Синоптики в очередной раз доказали свою никчёмность: вместо обещанного «безоблачного летнего дня» на нас обрушился ливень с грозой. Предупреди они заранее, как им и полагается, мы бы наверняка перенесли наш дворовый матч на другой день. Но давать заднюю было поздно. Парни из соседнего района живо окрестили бы нас трусами, сахарками, а то и чем похуже. Эта угроза имела над нами поистине магическую власть, так что, стиснув зубы, мы вышли на поле, которое отличалось от болота разве что островками пожухлой травы.

Промокнув до нитки, мы бились как могли. Наш горе-капитан, юркий коротышка Андрюха, носился по полю как заведённый, яростно месил грязь бутсами и срывал голос на Миху с Саней, но противник вёл в счёте с первых же минут. Я до сих пор уверен, что дело было исключительно в возрасте, а не в мастерстве, однако никто из нас не хотел признавать, что наглые старшаки раскатывают нас просто как малолеток. Стоило мне заикнуться об этом, Андрюха тут же осадил меня, огрызаясь, что это всё «гнилые отмазки».

За пять минут до свистка мы взяли тайм-аут. Сбились в тесный кружок на краю поляны — насквозь промокшие, перемазанные грязью. По тому, как Андрюха допил воду и в сердцах швырнул смятую пластиковую бутылку себе под ноги, я понял: сейчас будет головомойка. Для него этот проигрыш был личной трагедией. Он вскинул на меня по-волчьи злой взгляд тёмных глаз (я был каланчой, на целую голову выше него) и заорал, что в такой важный день я вдруг решил поработать «дыркой».

Но у меня, как у вратаря, которому каждые пару минут приходилось спасать углы ворот от очередного грязного снаряда, имелось своё мнение на этот счёт, и я не стал молчать. Я сказал чистую правду: играй они в защите хоть немного получше, мне не пришлось бы столько летать по штрафной. Да если бы не я, счёт сейчас был бы не 6:5, а 26:5!

Однако Андрюха был слишком взвинчен, чтобы прислушиваться к голосу разума. Мы сцепились так, что едва не перешли на кулаки прямо посреди поля — на радость чужой команде. Благо, нас разняли, и он тут же переключился на Миху, Касатика и Борю. Им влетело ничуть не меньше, и, больше не чувствовуя себя обделённым, я наконец немного остыл.

После того как нам напомнили, что наше время на тайм-аут истекает, наш капитан пообещал нам: если мы сегодня не вытащим этот матч, он больше никогда не выйдет с нами на поле. Угроза была страшной, по крайней мере, я добросовестно сделал вид, что боюсь этого больше всего на свете. Рявкнув командную кричалку и отбив друг другу пять, мы вернулись на поле.

Подошёл решающий этап всей игры.

На бровке дожидался своего часа главный трофей — ящик кока-колы. Его стерегли Васёк и ещё пара малолеток, пришедших поглазеть на матч. По правде говоря, желающих посмаковать наш позор собралось бы куда больше, не распугай их ливень. Хотя кто знает: присутствующие сказочники завтра навыдумывают столько небылиц, что, пожалуй, лучше бы тут стояла толпа свидетелей, способная хоть немного приземлить их фантазию.

Свисток. Игра возобновилась.

Поначалу во мне даже затеплилась надежда, что заветная газировка уедет с нами — парни наконец-то заиграли как команда. Даже Миха, обычно смахивавший на поле на медведя, вдруг выдал сумасшедший финт, накрутив соперника, и вырезал идеальный пас нашему нападающему. Андрюха рванул к чужим воротам. Момент был прекрасен: наш кэп оказался один на один с голкипером. Дело за малым — просто катнуть мяч в дальний угол.

И тут Андрюха поскользнулся на раскисшей жиже и смачно пропахал носом грязь. Защитник соперника тут же перехватил мяч и длинным забросом отправил его вперёд, на своего форварда.

