И когда всё началось? Вот объясните мне. Да куда уж вам, когда сам себе до конца не могу дать ответ. Нет, ну есть, конечно, что-то такое… где-то… или было. Влюбляешься в одну — ну прям ангел, кошечка, прелесть, куколка, а проходит год-два… Стерва, натуральная ведьма. И что куда девалось?

Полчаса назад приехали на фолкерский фестиваль побалдеть, ну пивка, то-сё, музычка. Я встретился со своими закадыками из клуба фехтования, слово за слово… и на тебе:

— Олег, я зачем сюда вообще приехала? Ты мне совсем внимания не уделяешь.

Это я-то не уделяю? Пашу круглый год без отпуска, беру все сверхурочные у нас в больничке, ещё и стал подкурочиваться кустарщиной на дому — кому чирей, кому ранку подшить. Милая айфон хочет последней модельки — на тебе айфон. В Турцию отдыхать? Пожалуйста. Так а недавно:

— Милый, ты же не против, если я одна с подругами в Египет поеду? Ну, котик…

Бегемотик, мать твою. Конечно же, я против. С этого и началось.

— Я устала жить с абьюзером.

Да и сейчас. В общем, жена пошла на парковку, оседлала нашу тачку (кстати, мной купленную и на жинку оформленную) и рванула домой, а я, чтобы маленько продышаться, двинул за павильоны в лесок. Думаю, поброжу, соснового дыху занюхну, и можно будет трошки развеяться.

Музыка за спиной становилась всё тише. А на душе спокойнее. Ёлочки, солнышко, птички поют… пивко приятно так в животе. В общем, благодать. А жена… да и хрен на неё. Может, и я не совсем прав, но позвольте, извольте — совесть тоже надо иметь, я сегодняшний день ждал. Я вышел на тропинку. Ну ещё, может, метров сто и пойду назад, выпью пивка, послушаю музычку, поору с парнями. Собственно, за этим и приехал. Да и повидаться с закадыками, с кем-то уже целый год не виделся.

В этом году к фолкерскому фестивалю подключились пацаны из исторической реконструкции и ребята из ролевого клуба. Я называл их фантазийной братвой. В общем, интересная публика. Особенно когда поддашь вискарику с корешами, а тебя под локоток тыкают:

— Бро, секи, какая у той эльфиечки попка…

Брррр. Хорошо позапрошлый раз без жены на их слёт газанул. А сегодня в натуре «дядя, ну ты и Олег». Вдобавок ко всему в носу загундосело запахом сырости и чего-то такого сквозного — ни дать ни взять простуда подбирается. Чрезмерный свежак.

Неожиданно слева искрануло солнечным зайчиком. Я прищурился и отвернулся. Зашипело. Не зайчик даже, а как вспышка от электросварки. И следом совсем неожиданное:

— Помогите! Люди добрые, помогите! Убивают, кровопийцы бессовестные.

Я поначалу обалдел, но потом взыграло. Характер у меня такой. Зовут на помощь — в ста из ста подорвусь, а потом последствия. Недавно отоварил мужика в подъезде, тот бурно выяснял с женой отношения. Хорошо ещё, что получилось замять. Моя благоверная крутила пальцем у виска и нудела:

— Чего ты сунулся? Вот напишет заявление — и всё! Я тебе передачки таскать не собираюсь.

Ба, удивила. Передачки. С чем? Каждый день меня пирогами балует, можно подумать. Попросил борща сварить, так получил в ответ:

— А у вас в столовке не варят, что ли?!

Ну у нас в столовке, в больничке, и покруче бывает, и с уважением: Олег Андреич, Олег Андреич. Я ведь не кто иной, как хирург-абдоминальник, да ещё и один на всю больничку. А хочется-то домашнего, а не с больничного буфетика! Да от родной жены! Тьфу!

Короче, побежал по тропинке, собирая харей ветки, и… растянулся о корявую валежину. То, что помню отчётливо, — высокое голенище кожаного сапога и носок, измазанный чем-то… вонючим. Я попытался подняться, но хрен бы дал: по голове вскользь звездануло чем-то тяжёлым. В ушах загудело, а сквозь гул — смех.

— Это ещё что за скоморох выискался? А ну-ка, Параня, вздуй его ещё разочек.

Чего-чего? Меня грубо подняли и влепили залихватскую зуботычину. Трое ухарей, а к дереву привязан молодчик в разорванной рубахе.

— Мужики, вы обалдели?

Хари, конечно, знатные. У одного свёрнутый на сторону нос и подбитый глаз, у второго рассаженный лоб под отороченной мехом железной тюбетейкой, третий… господи, как же у него изо рта разит, и лезет палицей к моему лицу.

— Что, холоп обдристанный, ещё хочется? Гы-гы-гы.

Тюбетеечник осклабился.

— Мехля, да ты глянь, как он одет. Точно скоморох с ярманки или какой-то пройдоха-попрошайка.

Капец, это они про мою джинсовку-левис? Обалдели. Да и понятно, в сущности, что за народ, но борщат пацаны.

— Парни, вы с фестиваля? Вы чего-то попутали походу. Блин, по-братски, дыши в сторону…

Я рыпнулся, за что и получил палицей в грудак.

— Э, ты обалдел, что ли?! Я не ролевик!!!

Мужик с палицей рыкнул:

— Рыловик-рыловик… ты сивухи обожрался, холоп? Стой смирно, и до тебя черёд дойдёт. Ну-ка!

Двое, в том числе и тюбетеечник, направились к парню, принайтованному к дереву. Тот малость осоловел и пялился на меня во все глаза. За это, наверное, и получил мощный духарь между грудей.

— Это что за чучело? Из твоей, поди, шайки, а, Зубарь?

Парень закашлялся и выпучил глаза.

— Кто? Вы гляньте на него… Как бог свят, ничего не знаю.

Тюбетеечник вынул нож.

— Говори, разбойный смерд, а то пощекочу!

И приставил лезвие к горлу парня. Ну это уже как-то через край. Да и вообще пора кончать представление.

— Слышь, мужики…

Ухарь замахнулся палицей и зарычал:

— Ты!

Ну что скажешь?

— Я!

И следом:

— Ки-йя! Ура-маваши-гери!

Я вывернулся и саданул пыром с ноги в жбан. Спасибо карате, которому отдал полмолодости, пока коленки ходуном ходили. От ножа уклонился уже кое-как: лезвие чиркнуло по рукаву. Дал ребром ладони по шее и следом двойку в подбородок и в грудак. Ай, мама родная, там кольчуга, что ли? Подготовленные!

