Я всегда был яростным противником этой бойни. Разумеется, не мог говорить об этом вслух или предпринимать радикальные действия, чтобы навредить узурпаторам, как те герои, что проживают свои последние дни в подвалах тайной полиции. Один знакомый моего друга вообще заложил бомбу и взорвал целый пивной зал, желая устранить первопричину конфликта. У него не получилось, и теперь беднягу пытают, требуя назвать сообщников. Таким истинным борцом со злом я хотел стать в душе, но оказался слишком труслив для этого.

Всё, что я мог себе позволить, - это пассивно не помогать этим преступлениям. Старался не замечать лозунгов, отводить глаза от патрулей, делать свою работу молча.

Я трудился в городской администрации, на скромной должности инженера. Но в один день все изменилось. Сегодня к нам в контору пришли странные люди. Они назвали себя представителями партии, собирающими средства на нужды фронта, но и дураку было понятно, что они из тайной полиции. Хмурые лица, холодные взгляды, тихие, но не терпящие возражений голоса. Они ходили от стола к столу и собирали со всех сотрудников деньги на помощь солдатам.

Конечно, все пожертвовали. А что оставалось? Отказ означал бы смерть на месте или мучительный конец через несколько дней в сыром подвале. Я тоже не нашел в себе смелости и, дрожащей рукой, напрямую деньгами поддержал эту кровавую мясорубку, которую так презираю. Не говоря уже о том, что это была треть от моего скудного месячного дохода.

Это было ужасное, липкое чувство. Я еще никогда так себя не ненавидел. Я предал все свои принципы. Глядя на свою подпись в журнале сборов, я понял: это чувство очень похоже на то, будто я только что продал душу.

Потом эти люди «из партии» приходили еще дважды. Я вновь и вновь совершал это ужасное, тихое преступление против себя и всего человечества. Каждый раз, отдавая деньги, я чувствовал, как отщипывается кусок моей совести. Священники говорят, что на свете нет греха ужаснее чем продажи души. Мне удалось развеять это заблуждение. Я продал душу три раза. Ровно за 150 рейхсмарок.

Я начал задумываться о том, какой прекрасный мир был бы, если бы я вообще не родился. Или умер бы за мгновение до того, как первые 50 рейхсмарок пошли на столь ужасное дело. Каждая сводка с фронта теперь отдавалась в голове эхом моих собственных монет, падающих на стол.

Но вскоре я понял: нет смысла думать об этом. Прошлое не изменить. Я могу влиять лишь на будущее. Но, к сожалению, я не смог перебороть свою трусость и пойти на реальные радикальные действия, которые хоть что-то могут изменить. Но кое-что одно я все же сделать смогу. Избавить мир от ужасного человека, что отдал 150 рейхсмарок на бессмысленную бойню. Только так, убив этого жалкого труса, я смогу искупить свой грех.

Утром понедельника я проснулся и пошел вдоль реки на работу, как делал уже два года. Серый туман стелился над водой, прохладный ветерок ласкал лицо. Разве есть более подходящее время для смерти? Я остановился и взглянул в черные, маслянистые воды Эльбы. Они манили меня, обещая смыть всю грязь и позор. Перемахнув через холодное железное заграждение, я закрыл глаза и сделал решительный шаг вперед. Навстречу искуплению.

 

Не успел я опомниться как снова стоял у берега Эльбы. Будто ничего и не произошло. Холодный ветер пронизывал до костей, но как бы я ни пытался закутаться в плащ, это не спасало.

Вдалеке на юге из-за густого тумана пробился мутный свет фонаря. Вслед за ним из утренней дымки выплыл паром. Странный. Я не видел таких раньше, хоть каждый день и прогуливался по берегу Эльбы по пути на работу и домой. Обычно это были шумные грузовые баржи или военные катера, но этот силуэт казался вырезанным из самой ночи.

Я думал, как и любое другое судно, оно безразлично проплывет мимо меня. Но каким было мое удивление, когда паром остановился прямо у причала, где стоял я. Скрипнули старые кнехты, тяжелый канат с глухим стуком упал на доски. Я обернулся. Может судно причалило ради кого-то за моей спиной? Но нет. Город был мертв. Улицы пустовали. Наверное, все попрятались в подвалы, спасаясь от британских бомбардировщиков. Лишь я один стоял здесь, на стыке темной воды и холодного камня.