У меня всё оборвалось внутри. Теперь исход матча повис на мне. Пропусти я сейчас — и о кока-коле можно не мечтать. А следом за поражением придёт и унижение.

Я сжался в пружину, готовый лечь костьми, но вытащить этот проклятый мяч. Ноги загудели в предвкушении прыжка. Окружающий мир испарился: исчезла ехидная ухмылка бегущего на меня нападающего, растворилась коробка с колой, заглох истошно вопящий Андрюха. Во всей вселенной остались только двое: я и мяч. И я просто обязан был поймать его.

Я бросился влево — я был абсолютно уверен, что этот негодяй, подобравшийся к самым воротам, пробьёт именно туда. Прежде чем я понял, что произошло, я поймал руками воздух и упал лицом в грязь. А потом мои уши резанул торжествующий вопль старшаков из соседнего района.

Оглянувшись через плечо, я увидел, что мяч преспокойно лежал в сетке ворот, такой же чёрный от налипшей грязи, как и моё собственное лицо.

 

— Не знаю, как вы, пацаны, а я отлично провёл время! — вдруг выдал заметно повеселевший Миха и нацепил солнцезащитные очки, хотя из-за плотных туч солнцем на улице даже не пахло.

Андрюха убивался из-за нашего поражения больше всех, но и его немного отпустило к тому моменту, как мы доплелись до гаражей в нашем спальнике. И слава богу, потому что его нытьё уже сидело у всех в печёнках. «Боря зажал пас», «Миха — единоличник», «Касатик — косяпор», «Тоха играет, только когда на него девчонки смотрят» и, разумеется, «Колян пропустил семь мячей». Один Андрюха у нас — вылитый Криштиану Роналду, непонятно как затесавшийся в эту дворовую лигу.

Чеканя грязный мяч, Миха попрощался и двинул к дому. Мяч-то был его. Остальные тоже потихоньку рассосались. Андрюха ещё с минуту постоял, глубокомысленно изучая матерную надпись на стене гаража, а потом вздохнул:

— Я иногда перегибаю палку, сам знаю. Забываю, что мы просто гоняем мяч во дворе. Спасибо, что терпите меня в своей банде, — другие бы уже давно послали куда подальше... Ладно, я тоже отчаливаю. Бывай, Колян.

Я всё-таки спросил, всерьёз ли он собирался навсегда завязать с нами играть. Он тут же отмахнулся: мол, психанул сгоряча, забей и не бери в голову. И с этими словами окончательно «отчалил».

В кармане шорт завибрировал телефон.

Разблокировать экран удалось только с пятой попытки — дурацкий пластырь на большом пальце этому никак не способствовал. Пришло сообщение от мамы: «Ты где». И всё. Никаких знаков вопроса.

Кто-то другой вряд ли бы напрягся из-за такой лаконичности; вообще-то, большинство нормальных людей такими короткими сообщениями и общаются. Но я-то знал свою маму. Истинный филолог и воин, грудью стоящий на страже «великого и могучего», она даже в мессенджерах маниакально расставляла все запятые и блюла орфографию. Я частенько видел плашку «Изменено» над её репликами: стоило ей заметить случайную опечатку уже после отправки, как она тут же лезла её исправлять. Да, мама была настоящим граммар-наци. Она и мне не давала спуску: если, заглянув в экран через моё костлявое плечо, она не дай бог обнаруживала там какое-нибудь «пАгнали» вместо «пОгнали», лекция была мне обеспечена.

Отсутствие вопросительного знака могло значить лишь одно: либо стряслось нечто из ряда вон выходящее, и ей банально не до пунктуации, либо... Об этом «либо» мне не хотелось даже думать.

Я набрал её номер. С каждым долгим гудком сердце колотилось всё быстрее.

— Ты где.

Это не был вопрос. По голосу это прозвучало как сухой факт, вроде «Ты в магазине» или «Ты дома».

— Всё норм? — спросил я, чувствуя, как внутри нарастает тревога.

— Ты где.

— Я уже близко. Только с пацанами попрощался. Минут через пять буду.