— Руки на хикитэ! Хаджимэ!

Третьего я ухватил за шмотки и швырнул через бедро. В пояснице стрельнуло, йо-хо-хо. А швырнутый рухнул на четвереньки и побежал, как собака, с воплями на всю округу.

— Колдун! Колдун! Поганый чернокнижник!

Я догнал и дал пинка под зад для собственной реабилитации, отчего бедолага завопил ещё громче.

— Ой, ой! Окропите меня… окропите святой водой! Наваждение!

Пока остальные припухали, я быстренько к привязанному парнишке: надыбал нож на земле и перерезал путы. Тот, не будь дураком, заверещал:

— Бежим! Скорее.

Обстановочку я оценил. Двое лежат, третий орёт околесицу в образе наиболее пострадавшего и бежит в сторону фестиваля. За подмогой, куда же ещё. Ну я рванул за парнем, а тот несётся прям через лес, как матёрый сайгак.

— Стой, погоди! Куда?!

Рубашка парня мелькала в прогалах между деревьями, и мне стало ясно — от меня тоже хочет слинять. Да ну и хрен бы с тобой. Кто мне что сделает? А беспредельщики сами нарвались. Оклемаются. Я вернулся на тропу к фестивалю. Праздник, можно сказать, удался, можно ехать домой. Настроение в труху, костяшки саднят, на голове шишка. Поскубался маленько с местной придурью. Раньше тоже было не без эксцессов. В один кон проводили мероприятие на Лысой Горке за Иртышем, и я тут как тут, а кроме меня — толкиенисты, всякая братва с тягой к эльфам, троллям, гномам, любители Гарри Поттера, бардовская песня и, разумеется, представители славного, всемощного и сокрушающего байкерского клуба «Ночные ураганы». Началось вроде бы слегонца на подначках.

— Саурон? Мудак твой Саурон, а вот наш Гэндальф… ик… мужик что надо…

— Сам ты мудак, и Гэндальф ваш такой же.

Как сейчас помню: над толпой возвысился седовласый старикан, из бывших военных, а может, и мент, да как гаркнет:

— Это ещё что за крамола?! Кто посмел?! Да за меня все хоббиты мазу потянут! Эй, Арагорн, Йомер, вы где? Меня здесь засерают!

И речитативом какое-то заклинание. Старик тыжился, пыжился, а силёнка уже не та. Его оттеснили парни-байкеры.

— Дед, ну ты чего? Угомонись, папашка, пока корму не наскипидарили.

Псевдо-Гэндальф брызгал слюной, пытался выкрутиться, а потом завизжал:

— Наших бьют!

Следом:

— Мужики, орки Гэндальфа Великого пленили! Всесветлого повязали! Ату их!

Ну и кутерьма, дым коромыслом! Смешались люди, кони, эльфы, байкеры с пёстрыми значками. Какие-то бабёнки в кожаных косухах и длинных платьях с тиарами. Мат, а следом визг: «Я ноготь сломала, стойте, психопаты! Ну это вам так не пролезет… шеллак же». Я тоже по жбану влёгкую тогда схлопотал. Вертлявый молодчик, может быть, в миру слесарь-станочник, двинул мне по кумполу какой-то фигнёй и подмигнул.

— Ну и как тебе удар моей гасилкой?!

Я рванул на него. И получил снова. А гасилкой оказалась детская приблуда йо-йо. Вертлявый лихо раскручивал её над головой — и на кого попадёт.

И всё от смешения жанров и излишних возлияний. Однако… Я шёл по тропинке и не слышал музычки со стороны фестиваля. Нос щекотнуло дымком и… ароматом коровьего навоза. Уж что-что, а сам-то я в былых годах деревенский. Что-то не то… И обалдеть на всю катушку мне пришлось, когда я вышел к исходному месту. Вместо весёлого гомона, водопадов из пива, забавного народа и павильонов — разъезженная грязная дорога, дымки над невысокими халупами. В канаве копошилась пегая свинья, а рядом с ней ребёнок. Через поскотину горбатая старуха гнала не менее горбатую и тощую, как смерть, корову.

Ну, надо кое-какие мероприятия проделать. Сначала я зажмурился до ломоты в глазных яблоках, потыкал пальцами для усиления. Выдохнул. Открыл. Не помогло. Пейзаж стал только насыщеннее. У поваленного тына, согнувшись в три погибели, рыгал… Видели мультик? Там ещё двое из ларца были? Вот точно такой же в единичном экземпляре. Так, идём дальше. Медленный вдох, задержка, выдох. По четыре раза. Не помогло. Ну дальше по старинке — щипнул себя. Не сон. Дал себе по щеке, ещё раз, и ещё разок для закрепления. Не помогло. Добро ещё борода самортизировала. Что ж такое-то?

Я вышел на дорогу, стараясь идти, где посуше. Хотя куда там. Пригляделся, а в грязище след — копыто с подковкой. Раз, раз и ещё раз, дальше лужи. А со стороны деревни доносятся потюкиванья молоточком, коровье мычание, козье меканье, хрюканье, а сзади топот и зычный крик:

— Эй, скоморошья падла, в сторону!

На меня нёсся всадник на чёрной коняге и размахивал над головой кнутом круговым вихрем. Гасила, чтоб его.

— В сторону! Затопчу, смерд!

Отпрыгнул, оступился и со всего маха по ноздри в лужу. Я подорвался и заорал вслед:

— Урод! Козёл! Ноги вырву! — Оглядел себя. — Ёкараный бабай!!! Убью!

Всадник тпрукнул и развернул коня.

— Да ты, холоп, никак не уймёшься?!

Как-то щекотнуло по памяти. Знакомое что-то. Баааа, точно. «Иван Васильевич меняет профессию». Всё ясно. Я где-то не там свернул и вышел на делянку к реконструкторам — они нагородили себе целую деревню и куражатся. Всадник выхватил короткий меч и взмахнул им над головой.

— Размозжу! Эгегегей, берегись!

Да-да, как же, попробуй. Раздухарился малый. Погнал коня на меня всем пыром, а в глазах… одурь и дикость. Ну да и я не лыком шит. Как только конник приблизился, я шарахнулся в сторону, вставил два пальца в рот и засвистел. Конь осадил, встал на дыбки и загорцевал. Всадник заверещал и сверзился боком в жижу. Куль с дерьмом. Я отплевался от грязищи, которую пихнул вместе с пальцами в рот, и поймал коня за уздечку.