С палубы донесся тихий скрип дерева и тяжелые, шаркающие шаги. Туман расступился, и на сходни ступил он. Его лицо скрывала тень опущенной суконной кепки, но я кожей чувствовал на себе его тяжелый, пронзительный взгляд. Воздух вокруг него стал еще холоднее, а запах речной тины смешался с едким дымом. Он остановился в шаге от меня, и показалось, что время вокруг замерло.

Паромщик сошел на причал и протянул мне руку.

- Пойдемте же. - Голос его звучал тихо и обыденно, но так ясно, будто он говорил прямо у меня в голове.

- Куда? - мой голос дрогнул, выдавая страх.

- Ну а куда ведет дорога человека, продавшего душу? - он усмехнулся, и в свете фонаря блеснул золотой зуб. - Вниз по реке, против течения на юг. В ад.

- Но я не хочу в ад! - отшатнулся я, инстинктивно прижимая к груди полы плаща.

- Никто не хочет. - Паромщик спокойно опустил руку и улыбнулся. - Но есть один способ. Игра, что я предлагаю каждому умнику вроде тебя. На день ты вернешься в мир живых и сыграешь роль демона контрактов. Если успеешь забрать три души - место в раю тебе заказано. Спасение твоей души ценой трех других. Как по мне, честное предложение.

Он снова протянул руку. На ней была грубая рабочая перчатка с обрезанными кончиками пальцев, из-под которых выглядывала бледная, почти синюшная кожа.

- Согласен?

Где-то вдалеке, над крышами спящего города, протяжно завыла сирена воздушной тревоги, но здесь, у причала, звук казался приглушенным. Я сделал глубокий вдох, глотая сырой туман, и посмотрел в его скрытые тенью глаза.

- Согласен.

Я пожал его руку и тут же ощутил ужасный, пронизывающий холод. Он шел от его ладони прямо в мое сердце, останавливая последние, еще живые удары.

 

Стоило нам только расцепить руки как вокруг раскинулось совсем незнакомом месте.

В варшавском гетто на грязной брусчатке лежал человек. Никто к нему не подходил. В общей суматохе, криках и панике даже немецким патрульным не было до него дела - они просто перешагивали через него, как через бездушную кучу тряпья.

Не успел я к нему подойти, как его костлявая рука судорожно вцепилась мне в штанину.

- Еды... - из последних сил, с хрипом выдавил он.

Лицо мужчины было неестественно бледным и осунувшимся. Под грязной, покрытой струпьями кожей крайне четко проступали скулы и глубокие впадины глазниц. Меня замутило. Если бы я был жив и утром съел яичницу, она бы тотчас попросилась наружу. Но, к счастью или к несчастью, никакого физического дискомфорта в желудке я не испытал - его больше не существовало.

Меня внезапно озарило: я здесь не просто так. Необходимо выполнить задание паромщика.

- Да, у меня есть еда, - тихо произнес я, наклоняясь к самому его уху. - Но что ты готов дать за нее?

Его глаза, лишенные всякой надежды, слабо сфокусировались на мне.

- У меня... ничего нет. Солдаты все отобрали.

- Но у вас наверняка есть то, что никто не мог отобрать. Да. Я говорю о вашей душе.

Я выпрямился и, словно фокусник, достал из-за спины серебристый поднос. На нем лежала утка по-руански. Только что из парижского ресторана, перенесенная через 1592 километров из 1938 года. Грудку нарезали, а тушку поместили в специальный серебряный пресс, чтобы получить тот самый насыщенный соус из эссенции костей и коньяка. Густой, пьянящий аромат мяса, специй и алкоголя ударил в воздух, на мгновение перебив запах гнили и пыли.

У мужчины задрожали губы. Густая слюна потекла из пересохшего рта и каплями упала на серый асфальт. Он жадно втянул носом этот немыслимый запах, и в его затуманенных глазах на мгновение вспыхнул дикий, животный огонь. Но тут же он посмотрел на меня, и этот огонь погас, сменившись ужасающим пониманием. Он понял, кто я. И понял цену.

Дрожащей рукой он потянулся не к еде, а к своему обветшалому, рваному плащу. Он медленно откинул тяжелую грязную ткань. Под ней, свернувшись калачиком, лежал ребенок лет пяти. Кожа мальчика была сильно обтянута, очерчивая каждую косточку. Он не ел неделю, а может, и больше. Мужчина морил себя голодом, чтобы кормить ребенка, но теперь его собственное тело сдавалось.

Он не стал есть сам. Вместо этого он ослабевшей рукой придвинул поднос с уткой ближе к мальчику, а сам, покрепче обняв его, прижался к ребенку щекой, чтобы передать ему последние, ничтожные остатки своего тепла. Его глаза смотрели на меня с тихой мольбой и прощанием. Сделка состоялась.

