожбы перекинула суть свою в жабу, которая где-то сидит и пьёт жизни детей. А потом, на рассвете, вся суть обратно в ведьму вселится. И все силы детские, все жизни, ей перенесёт. Поэтому пусть бай и смотрит. Пусть жабалаку ищет своим взором.

Тихон понимающе кивнул и убежал в дровник. Но сколько бы он не смотрел, не пытался, никого не увидел. Даже отвратительный запах жабалаки почти выветрился из сарая. Вернувшись во двор, домовой смотрел на бая, который с отрешённым видом бродил, склонив голову. Рядом с ним шагала улишица, время от времени нюхая воздух. И тут Тихона как холодом обдало.

– Ниточка! Если она ещё к Алёшке присосалась, то можно же по ниточке жабалаку найти!

Улишица кивнула:

– Ты прав. Идите в дом, я здесь побуду. Не умею я так делать, чтобы меня видно не было. А людей я уже достаточно напугала на своём веку.

Не прошло и минуты, как домовой с баем выскочили во двор и побежали за дом, призывно махая улишице руками:

– Есть! Нашли!

Забежав за дом, Тих склонился к душнику в фундаменте. И теперь уже улишица заметила тонкую чёрную ниточку. Как волосок. С тягучими вонючими капельками. Ниточка выходила из душника, лежала на уже покрытой росой траве и терялась в грядках за домом. Домовой с баем, будто собаки, шли по следу ниточки, низко наклонившись, стараясь не терять ту из виду. Пройдя через огороды, ниточка уходила в раскрытые двери старой покосившейся бани. Деревянные венцы настолько были трухлявыми, что казалось чудом, как банька ещё не рассыпалась. Улишица глянула на домового. Тот помотал головой в ответ на невысказанный вопрос:

– Банника нет. Банька старая, только на дрова. Хозяину новый сруб мастера делают. Тут даже печи нет.

Осторожно пройдя предбанник, Тихон открыл дверь в парилку. Раздавшийся скрип рассохшейся двери тут же был заглушён громким утробным кваканьем. Улишица схватила домового за кафтан, сильным рывком отбросила в сторону и ворвалась в баню.

Ни пола, ни полка, ни печи и даже лавок не было. Голые серые стены и плотно утрамбованный пол. На котором, заполнив чуть ли не всю баню, сидела огромная жаба. Сейчас она даже повыше Тихона с баем раздулась. Скользкое блестящее тело покрывали бугорки, наросты. И к каждому из них со всех щелей тянулись уже знакомые ниточки. Вонючие, липкие, с капельками чёрной слизи. Жабалака, увидев улишицу, попятилась на кривых толстых лапах, пока не упёрлась в стену. Маленькие глазки засверкали красными огоньками. Рот раскрылся, выпуская чёрную пену.

– Уходи. Не твоё. Не совладать тебе со мной.

Жабалака молчала, лишь перебирая лапами, но голос отчётливо звучал в голове улишицы.

– Ты просто соломенная кукла с подобием жизни. Прочь!

– Да, я кукла! – Улишица сделала шаг вперёд. – Я кукла! И это ведьма твоей крови сделала меня такой!

Ещё шаг.

– Это ваша чёрная ворожба сотворила меня.

Ещё шаг.

– Это вы виноваты в том, что я столько людей сгубила! А ведь я не просто кукла. Ошибаешься! Я знаю, что есть и другая жизнь. Не та, которую вы мне уготовали. Но та, которой я хочу жить!

Шаг. И быстрый прыжок. Жабалака не ожидала такого, но улишица уже ухватилась обеими руками за чёрные липкие нити и начала рвать их.

– Не смей! Не твоё!

Голос в голове кричал с такой силой, что из ушей улишицы потекли тонкие струи крови. Но она не переставала наматывать липкие вонючие нити на ладони и рвать их.

– Только с детьми сильна? Ты со мной потягайся, ведьма! С той, которую ты сотворила!

Нити намертво присасывались к ладоням. Жгли кожу до дыма. Улишице было больно. Но она хоть и медленно, но наматывала на пылающие огнём ладони всё новые и новые нити. Пыталась безуспешно рвать их, уперевшись ногами в земляной пол бани. Жабалака брызгала чёрной пеной, трясла скользким вонючим телом, но тоже не могла вырваться.

И тогда улишица опустила руки. Поникла головой и замерла. Голос в голове победно взревел и жабалака прыгнула вперёд. И уже в прыжке её глаза расширились от ужаса. От понимания того, что начало происходить.