— Стоять! Стоять, Буян. Тпрууу!

Всадник раззявил рот и пялился на меня во все глаза.

— Что, дура, не ожидал? Я из-за тебя изгваздался весь. Вы что здесь нагородили? — Я кивнул в сторону деревни. — Ты кто вообще?

Молодчик продолжал пялиться, прижимая одну руку к боку, а вторую к заднице. Я и махнул рукой.

— Да ну тебя, придурок! В следующий раз думай, что творишь.

Я вскочил на коня и поддал пятками под бока.

— Ну, Буян!

В деревню я влетел при всём параде. С детства с конями привыкши, дед занимался и меня приучал. По уму спрыгнул и похлопал конягу по мыльному боку. Молодчик, ей-ей, коня верхами едва не загнал, да и я сдуру наддал.

— Сейчас, сейчас, Буян, потерпи.

Я начал вываживать коня по кругу. Пить сразу нельзя, запалишь конягу — потом только на колбасу. А ко мне народ повалил со всех концов, да и народец разный: постарались господа-реконструкторы, и обличья, и реквизит. В глаза бросилась старуха с тяпкой на плече, сухая, как черенок от её же тяпки, а лицо всё словно тёркой брили — можно было принять за следы зарубцованных оспин. За ней две бабёнки и кривой на один глаз мужичок, похожий на городского бомжарика.

Что-то примерно так себе я и представлял. Давайте пофантазируем. Средневековая деревня, и всех жителей выставили в ряд. Какие они? Воображение, избалованное горячей водой из крана и продуктовым «Магнитом» под домом, нарисует бравых хлопчиков и прекрасных крестьяночек с развитыми молочными железами и бёдрами. Так? Хрен в стакан. Голодуха, побоища, пожарища, а по тем, кто уцелел, ещё и какой-нибудь мор пройдётся. Вот и полюбуйтесь: у одного перелом криво сросся, у другого оспины, третий последние три зуба бережёт, как сокровище. И душистые все от озёрно-речной гигиены. Здравствуйте, вот мы какие, люди-человеки.

Народ подваливал всё ближе, до меня доносились отдельные реплики.

— Скоморох коня увёл. Гля, ребзя, какой чудной.

— Да какой скоморох тебе. Смотри, какой мордотык, иди сунься.

— А и сунусь! Небось снова от Гундилы припожаловал. Эй, ты!

Я привязал коня к коновязи, потрепал по холке и повернулся. А народу-то уже целая орава, и все как на подбор чудо-богатыри. На двадцать душ — сорок зубов. И подкрадываются, а в ручонках дреколье, а в ручонках топоры, а у одного болезного — конская челюсть, привязанная к палке.

— Ты кто таков? Ответствуй!

Я хотел было рот раскрыть и вижу: диво дивное, чудо чудное, а впереди стоит девица, пузо набекрень, месяц девятый не меньше. Лицо бледное, по лбу потинки катятся, а рядышком для подстраховочки бабуленция.

— Зорюшка, пошли, пошли. Срок недалече. Тьфу на срамотника глядеть!

Хотелось ответить. Да сами вы, срамотилы. Но девонька неожиданно ойкнула, зашарила рукой по стороне и осела прямо на навозную глыбу. Бабуленция начала тянуть за руку в сторону.

— Пошли, пошли. Что удумала, колобродая? Люди же смотрят!

Ведь сейчас родит. А я врач, доктор, эскулап, будь оно… призвание. Ладно бы ещё акушер, а я хирург-абдоминальник. Куда уж там, надо впрягаться. Я пошёл к девице, и толпа в испуге отпрянула, выставив веером весь свой арсенал. Да плевать, заигрались ребятушки. Никогда бы не подумал, что и старичьё реконструкторством мается, ещё и беременную с собой потянули — и жопой в навоз. Я наклонился и ухватил девицу за запястье. Старуха зашикала:

— Пусти! Пусти её, чтоб тебе онеметь, скоморошина. Верста стоеросовая!

Я прощупал пульс. Ого, как сердчишко скачет. Старуха не унималась и тянула девку в сторону заборчика к избушке-развалюхе, над которой вился тёмный дымок. Мать моя, да не над которой, а из которой. Топили по-чёрному, что ли.

— Какой месяц?

Девица распахнула синющие глаза и прошептала:

— Летник-страдальник…

Мда. Ладно. Я аккуратно ощупал её пузище слева.

— Не больно?

Сам же себя и осёк. Аппендицит, что ли, щупаю? Мда, профессиональная деформация, однако.

— Так, гражданочка. — Это к старухе. — Давайте звоните в скорую. Это не шутки.

Старуха что-то бубанела себе под нос, до меня долетало «скоморошина», «опозорил», «Васька придёт». Ага, и шею свернёт.

— Звони быстрее! Обалдела?!

Старуха на меня по нулям, а девку тянет в сторону избы.

— Пошли, пошли, Зорюшка, от блудодея окаянного. Сейчас Непряда придёт, примет. Павлуту ещё спозаранку послали. — И на меня шипит драной кошкой и пальцы топырит: — А ну изыди! Зенки выколю!

Даже так? Я, чтоб вы понимали, далеко не ангел. Поработайте в муниципальной больничке, где таких бабулек тьма. И ведь до смешного. Я как-то приехал на работу, а коридор забит такими вот бабулечками… Попробуй им скажи, что «только спросить», — разорвут. Ну я иду в свой кабинет, кладу ладонь на ручку, и живая масса бабулек забушевала, как океан.

— Куда прёшь без очереди? А ну стоять! Рот порву! Кости переломаю! Порчу наведу!

Схватил старуху за шиворот и приподнял.

— Звони! И давай воду грей, мало ли, вдруг не успеют! — рявкнул по-армейски. — Бегом!

Бабоньки в толпе охнули от содеянного мной святотатства, крепенький мужичок с пониманием дела одобрительно покачал головой, а какой-то вихрастый дуролей завопил:

— Звонить! Звонить надо! Я мигом.

В общем, надо заниматься. Спросил, давно ли схватки, не отошли ли воды. Девица кивнула и показала на мокрый подол. Я осторожно приподнял край юбки, глянул, нет ли крови. В толпе кто-то хохотнул, а дородная бабища, судя по габаритам, жена местного пекаря-булочника, — охнула:

— Стыд! Стыдобища какая! Мужики, девку силуют, а вы глядеть?!