— Хорошо. Я приготовила борщ. Приходи.

Гудки отбоя. Я ещё какое-то время смотрел на погасший экран телефона, окончательно утверждаясь в мысли: я только что разговаривал не со своей матерью.

Это была та, другая.

 

Всё началось пару месяцев назад во время нашего с мамой отпуска в Турции. Всё шло просто отлично, пока мне в голову не ударила «гениальная» идея затащить нас на местный базар, чтобы раздобыть какой-нибудь экзотический сувенир на память. В итоге мой выбор пал на флейту из слоновой кости. Её чарующая мелодия, которую выдувал худосочный торговец, сработала на маму как гипноз: она застыла перед лавкой, не в силах оторваться от музыки.

Именно в тот момент я впервые заметил этот пустой, остекленевший взгляд, который теперь время от времени появляется у неё. Тогда я не придал этому особого значения — подумал, что мелодия просто навеяла ей какие-то старые воспоминания, в которые она с головой и провалилась. Решение созрело само собой: эту удивительную вещь нужно брать.

Когда я поинтересовался ценой, хмурый торгаш решил, что с наивного подростка можно запросто содрать сотню баксов. Мне же не терпелось блеснуть перед мамой своей растущей мужской самостоятельностью, поэтому после отчаянных дебатов я сбил цену до шестидесяти. Моя гордость за успешно проведенную сделку, впрочем, сразу лопнула, когда я понял: всё это время мама не обращала на меня ни малейшего внимания, не отрывая остекленевших глаз от флейты.

Она пришла в себя лишь спустя несколько минут. Растерянно озираясь по сторонам, мама спросила, что вообще стряслось. Уже начав всерьёз беспокоиться за неё, я выложил всё, что произошло минуту назад. Но она лишь улыбнулась, снисходительно взъерошила мне волосы и назвала фантазёром. Затем, повертев флейту в руках, безапелляционно заявила, что красная цена этой безделушке — двадцатка, и принялась отчитывать меня за то, что я повёлся на развод хитрого лавочника.

Именно после этого случая в её поведении появились первые странности. Поначалу они вызывали у меня лишь недоумение, но очень скоро сменились откровенным ужасом. Тот, первый случай, я не забуду до конца своих дней.

Всё начиналось совершенно обыденно: я закидывал вещи в чемодан, торопясь освободить гостиничный номер к двум часам, как вдруг из соседней комнаты донеслась музыка. Я сразу узнал звук флейты. То, что мама умеет так виртуозно обращаться с этим инструментом, стало для меня полнейшим сюрпризом, и я пошёл посмотреть, как ей это удаётся.

Она сидела на краю кровати, спиной к двери. Её тонкие пальцы быстро и плавно скользили по отверстиям флейты. Не желая прерывать игру, я бесшумно скользнул внутрь и опустился в кресло у стены. Я слушал её пару минут, когда сквозь чистую мелодию неожиданно пробился смех.

Сначала я решил, что ослышался, ведь невозможно дуть во флейту и смеяться одновременно. Но мелодия продолжала литься, не прерываясь ни на секунду, а доносящееся от мамы хихиканье становилось всё громче и отчетливее.

— Мам? — осторожно позвал я, чувствуя, как холодеет спина.

Это был не её голос. Мама всегда смеялась открыто и тепло, а этот звук был другим — мерзким, сухим и неестественным.

Теперь я не на шутку испугался, что это какой-нибудь инсульт или приступ. Я окликнул её и легонько потряс за плечо, но так как это не возымело никакого эффекта, я тряхнул сильнее. Она не обращала на меня никакого внимания – это всё равно что говорить со стеной. Я уже собирался крикнуть во всё горло, чтобы кто-нибудь – хотя бы беллбой из коридора – прибежал на помощь или позвал доктора, но крик застрял у меня в горле. Потому что сбоку на шее у мамы появилось что-то вроде вздутия. Хлопая глазами от удивления, мне понадобилось несколько секунд, чтобы понять: под кожей там шевелится что-то вроде лица с провалами глазниц. Лишь осознав как следует увиденное, я в испуге отдёрнул руку.