Из его полуоткрытого рта вырвалось не дыхание, а тусклый, дрожащий дымок. Он скользнул по моим пальцам, обжигая их ледяным холодом, и втянулся в мою ладонь. Тело мужчины тяжело обмякло, но руки так и остались сомкнуты вокруг ребенка, который теперь жадно, грязными пальцами, тянулся к волшебной еде.

Как я только мог забрать душу у такого человека? У того, кто пожертвовал собой ради чужого, незнакомого ребенка. Вот что значит быть демоном. Я ужасен. Я монстр, взимающий душу за кусок мяса. Внутри меня разрасталась черная, бездонная пропасть вины, но я сжал кулаки. Я заглушил в себе жалость и совесть. Только так, собрав три души, я смогу поплыть по течению Эльбы, на север, к звездам. Только там, на веки вечные, я смогу обрести покой.

 

Отвернувшись от мужчины, передо мной предстала облупленная стена в каком-то подвале. Света не было. Только мое сверхъестественное зрение позволяло оглядеться вокруг, выхватывая из кромешной тьмы контуры сырых, покрытых плесенью стен. В крохотной комнатке без окон, запертый за тяжелой железной дверью, сидел измазанный кровью и грязью мужчина. Он забился в самый темный угол, обхватив колени и мелко дрожа. У двери стояла ржавая миска с омерзительной на запах, забродившей похлебкой. Воздух в подвале был тяжелым, пропитанным медным душком крови, сыростью и человеческим страхом.

Я шагнул из тени, стараясь, чтобы мои шаги не издавали звука.

- Ты слышал меня? - мой голос прозвучал мягко, почти ласково, эхом отразившись от влажного камня.

Мужчина встрепенулся, как загнанный зверь.

- Я все сказал! - хрипло крикнул он, пытаясь подняться, но тут же осекся, схватившись за сломанные ребра. - Ни слова больше не добьетесь...

Он замолчал, бессмысленно таращась в пустоту. Увидев, что кроме него в камере никого нет, а голос звучит прямо у него в голове, он обмяк и сполз на пол.

- Видимо, я уже схожу с ума... - прошептал он, закрывая лицо грязными, дрожащими руками.

- Нет. Ты не бредишь, - отозвался я, присаживаясь на корточки перед ним.

Он разжал пальцы. Из-под запекшихся век на меня смотрел мутный, но цепкий взгляд.

- Кто здесь? - выдохнул он. - Это ты... мой ангел-хранитель?

Я усмехнулся про себя, чувствуя, как глубоко внутри шевелится моя истинная, рогатая сущность.

- Можно сказать и так, - мягко подметил я, стараясь не выдать себя ни запахом серы, ни могильным холодом.

В его глазах вспыхнула слабая, жалкая надежда.

- Ты спасешь меня? Вытащишь отсюда?

- Конечно. Я сделаю все, что в моих силах. Но... за цену. Твою душу.

Надежда в его глазах погасла, сменившись холодной ясностью. Он всмотрелся в мое лицо, пытаясь разглядеть фальшь.

- Ты не ангел...

- Боюсь, что сейчас ты можешь рассчитывать только на мою помощь, - парировал я, и в моем голосе впервые прорезались металлические, демонические нотки.

Он тяжело, со свистом вдохнул, и в груди у него что-то болезненно хрустнуло.

- Ладно.

- Согласен? - переспросил я, уже готовый почувствовать сладкий вкус сделки.

- Да.

- Так чего же мы ждем?

Партизан горько усмехнулся, сплюнув кровавую слюну на каменный пол.

- Эти подонки там, за дверью, уже наверняка решили все по мне. Я слышал, как они точили ножи.

И тут меня осенило. Я вгляделся в его ауру, увидел следы порохового дыма и озона.

- Ты партизан... И что же ты сделал?

- Прихлопнул их офицера, - коротко бросил он.

- Да уж... Тебе недолго осталось. После такого они будут пытать тебя неделями.

- Зато я сделал то, что должен был.

Я нахмурился.

- Но ты ведь мог просто жить. Залечь на дно, привлекать к себе как можно меньше внимания.

- Честь не позволила, - он поднял на меня взгляд, и в этом взгляде не было страха. Только сталь. - Я должен был что-то сделать, чтобы прекратить этот ад. И я это сделал. И горжусь этим. О господи... - он закашлялся, но тут же осекся, превозмогая боль. - Даже если вернуть меня туда, назад, на мостовую, где заглохла машина этого мерзавца... Я бы вновь выхватил пистолет и всадил три пули в эту свиную тушу.