А девица зуб об зуб ломает, едва не кричит.

— Ладно, гражданочка. Давайте потихонечку будем подниматься. Я помогу.

Враскоряку, ать-два, ать-два.

— Эй, кто там? Ну помогите!

Толпа пялилась, и по фигу мороз. Черти долбаные! Неожиданно от толпы отделился правильный мужик и подставил девице плечо. Вдвоём завели молодуху в избу. Мужик прикрыл окно рогожкой, чтоб не глазели, и ретировался, плюнув на пороге. А бабка вместо того, чтобы помочь, завалилась на колени перед котлом у печки «по-чёрному» и начала водить руками.

— Ты сдурела? Чего там печке молишься? Воду давай! Скорую набрала?

Старуха зашипела:

— Скоро ужо! Ужо будет тебе… Будет тебе скоро!

Маразм крепчал. Я уложил девицу на лежак и сам двинул к печке. Выграстал с угольков чугунок и открыл. Щи. Во втором какое-то варево.

— Вода где?!

Девка начала стонать сквозь сжатые зубы, а народ снаружи отогнул рогожу и напропалую пялился.

— Воду надо горячую! Старая, я не шутки шучу!

Бабка заматерилась и пнула мне к ногам деревянное ведро. Я схватил его и принюхался. На фига я только это сделал? По всему выходило, что ведром пользовались по ночам… в качестве «по-маленькому».

— Ну старая!

Короче, вылил щи на пол и ухватил чугунок. Не буду рассказывать, как я добывал воду в колодце с журавлём, но одолел и приставил чугунок пригреться.

— Мыло есть? Антисептик?!

Бабка закрыла уши и заголосила:

— Что говорит? Ничего не понимаю! Бесовское наваждение!

Вода согрелась, и я по-быстрому, но тщательно тёр руки. Бабка в это время кинулась к несчастной и начала шуровать руками у неё между ног.

— Терпи, Зорюшка. Терпи! Все родят: и коровы, и козы, и княжна. Сейчас приманим!

Я, уже вне себя от кипежа, ухватил старуху за ремки и сдвинул к печке.

— Не суйся!

И уже к роженице.

— Так, давайте посмотрим. Дышите. Ничего страшного.

Роды я уже принимал, давным-давно, когда ещё молодым парнем после ординатуры гонял в скорой помощи и ждал места в хирургии. Тогда на кипеше взяли беременную на сроке «вот-вот». Я прибздел, а она меня успокаивает:

— Ничего… ох… ничего. Седьмой раз уже рожаю.

Ну тогда побыл в роли голкипера, а сейчас… Вот сколько ей? Лет двадцать или около того. Ручищи такие крепкие, работящие, бёдра… она вышла напоказ, у неё как медный таз. Приподнял юбку, и бабка снова в атаку пошла.

— Срамотник! Убери руки! Ох придёт Васька! Голову тебе ухватом проломлю!

Ринулась! Пришлось снова осадить.

— Не лезь под руку, старая!

— Ах ты падла! Она же мужняя, пятнадцатый годок бабе!

— Пошла в зад!

Заголил, а у молодухи… кусты, мало того, ещё и поверху чем-то намазано.

— Это ещё что такое?! Старая, ты чего здесь намазала?!

Снаружи донёсся хохот и залихватский выкрик:

— Медок, медок намазала, чтоб мальца на сладенькое приманить!

Я реально… Короче, я уже не понимал, кто здесь более чокнутый — я или заигравшиеся придурки. А реальность всё сильнее хватала за нутро. Это уже не шутки, это натуральный «поворот не туда» со всеми вытекающими. Ладно, некогда. Сладкую приманку подмыл и айда роды принимать.

— Тужься! Вот так! Да тужься, ёкараный бабай!

Сколько раз я повторил надсадное «тужься», не помню. Старуха то приближалась и подвывала, то лезла помогать у «детородного аппарата». Я пристроил её в изголовье.

— Говори с ней! А ты тужься! Головка пошла!

Старуха была в своём репертуаре.

— Зорюшка, молись! Молись, проси заступничества от окаянного блудодея.

А девка орёт белугой, зубы скалит. Зубов-то, кстати, ещё нормально — по бокам только в убытке.

— Не могу! Не могу больше!

— Можешь! Тужься давай! Немного осталось!

И как чудо — шмыг и ребёночек. Принял мальца и протянул молодухе. Мелкий сморщился и заорал на всю катушку. Чистым церковным бубенцом. Фух, слава-то тебе, господи. А самого потряхивает и присесть бы, руки дрожат.

— Полотенце неси, старая дура! Чистое!

А старуха встала от изголовья и цацу из себя строит.

— Порченый ребёночек! Не притронусь!

Я по хате шуранул, нашёл сухую тряпку почище и прикрыл мальца. Мужик, однако, писюн загогулиной. А роженица, очко кобылье, ни взять, ни придержать — губами шевелит и глазами лупает. Уложил её ладонь мальцу на спинку.

— Вы что, одурели здесь все? Я сейчас в ментовку позвоню!

Полез грязной рукой в карман, а телефона нетути. Уронил, пока бегал, — иди ищи в грязище. Твою-то мать!

— Старая, не чуди в натуре!

Старуха шамкнула губами и поджала подбородок. Я сорвал с печки какую-то тряпку почище и сунул в чугунок замочиться. Ребёночка-то обмыть надо, ей-ей. Бабка заверещала:

— Исподнее не тронь!

Я пригляделся. Это старухины панталоны, что ли? Вытащил их двумя пальцами, отставил чугунок. Всё, эту воду только на пол. Неожиданно заскрипела дверь, и в избу вошла невысокая старушонка в чёрной рубашонке, юбке и переднике, с потёртой сумкой через плечо. Следом проскользнул мальчишка и притулился у печки. Старуха едва не на колени.

— Непряда! Непрядушка! Горе!

Новоявленная старушка усмехнулась и прошла ко мне, смерила взглядом. По-хорошему, глаза добрые, но с недоверием.

— Ты принимал?

Я кивнул. Непряда поставила сумку и прошла к роженице.

— Ну что ж ты, Зорюшка, не дождалась? Дороги развезло, мой Николай пока запрёг, пока добрались. А здесь его к мельнику увели — ногу косой распорол, дурень.