Мама медленно повернула ко мне голову, и на её бледном лице появилась пугающая улыбка.

– Дитя, – сказала она чужим голосом. – Дитя.

Рельефная выпуклость в форме лица под её кожей зашевелилась, будто что-то там, под кожей, силилось закричать. Всё это было настолько дико, странно и жутко, что я растерялся и не знал, что делать. А потом в номер ворвался беллбой.

Он затравленно огляделся и подбежал ко мне. Он что-то говорил, но я его не слышал, потому что кричал во всю глотку.

В себя я пришёл не сразу – и помогла мне в этом не кто иная, как мама. Это была она. Никаких выпуклостей на шее. Никакого мёртвого взгляда и чужого голоса. Глаза осмысленные, смотрят на меня с тревогой. Её – именно её! – голос интересуется, в порядке ли я, и просит, чтобы я ещё выпил воды.

В тот день мы так никуда и не улетели — пришлось просто снять другой номер в отеле. Пока мама мерила шагами комнату, вися на телефоне с представителем авиакомпании, я сидел на кровати прямо в кроссовках, цедил содовую и пялился в какой-то фильм, даже не вспомню в какой. В голове крутилась только одна мысль: я наконец-то заставил себя поверить, что всё случившееся мне просто почудилось. Решил, что мама просто взялась потестить флейту, увлеклась и потеряла счёт времени, а тут ввалился я — на взводе, накрученный — и увидел то, чего на самом деле не было.

Я бы так и продолжал цепляться за эту спасительную версию, не повторись подобное ещё дважды.

Месяц спустя мама, устав жаловаться на странную тянущую боль в боку, пошла на УЗИ. Меня там, понятное дело, не было, но за ужином она в красках описала, как рыжий узист размазал по животу ледяной гель, начал водить датчиком, а потом вдруг окаменел, напугав её до полусмерти. На сером экране среди пятен внутренних органов отчетливо проступил профиль маленького лица. Ситуация казалась настолько абсурдной, что мама попыталась отшутиться: мол, это её собственная печень отрастила физиономию, чтобы с немым укором взглянуть на хозяйку, заливавшую её алкоголем на турецком all-inclusive.

Но врач шутку не оценил. Пробормотав, что аппаратура, видимо, барахлит, он слегка надавил пальцами на загадочное «уплотнение»... и мама отчетливо почувствовала ответный толчок под кожей. Словно нечто изнутри оттолкнуло руку доктора.

Тут уж накрыло обоих. Это было уже ненормально. Впрочем, когда в кабинет притащили второго врача — чисто в качестве гаранта того, что у первого не поехала крыша, — монитор показывал лишь обычные, скучные органы.

Мама потом признавалась, что в жизни не видела настолько бледного и потного медика. Видимо, второй врач тоже пришёл к выводу, что коллеге пора подлечить нервы, поэтому похлопал беднягу по плечу и настоятельно порекомендовал отправиться в отпуск на пару недель, чтобы не доводить пациентов до инфаркта.

Несмотря на то что больше ничего аномального на мониторе не появилось, рыжий узист от греха подальше выписал маме направление в отделение абдоминальной хирургии.

За ужином в тот вечер она много шутила и всеми силами изображала, что этот странный визит к врачу её совершенно не тревожит. Но меня было не провести — я слишком хорошо её знал.

К нашему огромному облегчению, экстренная КТ с контрастом и результаты биопсии показали, что паниковать рано. Покопавшись в снимках и генетическом тесте, хирург обнаружил внутри сформированные ткани с абсолютно чужой ДНК. Он прочитал нам мини-лекцию про феномен тетрагаметного химеризма, или синдром fetus in fetu (эмбрион в эмбрионе). Это состояние, при котором один близнец на ранней стадии беременности поглощается другим и буквально «консервируется» внутри. Если что, это точная цитата из её медицинской карты.