Его слова ударили меня сильнее, чем что-либо. Я вспомнил свой собственный выбор, сделанный недавно.

- Хорошо, - тихо произнес я. - Когда-то, будучи на твоем месте, я не нашел в себе смелости исполнить свой долг. Я... струсил. Но, может быть, сейчас, освободив тебя отсюда, я смогу искупить свою вину.

Партизан слабо махнул рукой, отмахиваясь от моих слов.

- Не смеши. И дураку понятно, что здесь, в этих застенках, я встречу свою смерть. Твое спасение мне не нужно. От тебя я могу просить только об одном. Пусть это будет быстро. И безболезненно.

Я опешил.

- Ты не хочешь освободиться? Я могу перенести тебя в любой край...

- Хватит с меня уже, - перебил он, его голос становился все тише, уходя в себя. - Я устал. Я хочу только одного. Покоя... Давай, делай уже свое дело! Не медли!

Я опустился перед ним на одно колено. Я сделал это не ради игры паромщика, а из уважения. Я протянул руку и коснулся его плеча.

Мужчина зажмурился. На его измученном лице разгладилась маска боли. Мгновение - и он будто просто уснул, склонив голову на грудь. Его сердце остановилось.

Рука, ранее до боли зажатая в кулак, ослабела. Разжимая мертвые пальцы, я увидел, что из них выкатился потрепанный, потемневший значок «Союз красных фронтовиков».

Это и была его душа. Чистая, твердая и тяжелая, как этот кусок металла.

Я бережно взял значок. Он обжигал мою ладонь, но я не отдернул руки. В моей отвратительной коллекции стало на один экземпляр больше. И, пожалуй, это был самый ценный экспонат.

 

Я встал и легким движение руки открыл дверь камеры. Свежий воздух окатил лицо. Я шагнул вперед на брусчатку городской площади, в тени Эйфелевой башни. За спиной со звоном захлопнулась стеклянная дверца уличного кафе.

За одним из многочисленных столиком сидела девушка. Золотистые локоны развевались на холодном ветру.

- Не ангел ли передо мной? - тихо спросила она, не отрывая взгляда от напитка.

На столике, украшенном ажурной кружевной скатертью, стояла нетронутая чашка кофе и лежал тяжелый армейский револьвер.

- Конечно же нет. Дьявол не иначе. Я ужасный человек. Ты бы обзавидовался, - горько усмехнулась она, наконец подняв на меня глаза. В них не было ни капли безумия, только так знакомая бездонная, черная тоска. - Оглянись вокруг. Я также частично виновата в этом. Обменяла свою душу на жалкие месяцы моей жизни.

- О чем ты? - меня охватил липкий, непонятный страх.

Я уже слышал эту фразу. Только не из чьих-то уст, а от своего собственного внутреннего голоса. В тот самый день, когда, не выдержав тяжести выбора, я предал собственные принципы ради краткосрочного выживания.

Мари нервно провела пальцами по золотистому ободку чашки.

- Три дня назад солдаты пришли в мой дом. Они искали тех, кого называют «нежелательными элементами». Я еще никогда так не пугалась. Будто все мое тело дрожало от ужаса, а сердце пыталось пробить ребра. Я понимала: стоит мне что-то не то сказать или двинуться, как они убьют меня. - Она сделала глоток остывшего кофе, ее пальцы побелели. - Я сказала, что на чердаке прячется семейная пара. Сказала, что они угрожали мне, чтобы я молчала. Солдаты вытащили их с чердака, выволокли на улицу и застрелили. Один из них, тот, что в фуражке, похлопал меня по плечу и на ломаном французском сказал, что теперь меня не побеспокоят.

Она замолчала, глядя на темную жижу в своей чашке, словно видела в ней отражение тех событий.

- Это ужасно, - прошептала я, чувствуя, как в груди разгорается чужая боль.

- Нет. Это еще не ужасно, - ее голос стал твердым, как лезвие. - Самое отвратительное то, что я сама приютила эту семейную пару. Они прятались в сточной канаве у моего дома. И мне стало их жалко. Я пустила их внутрь. А потом... потом я убила их. Своим языком. Своим страхом.

Мари резко поднялась. Стул с грохотом отлетел назад, привлекая взгляды редких прохожих.

- Что может быть лучше, чем умереть здесь. Тем более, кофе я уже допила.

Мари взвела курок револьвера. Прозвучал сухой металлический щелчок. Она прижала холодный ствол к виску.