Она прислушалась к воркованию младенца и поглядела на Зорюшку.

— О, гляди-ка! Фунтов восемь будет. Крепкий телёночек-то!

Глянула на меня украдкой.

— Молодец, парень. Чего ворон считаешь? Воду свежую грей. И руки ещё раз вымой.

Я принёс свеженькой и поставил греться. Малец снова заголосил, и в унисон крику откуда-то сдалека донёсся колокольный звон. Видать, тот вихрастый всё-таки дозвонился. И до меня до кучи дошло — я попал так попал. В глазах потемнело.

— Где я…

Непряда проверяла, как чувствует себя Зорюшка.

— Ну-ну, не трясись. Ребёнок хороший. Сейчас кормить будем.

Я кивнул на роженицу.

— Там пуповина ещё.

Непряда усмехнулась:

— Да ладно? Быть не может. Давай, поможешь, только в обморок не бахнись. Мне такого борова не поднять.

С пуповиной разобрались вдвоём. Непряда осмотрела Зорюшку.

— Ну вот и первенец твой. Мужик. Василий-то твой обрадуется.

Перестелили лежак, укрыли, помогли приложить мальца к груди. Только после этого я позволил себе отойти к печке. Непряда улыбнулась Зорюшке:

— Твой-то где? Я же говорила: ко мне поедем — там и родила бы под моим приглядом. Хорошо ещё ваш Павлута с утра до нас добежать смог.

Мальчишка улыбнулся от печки. Старуха загородила его и запричитала:

— Непрядушка, ну как девку в твой дом-то отдать? Ведь мужняя. И страда не окончена. Ведь любые руки — в хозяйство. Зимой с голоду помирать…

Непряда отмахнулась.

— Руки, страда! Всё в навозе ковыряетесь. А померла бы Зорюшка, что тогда? Ты вон ему спасибо скажи.

Непряда указала в мою сторону, на что старуха зашипела, как змея:

— Срамотнику этому!

Я откашлялся и спросил построже:

— Где я?!

Непряда засмеялась:

— Где-где. За лесом на пеньке. Деревня называется Вонищще, а ты откель? По одёже вижу: неместный. Из Городища?

Я хотел сказать, что из Омска, но… в избу начали заходить люди, и все мимо меня к Непряде. У кого в руках котомка, у кого корзинка с яйцами, один пузатый припёрся с корчагой. Зорюшку Непряда отгородила занавеской и велела посетителям не горланить.

— Медок вот, Непрядушка. Ты бы зашла, посмотрела. У моего старшего никак лоб не заговеется, гной течёт.

Кто с чем, и у всех болячки. А Непряда — знахарка. Я у печки пристроился: сначала виски пальцами массировал, потом уши растирал — всё по писюну. Попаданец, что ли? Да быть того не может. Из размышлений меня вывел давешний знакомец, которого я скинул с коня. Он прочапал по избе, разливая грязь, и выперся перед Непрядой.

— Помоги, старуха!

Непряда осматривала ладонь седовласого худого старика, осторожно ощупывала опухшие суставы.

— Стоян, я сколько раз говорила? У тебя жилы и кости больные! Обещал же с брагой повременить! Опять после попойки раздуло? Алкаш!

Я округлил глаза. Чего-чего? Пригляделся. А ведь у Непряды золотой зуб во рту желтинкой блещет. Молодой ухарь не унимался.

— Я сказал: помоги, старуха! А не то я батюшке скажу…

Непряда подняла взгляд.

— Ишь ты, какой красивый выискался. Пусть тебе твой батька Гундило и помогает! Рэкетир обосратый выискался! А ну пошёл отсюда!

Прыти у молодого поубавилось, перестал хорохориться. Застонал и едва не заплакал, комкая плечо ладонью.

— Ну, ну помоги… бабулечка.

Непряда передразнила:

— Бабулечка! Иди вон к нему. — Подбородком ткнула в меня и сразу же попросила: — Глянь, что там у него.

А чего глядеть? С коня слетел и бахнулся на плечо. На вывих похоже, но и перелом так получить — раз плюнуть. Надо смотреть. Парень поймал мой взгляд и состроил высокомерную мину.

— Не хватало ещё, чтобы меня всякий худородный скоморох пользовал! Челядь!

— …Завтра к нам в терем придёшь, Николай тебя ещё посмотрит. И трезвый чтоб был. Понял? — Она отвлеклась от старика и цыкнула на молодого: — Ну вольному воля, а мне некогда тобой заниматься, да и желания особого нет!

Старик состроил физию.

— А молиться не надо, что ли? А бражка? Ведь только зараз поставил! Ну, может, пошепчи чего, а?

Непряда легонько хлопнула его по лбу ладонью.

— Вылей сегодня же!!! А за шепотками к попу изволь — потом руки отвалятся! Всё, иди уже. Следующий!

На скамейку опустилась бабища размером со слона. Под такую если орехов насыпать, то она их в прах растолчёт. Забасила:

— У меня вот!

И ручищей Непряде в лицо тычет. А молодой всё-таки подлез ко мне. Я усмехнулся.

— Ручка болит? Да сними ты с себя этот жупан!

Молодой заморщился и оторвал ладонь от плеча. Пальчиком грозит.

— Ну, скоморошье отродье, если колдовство какое напустишь! И если с жабьими костями полезешь!

Я улыбнулся и гаркнул на всю избу:

— Абракадабра! Ахалай-махалай!

Молодой наглец дёрнулся и едва не полез под скамейку. Я подхватил его под здоровую руку и притянул.

— Да сядь уже! Давай…

Помог ему скинуть плащ. Хотел было кафтан ножичком резануть, да жалко. Ручная работа. Расстегнул, осторожно высвободил здоровую руку, потом больную. Ощупал и едва сдержался давануть.

— Ну-ка руку попробуй поднять. Медленно.

Ничтоже сумняшеся молодой задрал здоровую руку и осклабился. Грязнозубое чудовище. Щетинка куцая, подбородочек узенький. Воробышек-наркоман, тьфу ты господи.

— Ой, дурак!

Непряда хмыкнула, осматривая ручищу дебелой бабы. Молодой смотрит на меня дуриком и не понимает.

— Больную руку пробуй, глухопердя.

Болезный посмотрел на меня как на дЭбила.

— Так она же болит! Чего её поднимать-то? Это ты мне вред хочешь нанесть, колдун смердящий!