Выходит, тот жутковатый толчок на УЗИ был эдаким дружеским взмахом руки от нерождённой сестрёнки, которую мама слопала ещё в материнской утробе. Звучит, конечно, дико, но это всяко лучше, чем какой-нибудь страшный диагноз. Самое главное — на здоровье мамы это жутковатое соседство никак не отражалось. Все внутренние органы работали как часы. Клетки-химеры существовали в полной гармонии, поскольку иммунитет, сформировавшийся ещё до рождения, считал оба набора ДНК «своими в доску».

Так что мы выдохнули, отпустили ситуацию и вернулись к нормальной жизни.

Второй звоночек прозвенел, когда ко мне завалились пацаны. Сметя по тарелке маминых фирменных макарошек, они оккупировали гостиную, дожидаясь, пока я переоденусь на тренировку. Я натянул шорты со свежей футболкой и вышел из спальни ровно в тот момент, когда Андрюха,которому не очень интересно было смотреть кино со Сталлоне, от скуки пошёл обследовать сувенирные полки. Я видел, как он протянул руку к флейте из слоновой кости. И видел, как мама вдруг шагнула к нему и произнесла абсолютно чужим, спокойным голосом:

— Нам не нравится, когда наши вещи трогают. Только тронь, и я выколю тебе глаза.

Она сказала это настолько буднично, словно сообщала, что за окном пошёл дождь.

Андрюха побледнел так, будто перед ним разверзлась преисподняя. Я поспешил к ним, чтобы как-то свести всё в шутку, но, заглянув маме в лицо, тут же понял причину его ужаса. В её глазах снова стояла та самая пустая, стеклянная пелена.

— Мам... может, пойдешь приляжешь? — предложил я и мягко положил руку ей на плечо.

Она вздрогнула, словно вынырнула из глубокого сна. Мгновенно расплылась в своей привычной ласковой улыбке и как ни в чём не бывало предложила всем пить чай с печеньем.

Остальные пацаны, увлечённые телеком, ничего не просекли и радостно набросились на сладкое. А вот с Андрюхой мне пришлось объясняться. К счастью, наспех состряпанная байка о том, что мама просто трясется над этой турецкой флейтой и ловит паранойю, когда к ней кто-то прикасается, вроде бы сработала. Во всяком случае, он заметно расслабился.

Чего нельзя было сказать обо мне. Я так и не сомкнул глаз до самого утра.

 

Вряд ли нас можно было назвать параноиками, но дверь мы всегда запирали на два замка. И вовсе не из страха перед домушниками, а из-за бабы Зины. Стоило закончиться очередной серии её любимого турецкого «мыла», как она тут же выбиралась из своей квартиры на пятом этаже, чтобы посидеть на лавочке и позубоскалить над прохожими. Или просто бродила по лестнице подъезда, готовая облаять любого, кто посмеет высунуть нос за порог.

На улице уже стемнело — а значит, самое время для её ежевечернего патруля. Пустая лавочка у подъезда меня несказанно порадовала, но вся радость испарилась, стоило мне подняться на свой этаж: наша входная дверь была приоткрыта. Мама ни за что не оставила бы её нараспашку в часы дозора главной подъездной фурии, так что внутри меня тут же заворочалось нехорошее предчувствие.

Едва пальцы коснулись латунной ручки, как из глубины квартиры донеслись звуки знакомой мелодии. Ожидая худшего, я рванул дверь на себя, скинул рюкзак и, прямо в грязных кроссовках, ринулся на запах гари, густо валивший из кухни. От обещанного маминого борща осталась лишь обугленная, растрескавшаяся масса, намертво прикипевшая ко дну кастрюли, посреди которой сиротливо торчала поварешка. Вся вода выкипела, а кухня утопала в сизом дыму.

Вырубив плиту и распахнув окно, я принялся отчаянно махать полотенцем, дабы выгнать чад на улицу. Да уж, на ужин моего любимого борща теперь точно не будет.