А улишица стояла, не шелохнувшись. Затем подняла обожжённые ладони и выставила их перед собой. Вся чёрная кожа была покрыта присосавшимися нитями. Они пульсировали, истекали каплями вонючей черноты. И отдавали через себя жабалаке всё, что скопила в себе улишица. Всю боль, всю ненависть. Боль от понимания своей сути. Боль от понимания того, что есть и иной мир, который волею злой ворожбы не мог открыться. Боль от понимания того, что человек может быть счастлив, любим, а не сходить с ума от вида того, во что превратилась соломенная кукла. Жабалаку наполняли потоки ненависти. Того, чем жила улишица. Ненависти к той, кто сделала её такой. Ненависти к той, кто виновата во всём, что творила улишица.

Жабалака огромным куском скользкого мяса плюхнулась на землю возле ног улишицы. И тут же начала быстро уменьшаться в размерах. Чёрные нити сами отпадали от влажной кожи. Но улишица, выплеснув из себя всё зло до капельки, резко оборвала нити с ладоней и подняла огромную ногу.

Домовой с баем скорчились в углу предбанника, закрыв уши ладошками. Сквозь пальцы, пачкая одежду, бежали тонкие дорожки крови. Не только улишица слышала крики ведьмы. Но вдруг наступила тишина. Тих осторожно убрал ладони с ушей. Голова гудела и пыталась расколоться на сотни частей. Вдруг посреди этой тишины раздался громкий звук с хлюпаньем. Будто большую мокрую тряпку с силой бросили на пол. А спустя миг из бани вышла улишица. Подняв с земли домового и бая, она вывела их наружу, усадив на такую же иссохшую, как и сама баня, лавочку. Примостилась рядом и тяжело вздохнула.

– К ведьме идти уже нет смысла. И её самой нет.

Улишица посмотрела на чёрные, обожжённые ладони и кивнула.

– Теперь всё. Наконец-то. Эй, вы чего?

Улишица с удивлением посмотрела на Тихона с баем. А те отодвинулись на край лавки и смотрели в ответ, широко раскрыв глаза. Улишица почувствовала, что шее стало непривычно свободно. Глянув вниз, она увидела остатки веревки, которая непомерно долгие годы стягивала горло. Но ещё удивительнее было то, что обожжённая кожа начала слезать с рук, поднимаясь в воздух тёмными лоскутами пепла. А под ней стала проявляться гладкая кожа. Без единого волоска тёмной шерсти. И через пару мгновений когда-то страшные лапы превратились в тонкие девичьи ладони. Всё ещё не веря своим глазам, улишица схватилась за лицо, но тут же вскочила. Заметалась, забегала вокруг бани.

Сообразительный Тихон мигом нырнул в предбанник и тот час же выбежал оттуда, протягивая улишице большой осколок зеркала. Та взглянула в него …

В отражении на неё смотрела незнакомая молодая девушка. Исчез страшный огромный рот, погасли красные глаза, уступив место голубому сиянию озёр. Исчезла вся шерсть, оставив после себя длинные светлые, хоть и взлохмаченные волосы. Улишицы больше не было. Вместо неё, того страшного чудовища из лесов да топей, родилась новая душа. Сильная, смелая. Поборовшая старую ворожбу. Спасшую не только себя, но детей. Чужих детей. За которых могла бы и не заступаться.

– Ну, матушка… Хотя, какая ты теперь матушка-то? Как есть Уля!

Тих усмехнулся, откладывая осколок зеркала на лавку. Попутно пальцем закрыв рот баю, который так и сидел, не шевелясь.

– Да, брат, поживи с моё и не такие чудеса увидишь.

Обтерев пальцы от почти засохшей крови, Тихон посмотрел на улыбающуюся девушку:

– Что теперь, Уля? Куда?

– Знаешь, батюшка, я столько лет жила там, в лесах, что и жизни иной не ведаю. Да и не нужно мне иное. Буду и дальше там жить, сколько уготовано. Иначе буду жить. Правильно. А вы в гости захаживайте. Мы с гаюном вам всегда рады будем.

– Уже уходишь?

– Скоро рассвет. Зачем людям лишний раз показываться. Пусть даже и в таком виде. А насчёт мальчонки хозяйского не переживай. Всё с ним хорошо. Ну, мне пора.

Уля с улыбкой протянула палец, указывая на что-то позади Тихона. Тот обернулся и увидел ровный рядок ландышей. Усмехнулся и полез за пазуху, чтобы достать верёвку.

Но Уля взмахом руки остановила его. Улыбнулась и перешагнула через цветы.