Вот и возьми такого за рубль. Всё-таки пошевелил. В общем, понятно. Без помощи не обойтись. И тут, как по заказу, в избу ворвались трое недавних знакомцев.

— Стоять! Злодей! На суд к Гундиле! Хомутай, браты! Лупи его смертным мордобоем!

Старушка от печки прыгнула к Зорюшке и загородила её.

— Прочь! Прочь, чёрное вороньё!

Дебелая баба ойкнула и рухнула на пол со звуком «Титаника» об айсберг. Ухари через неё, потоптали, перепрыгнули — и ко мне. Хрен вы угадали, ребзя. Сунься, зубы вышибу… хотя там и так. Неожиданно влезла Непряда:

— Куда?! Куда в процедурный без вызова! Ааа, давно не виделись!

Блин, я точно брежу. Бред галимый! Я видел сварочный зайчик в лесу, а потом всё началось. И по башке ещё получил. Может, лежу сейчас под сосной и всё это мне мерещится? Провёл пальцами по шишке. Больно, зараза. Встряхнул головой. Тюбетеечник, распространяя на всю избу чесночные миазмы, засмеялся:

— Что, гладкий боров, головой трясёшь? Сейчас состригу! Страшно?

Ага, прям кипятком писаю, как страшно. Я встал, как боксёр. Учил уже шпану, видать, мало. Ну, будем ещё. Повторение — мать ученья. Троица скалится, а лезть боится поближе — учёные. По харям видно. Непряда слегка пнула бабищу по громадным задним полусферам.

— Ты чего разлеглась? Вставай давай!

Затем окинула троицу взглядом и как заорёт:

— Ага! Снова начали, да? Как вас там? Мехля, Параня и Пердило?! Мало я вашему Гундиле геморрой лечила? Вот ещё раз только пусть спросит — откажу, как бог свят, откажу!

И добавила что-то про кровяку из… заднего места. Троица переглянулась.

— Да не Пердило я! Твердилой матка с тятькой нарекли!

Ой, какая прелесть, и губки дует, бычок деревенский. Ну тут я решился браться за гуж.

— Кончай шурить, мужики. У вашего здесь травма. Ну-ка найдите мне жердину подлиннее и покрепче! Бегом! А то сейчас…

Я поднял ногу для удара, как Брюс Ли, и оскалился, как американский солдат во Вьетнаме. Троица с криками выскочила во двор. Хорошо, что быстро. Болезный молодчик проорал им в спину:

— Куда? Трусы! Стоять! Всё отцу расскажу!

Я ухватил его за шиворот и потянул назад.

— Сиди, не рыпайся! Сейчас вывих вправлять будем! Готовься.

Троица вернулась минут через десять. За это время Непряда приняла ещё троих: занозы, синяки. Последняя женщина, в синем платке, что-то зашептала ей на ухо. Непряда улыбалась и одобрительно кивала головой.

— Ну-ну! А он чего? Ну так ты скажи ему, чтоб поласковее, не корова же.

Женщина покраснела как рак и отвернулась. Старушка при Зорюшке плюнула на пол.

— Не изба, а гнездо развратное! Зорька, а ну ухья заткни, бесстыдница. Всё Ваське расскажу.

Да, посмотреть бы, что за Вася такой. Троица выстроилась передо мной. Один держал в руках берёзовую оглоблю, второй отобрал у кого-то коромысло с ведром на конце, третий в обхват держал полено. Непряда обвела их взглядом и тяжело вздохнула, затем указала мне взглядом на чугунки.

— Ухват.

Блин, умная баба. Я потянулся, а Зорюшкина старуха тут как тут.

— Куда?! Куда? Всю избу мне опоганил, стервец.

Подскользнулась на вылитых мной щах и проехалась задом до стенки, свернула лавку на сторону. Страйк.

— Ох!

Я завладел ухватом, а Непряда цыкнула на старуху:

— Прасковея, хорош кувыркаться! Иди сюда, гляну поясницу твою!

Я скомандовал троим ухарям положить всё на пол. Положить. В итоге оглобля полетела к сеням, коромысло следом, а полено — в окно. Народ снаружи разбежался с истошным визгом. Старуха заголосила:

— Избу мне крушить!

Ну дураки, что поделаешь. Я ухватил тюбетеечника и усадил на лавку.

— Так сиди! А ты… — Я подвёл молодого. — К нему на колени.

Тот попятился и заплевался.

— Садись, говорю!

— Сам к его уду жмись, свинохват! Да чтоб я, сам Фрэнки Гундилович свет Гораздович…

Ну помог силком.

— Так и сиди!!! А ты, тюбетейка, заякорись и не елозь!

Дальше.

— Так, вы двое ко мне. Берите ухват.

— Мы тебе бабы, что ли?

Нет, сейчас точно начну мочить! Хотел уже, но Фрэнки, как его там, Гундилович, застонал.

— Мужики, ну… мужики! Помру же я…

Ухари нехотя взялись за ухват.

— Да куда, ёп! За концы беритесь.

Повреждённый смотрел как баран на новые ворота и елозил задом на коленях у подельника.

— Так, заводите ухват ему под мышку. А ты… — Я глянул на тюбетеечника построже. — Его держи, чтобы не соскочил. И сам с лавки не свались.

Непряда подошла поближе.

— Давай вниз и на себя. Сразу.

— Знаю.

Болезный снова расхлебянил ряху про худородного холопа. Я дал ему выговориться и дёрнул. Сустав бахнул, как из ружья, а следом… Короче, если в километре от избы на какой-нибудь опушке примостился волк и решил повыть на свою позорную судьбу, то он слетел бы в ужасе от дикого визга издалека.

— Колдун! Живодёр! Высмерта холопья!

И это вместо благодарности.

— Ну как? Не обоссался?

Непряда поискала глазами.

— Прасковея, дай-ка доктору чистую тряпку. Косынку делать.

Я в очередной раз подумал, что ослышался. Непряда подмигнула.

— Что рот раззявил? Делай до конца.

Я получил выстиранную тряпку, которая, по всей видимости, когда-то была не то юбкой, не то блузой. Сложил её и взглядом дал болезному понять, что надо наклониться. Его подельники зареготали, а болезный отпрянул.

— Куда на меня бабьи обноски надевать? Да я тебя!

Я придержал его здоровое плечо.

— Знаешь что? Иди в задницу! Задолбал!

Болезный округлил шары.

— В задницу? Зачем туда идтить?