- Нет! Что ты делаешь? - я шагнул вперед, инстинктивно вытянув руку, хотя знал, что бессилен изменить физический мир без контракта.

- Ха! А я думала, что вы, демоны, только и хотите, что наших страданий, - она криво улыбнулась, и в этой улыбке было столько света, что мне, падшему, стало нестерпимо больно смотреть на нее. Она была чище любого ангела, просто потому что знала цену греху.

- Я не такой, - хрипло выдохнул я.

- Я наложу на себя руки. Такой, как я, нет места на небесах, - ее палец начал давить на спусковой крючок. - Так или иначе, ты все равно заберешь мою душу. Все в выигрыше.

Грохнул выстрел.

Золотистые локоны упали на кружевную скатерть. Тело девушки безжизненно сползло на пол, но я уже не смотрел на него. Над местом, где только что билось ее разорванное виной сердце, парила не камень и не металл. Там висела ослепительно-чистая, слепящая слеза, сотканная из раскаяния и боли.

Я медленно впитал ее в свою ладонь. Она вошла в меня раскаленным железом, выжигая остатки моей истерзанной души.

Мари убила себя, в наказание за собственную трусость. А я убил себя, потому что струсил.

В моих руках лежала завершенная коллекция из трех душ. И я понял, что взойду на мистический паром и поплыву на север не для того, чтобы упокоиться. А чтобы однажды научиться смотреть в глаза тем, кого я забрал.

 

И вот я снова здесь, у устья реки Эльбы. Я безучастно шатался по портовой мостовой, из последних сил перебирая ноги. Мои грешные сутки на этой земле после смерти подходили к концу. Мое тело становилось все более неуправляемым, призрачным. Больше я не чувствовал запаха водорослей, соли и йода. Я хватал ртом воздух, но все тщетно. Чувства покидали меня. Я пошатнулся на прибрежном ветру, и ухватился за железную изгородь. По всем законам физики она должна была обжечь меня холодом, но я ничего не почувствовал. Ни температуры, ни шершавой поверхности бесчисленных слоев черной краски. Звук портового прибоя и пение птиц угасали с каждой секундой.

Утренний туман над рекой рассеялся, и из него выплыл он. Тот самый паром, что встретил меня после смерти. Он остановился у причала, и паромщик сошел на землю. Он был одет как и в тот самый день, когда я убил себя. Шерстяной свитер грубой вязки, жилет с металлическими пуговицами, тельняшка и брезентовые штаны. Он приспустил козырек черной суконной кепки, как бы закрываясь от утреннего солнца. Паромщик тяжело ступил по деревянным сходням. Его грубые башмаки не издали ни звука, но я почувствовал глухую дрожь земли. Он подошел вплотную - от него пахло табаком, сыростью и смертью. Паромщик посмотрел на мои бесчувственные пальцы, мертвой хваткой сжимающие ограду, а затем заглянул прямо в глаза. В его взгляде не было ни осуждения, ни жалости - только спокойное. Он сплюнул в темную воду и хрипло произнес:

- Ты собрал души и готов отправиться в рай. Разве тебе настолько не по нраву мой паром? Пора на борт.

Я медленно разжал пальцы. На ладони пульсировали три тусклых, холодных искры. Они едва слышно шептали знакомыми голосами. Вина давила меня. Я поднял взгляд на паромщика, и тихо сказал:

- Нет! Я не достоин рая. Его заслуживают те люди, души которых я отнял. Пусть они отправятся на север вместо меня.

Паромщик не удивился. Он лишь медленно достал из кармана брезентовых штанов помятую папиросу, чиркнул спичкой о подошву и выпустил клуб сизого дыма в утреннее небо.

- Ты собирал их души, чтобы обеспечить себе билет в рай. А сейчас так просто от него отказаться?

- Именно так.

Паромщик затянулся, и уголек на конце папиросы вспыхнул неестественно ярко, словно маленький адский костер. Он стряхнул пепел в воду.

- Так тому и быть.

Три души вырвались из моих рук бесцветными огоньками и улетели на север, где и скрылись за горизонтом, напоследок сверкнув тремя огнями далеких звезд. Паромщик улыбнулся, обнажив желтые зубы, и пригласительным жестом, словно здороваясь с давним знакомым, подозвал меня.

Я вступил на судно. Скрипнули старые доски настила. Все земные чувства навсегда покинули меня. В этот самый миг я окончательно умер. Гребные винты завертелись. Темные воды Эльбы пошли волнами. Паром тронулся, и направился против течения на юг. В ад.