Я шагнул в гостиную. Мама сидела спиной ко мне, лицом к тёмному окну, и играла на той самой костяной флейте. Звенящие, диссонирующие ноты плыли по воздуху. Но в этой игре чувствовался странный, гипнотический ритм, который затрагивал что-то скрытое внутри меня. Ощущение было странным.

— Мама?.. Мам, тебе опять плохо?

Мой вопрос вовсе не был праздным. И дело было даже не в сожжённом борще (хотя и в нём, конечно, тоже). Просто наша гостиная сейчас выглядела так, будто через неё пронёсся ураган. Изодранные в клочья обои (я их терпеть не мог, но это переходило все границы), разбросанные вещи, перевёрнутый стол, расколотая ваза, разбитый вдребезги телевизор... Я стоял и просто не верил своим глазам.

— Я ждала тебя, — донёсся до меня голос мамы. Она оторвалась от флейты ровно на секунду, чтобы бросить эту фразу, и тут же заиграла снова, как ни в чём не бывало.

— Вижу, — только и смог выдавить я.

Мои худшие опасения подтвердились: у неё снова начался припадок. Ну уж нет, пускать это на самотёк больше нельзя, нужно срочно звонить врачу. Но для начала стоило проверить, не порезалась ли она во всём этом хаосе — пол был буквально усеян осколками стекла.

Я сделал шаг, и под подошвой кроссовка что-то тихо хрустнуло. Убрав ногу, я увидел нашу старую фотографию — ту самую, где мама держит меня, ещё младенца. Мой любимый снимок. Рамка лопнула, а защитное стекло покрылось паутинкой трещин, причём самая большая из них перечеркнула мамину шею, словно уродливый шрам. Ничего страшного, это можно заменить – главное, сама фотография осталась целой.

Бережно переложив снимок на уцелевший край столика, я шагнул к маме.

— Мам... — я тронул её за плечо и тут же отшатнулся, отчётливо почувствовав, как под её кожей что-то резко шевельнулось.

Она медленно повернулась. Нет, это была не моя мать. На меня смотрела совершенно посторонняя женщина с мёртвым, остекленевшим взглядом. Мелодия флейты неуловимо изменилась, превратившись во что-то приторное, болезненно-сладкое.

— Мама, прекрати! — взмолился я.

Моё тело внезапно налилось свинцом. Возникло жуткое чувство, будто я падаю, хотя я точно знал, что продолжаю стоять на ногах. Голова закружилась от этого невозможного парадокса, но настоящий ужас накрыл меня секундой позже, когда я осознал, что полностью парализован. Ни руки, ни ноги мне больше не подчинялись, а вот ощущение бесконечного падения никуда не делось.

Мама продолжала играть как ни в чём не бывало, и под звуки этой музыки мир перед глазами заволокло кромешной чернотой. Я в буквальном смысле падал внутрь себя самого: проваливался сквозь шею в грудную клетку. Влажные, горячие внутренности скользили по моим щекам и лбу. Я пытался закричать, но звук увязал во тьме, словно я орал с надетым на голову плотным мешком.

Это падение, казалось, длилось вечность, пока вокруг не остались лишь темнота, сырость и сводящий с ума мотив костяной флейты. А затем смолкла и она.

Я почувствовал, что моё тело снова пришло в движение, но теперь я был в нём лишь узником. Оно мне больше не принадлежало. Вдруг снаружи кто-то дотронулся до него — прямо в том месте, где теперь находился я. Сквозь ткань моего узилища я отчётливо ощутил, как по моей щеке гладят чужие тонкие пальцы.

А затем по ту сторону кожаной стены, ставшей моей темницей, раздался мамин голос. Абсолютно спокойный и чужой.

— Теперь ты знаешь, каково это — быть пленником собственного брата. Брата, которого ты поглотил ещё в моей утробе. Пришёл его черёд жить. Так же, как и мой. Это только лишь справедливо. А теперь засыпай... и узри наши сны о свободе.

Тьма сомкнулась, и сознание медленно покинуло меня.