— За шанежками! Пошёл с глаз долой!

Непряда выглянула в высаженное окно.

— Ну что там? Есть ещё кому что глянуть?

Никто не отважился, и она посмотрела на вправленного молодчика.

— А ты чего приехал? Вроде же уже приезжали за поборами?! Папашке своему передай, что если с овцы часто драть, то…

Молодчик закинул подбородок выше носа.

— Я здесь по делу… личному!

Непряда встала и упёрла руки в боки.

— Знаю я ваши дела! Девок по сеновалам портить, поля конями травить и пожары устраивать! Передай папашке своему, Гундиле: как бог свят, пусть сам лечится. Чем он там себя потчевал? Припарками ржаными? Вот пущай ими и пробавляется!

Молодчик присмирел. Сынок местного олигарха фигли. Непряда смягчилась.

— Ладно, идите уже. Мне с коллегой потолковать надо. — Она обернулась к занавеске. — А ты, Зорюшка, лежи, отдыхай. Успеется с работой. Прасковея, соседку позови. Пусть посидит с ней, пока ты к Ваське сбегаешь.

Молодчик и его боевички поплелись к выходу. Тюбетеечник задержался на выходе. Стоит, мнётся.

— А у тебя что? Горб вправить?

И тут он выдал на всю ивановскую. Сжал кулак, накрыл сверху ладонью, прям кунгфуист, и почтительно поклонился.

— Господин, колдун-знахарь. Вы… вы смогли…

Я помог:

— Что смог? Отоварить тебя?

Он не понял. Я вздохнул и махнул рукой.

— Ну говори, что тебе?

Тюбетейка бахнулся на колени и возопил:

— Возьмите меня к себе в ученики! Боевому ворожейству хочу обучиться…

Я огляделся по сторонам. Непряда протянула мне кувшин — ох как кстати.

— На, попей кваску. А ты… — Она ласково подопнула ухаря. — Вставай давай. Академия тебе здесь, что ли? Потом пообщаетесь. Иди своего хозяина догоняй!

Ухарь попятился и ушёл. Слава-то тебе, господи. Изба, такая нечаянная, показалась мне уже почти домом. Зорюшка за занавеской что-то тихо ворковала мальцу. Идиллия. Старуха Прасковея было снова раскрылилась, но Непряда её окоротила:

— А ты, Прасковея, что там у тебя? Страда? Васька надрывается? Так беги помогай. Соседку не забудь прислать!

Старуха замешкалась.

— Да иди-иди, не украдут твои хоромы.

Старуха собрала котомку с хавчиком, подпоясалась и пошла тыкать клюкой по грязюке. Я посмотрел на Непряду.

— Вы… вы кто вообще?

* * *

 

Непряда, она же Непряженко Антонина Аркадьевна, всю свою жизнь проработала медсестрой на скорой помощи в Тюмени.

— Ну рванули на вызов, а там частный сектор. Заплутали и въехали прямо сюда, в прошлую эпоху. Хах. Вот и не верь в сказки.

Я кивнул.

— А я пёхом шёл. Мы с женой на фолкерский фестиваль поехали, от Омска пятнадцать километров.

Антонина Аркадьевна перебила.

— Ты с Омска, что ли? Надо же, почти земляки. Фолкерский — это там всякие руны, костюмчики, бубны-гусли? Ну-ну, дальше.

Ну а что дальше? Представился, рассказал, что видел вспышку, потом познакомился с тремя ухарями, роды принял.

Антонина улыбалась.

— А у нас не вспышка. Вроде бы как радуга, пузырь такой большой. В него и въехали, а оказались уже здесь. Почитай девятый год людей врачуем.

Я обалдел.

— Сколько?! Так а выбраться отсюда как?!

Антонина Аркадьевна развела руками.

— Кто бы знал?! Я поначалу тоже кручинилась, а теперь ничего. Прижились. Я же с мужем здесь, с Николаем Петровичем, он на нашей скорой врачом был. И водитель с нами попал, потом в купеческую дружину подался. Может, уже и голову сложил. — Она похлопала меня по плечу. — Ну, здесь тебе вся жизнь — фолкерский фестиваль. Эх, ма.

Я не знал — плакать или смеяться. В натуре, Робинзон вне времени. И сколько теперь здесь сидеть? Жена… и отпустило враз. Да и хрен бы с ней!!!

— Антониа Аркадьевна, может в лес сходить? Где вспышка была.

— Сходим. Мы своё место тоже облазили, уж поверь. Завтра княжну посмотрим и к твоему лесу выберемся. Стемнеет скоро, а в лесу ноги переломаешь, да и медведи озоруют.

Она как мысли читала.

— Олег, ты думаешь, здесь везде так? Это же Вонищще, под стать названию. Поехали с нами в наш терем. Мы далековато живём, конечно, но ничего, дотемна одолеем.

— Куда ехать-то?

Аркадьевна усмехнулась.

— В Княжий бор. В баньку сходишь, отдохнёшь, в себя придёшь. А там уже и решим, что делать.

Народ в деревне присмирел. А вокруг… мама дорогая. В соседнем дворе костлявый бродяга подмолаживал свою жинку по шее. Та верещала, прикрывалась локтем, но успевала постреливать глазами по сторонам. Я уже повернул к калитке, но Антонина придержала меня.

— Это Никодимка. Дома давно не был, вот для прилику и лупит. Потом ещё и сыновей выпорет по ранжиру. Порядки у них такие.

Из объяснений Антонины получалось, что угодил я куда-то в позднее Средневековье. Местной вотчиной заправлял некий Гундило. Отменный беспредельщик и невежа, однако лекаря в лице Непряды «ошенна» уважал. Над ним стоял Князь, как сказала Антонина – «свой человек».

Неожиданно она достала из кармана курительную трубку, следом пошарила в другом кармане и вывернула его наизнанку.

— Кончился табачок.

Я не смог удержать брови от поползновения на лоб.

— Погодите. А табак-то откуда?

Она прищурилась.

— С нами прибыл.

— В смысле?

— В прямом. Я в скорой рассаду везла. Думала, после смены на огородик заеду, высажу. Ну и высадила.

Глянула на меня и усмехнулась.

— Всё, что ни есть, — всё к лучшему.

За поскотиной в конце деревушки, в стороне от дороги, стояла бричка. Мужик на облучке заметил нас, приподнялся и махнул. Антонина Аркадьевна махнула в ответ, а у самой брички хлопнула меня по плечу и пояснила в ответ на недоумённый взгляд мужика:

— Коллега наш. Попаданец в мир фэнтези.

Мужик посмотрел на мою джинсовку, на загаженные кроссовки и протянул руку.

— Ну здрав будь. Николай Петрович.

Я представился в ответ. Николай Петрович быстренько обсудил с Антониной Аркадьевной насущные дела и спросил у меня:

— Что там в стране-то у нас делается?

Я забрался в бричку и пристроился сзади. Ну что рассказать людям? Начал с того, что теперь интернет по всей стране, цифровизация, ещё выборы президента совсем недавно были. А так всё более или менее. Жить можно.

— Ну интернет и при нас был. И что ты там говоришь, пациенты сами себе диагнозы по картинкам ставят?

Я улыбнулся.

— Ну да. Гугл — первый доктор. Ко мне уже со своим диагнозом приходят. И попробуй не согласись.

Аркадьевна покачала головой и полезла к мужу за табачком. Тот протянул шитый кисет. Я с любопытством наблюдал, как она чиркает кресалом и раздувает огонёк. Наловчилась баба, ничего не скажешь.

Потянуло дымком, и я потянулся пыхнуть. Николай обернулся.

— А ты сам-то кем был, Олег?

Я поёрзал, устраиваясь поудобнее. Под задницу лез сучок, ноги дрыгало на ухабах.

— Хирургом.

Николай кивнул.

— Это дело. Я-то по терапии больше. Рану зашить, гнойник вскрыть — справляемся. Только вот для полостных у нас с инструментарием напряг. Что-то со скорой осталось.

Непряда вскинулась.

— А чего? Давай сводим Олега к Могутке Ковалю. Он блоху подковать сможет, неужто зажим какой не сообразит? Ножницы-то мне сделал. — Она посмотрела на меня. — Нарисовать сможешь, что нужно?

Я мысленно прикинул. Скальпели, зажимы, иглодержатели… Это же целая гора. А ещё анестезиолог нужен, стерилизация, операционная какая-никакая, приборы. Романтики, мечтатели, блин. Ещё бы наркоз кувалдой предложили, фирменный от Могутки Коваля.

Только собрался высказать сомнения, так Аркадьевна дальше по своему репертуару:

— Ты и не представляешь, Олег, как здесь народ страдает. Аппендицит — и на погост волокут. Я уж не говорю про что посложнее. С тобой мы здесь развернёмся. Клятву Гиппократа в любую эпоху соблюдать надо.

Я промолчал, и она восприняла это как согласие.

— Вот и ладушки. Ты ляг, покемарь, если хочешь.

Николай вынул из кармана посконных штанов деревянную фляжку и передал мне.

— Ну, отхлебни малость. Только не всё.

Я выдернул пробку и принюхался.

— Ого. Коньяк, что ли?

Николай довольно кивнул.

— Самогон на травах. А то они здесь только брагой потчуются да кислющим молоком. Дикари.

Аркадьевна с укоризной улыбнулась.

— Коля…

Я пригубил. Ух, хороша самогоночка. В животе пригрело, и я устроился поудобнее. Пожевать бы ещё чего, но до места спросить постеснялся. Там, поди, накормят.

Аркадьевна высыпала пепел из трубки, обстучала.

— Коль, поспешай. Завтра с утра к княжне нашей. Выспаться хочется. Объезжай канавки-то! Опять придётся Гремука просить колёса переладить.

Я улыбнулся с закрытыми глазами. Во все эпохи бабы одинаковы.

— Здесь два года назад война была. Местный князь бунтовщиков усмирял. Вот тогда работёнки было, господи.

Я вспомнил парня из леса. Зубарь, кажется? Хотел спросить, что здесь за разбойники и кого я вообще отвязал от дерева, но отложил. Бог с ними. Было и было.

К терему подъезжали уже под вечер. Я выхрустел позвоночник, потянулся и присвистнул. Трёхэтажные хоромы на манер коттеджа. После Вонищща с его покосившимися халупами — мама не горюй. Широкое крыльцо, резные столбы, стеклёные окна рядами.

— Это всё ваше?

Антонина Аркадьевна кивнула и приобняла мужа.

— Да, Коленька сам проект рисовал. А строили всем миром. Потом и князь свой терем перестроил, а то наш немного покруче вышел.

Она обронила так, словно невзначай:

— Удобства в доме, а в саду бассейн и банька.

— А в гараже феррари?

Чета Непряженко рассмеялась.

— А вот сводим тебя в нашу конюшню, глянешь. — Николай Петрович похлопал рыдван, на котором мы приехали. — Это так, по местным дорогам. А в люди… В общем, сам всё увидишь!

Аркадьевна горделиво поджала губы.

— Да уж, обжились. Здесь врач — человечище.

Я совсем обалдел, когда к нам из терема выбежали две девицы и приняли сумку, защебетали, затараторили. Под руки повели Аркадьевну внутрь.

— А сегодня с дальних полей управляющий приехал. Сена нагребли целую гору. А со двора скотник прибегал, ваша Селёдка опрасталась. Жеребёночек!

Николай Петрович махнул рукой, мол, бабьи дела, и приобнял меня за плечо.

— Ну пошли в дом. Олег, а ты холецистэктомию можешь? У княжны приступы повторяются: справа под рёбрами болит, после жирного хуже, бывает рвота, а жрёт как не в себя. Желтеть вчера начала. Сама мучается и народ в округе мучает. Страшное дело.

Я вздохнул.

— Могу. Обследовать только надо… Ну и инструменты.

Я ещё раз глянул на хоромы, на Аркадьевну, а девки-то какие при ней приглядные… Эх, где наша не пропадала, была не была.

— Ну, знакомь меня с вашим Могуткой тогда. Надо будет подготовиться.

Николай Петрович залихватски хлопнул меня по спине.

— Вот и ладушки. Ну что, ужин приказать или в баньку?

Мда, съездил на фестиваль пивка попить. И что? Снова сверхурочные, так ещё и скальпель сам себе спроектируй. А дышится легко-то как. Интересно, а картошку Антонина Аркадьевна в саженцах не везла? Я бы от жареной-то не отказался. И упорно не мог подавить в себе мысль о том, что знахарка Непряда, средневековый врач на прокачках, ещё и пенициллин на пеньках выращивает. Я зевнул с устатку и пошёл к терему. Ладно, пожуём — увидим.