Близилась Троица.

Ланселот въехал в пределы Логреса, перечитывая письмо отца Ансельма на пожелтевшем пергаменте.

Сколько же лет этому пергаменту? Не разбери Ланселот старые вещи Лионелля, быть может, и не узнал бы никогда про некое «Божье знамение».

Или он просто искал повода не ехать сразу на Камланн?

Уже месяц минул, как на Ланселота надели королевский доспех, произнесли скупую молитву и вручили худой кошель.

Ржавые доспехи безбожно скрипели. Ремни так впивались в брюхо, что он мог дышать, только сопровождая выдохи проклятиями. Заставить себя надеть шлем Ланселот вообще так и не смог. Шлем теперь болтался у седла и бился о пряжку. Стук стоял на всю округу.

Стук. Стук. Стук.

Сам доспех Ланселот как мог укрывал посеревшим плащом. От стыда, что ли.

Пахло весной. Мокрой землёй, молодой травой и ещё чем-то сладким, от чего сплюнуть хотелось.

Над пустым выгоном кружило сытое вороньё. По обочинам валялись разграбленные повозки. Мешки вспороты, прелое тряпьё рассыпано.

Гадать не надо: еду искали.

Луга тянулись до самого горизонта, да скотины на них не осталось. За поваленными плетнями пёрла жирная зелёная пшеница, которая не нальётся зерном. Не даст урожая, тварина, пока Ланселот под Мордредов меч не ляжет.

Тьфу ты. Чёртова камланнская Гниль. Плод трусости королевской. Фортуново колесо застывшее. Ждёт, тварина, крови Круглого стола.

В конце дороги возвышался замок Логреса. Целёхонький. Статный, с тесно стоящими башнями, с позолотой по конькам кровель. Над самой высокой башней трепалось огромное знамя с гербом Константина, так называемого Артурова наместника. Пятнадцать золотых безантов на чёрном поле словно в насмешку благословляли бесплодные поля.

Везло Британии на наместников, что тут скажешь.

— Не хочется умирать, а? — спросил вдруг конь.

— Помолчи-ка.

— Вот за это ты мне и нравишься, Ланселот. Другие, знаешь, прямой дорогой и на смерть. Скука. А ты человек рассудительный, не спешишь, а? Чего умирать, если денёк-другой и пожить можно? А на Камланне каждый год один и тот же балаган. До крупа уже осточертел.

— Я сказал, заткнись.

— Так если я заткнусь, кто тебя предупредит, что за поворотом кутерьма какая-то?

Гринголет фыркнул, повёл ушами.

Тут и Ланселот услышал лязг, стон и чьи-то молитвы.

За поворотом оказался перекрёсток. Посреди него, под старым деревом, хлопотала корнуолльская свора. Видать, дозор из города.

Мужики обступили человека в рваной зелёной куртке и накидывали ему петлю на шею. Другой конец уже готовились перекинуть через сук.

Сапоги стянули. Один из ратников примерял чужую шапку, да та не налезала.

Охотник сбивчиво молился и озирался по сторонам.

Сержант, единственный в плаще и кольчуге, оглянулся и уставился на Гринголета голодными глазами.

Гринголет заплясал под седлом.

Вот же скотина трусливая.

Поравнявшись со сворой, Ланселот сунул письмо за крагу рукавицы и осадил коня. Гринголет едва слышно выругался.

Ратники притихли и обернулись к нему. Тот, что с шапкой, таки натянул её на уши и подтёр сопли рукавом.

Ланселот прокашлялся. Во рту было сухо.

— Разве Константин теперь и самосуд дозволяет? Чего вы человека-то мучаете?

Сержант сглотнул слюну и поглядел наконец на Ланселота.

— Да уж мы не ради забавы казнями занимаемся, сэр рыцарь. Вот этот, — он кивнул на охотника, — браконьерствует вопреки закону Константина. А нынче вся дичь в Логресе — милорда. До последней белки.

— Урожая нет. Детей кормить нечем, помилуйте. Помилуйте… — стонал охотник, пока один из мужиков не пнул его сапогом.

На поясе у несчастного и впрямь висела белка.

— Вон, слыхали? Как закон нарушать, так все бедные да голодные.

Охотник поднял голову, и вдруг его лицо посветлело.

— Милостивый Господь. Я вас по шлему узнал! По дракону! — задыхаясь, заговорил он. — Неужто это вы, государь?

Гринголет забил копытом и подался вперёд, но Ланселот намотал поводья на руку и дёрнул.

Свора запереглядывалась. Сержант хмыкнул понимающе: знает, видать, куда ездят под Троицу в королевском железе.

— Вы не помните меня? — Охотник, будь он проклят, улыбался разбитыми губами. — Я вам при Дувре служил лучником. На берегу. Вы ещё сами в воду первым полезли, помните? Господь милостивый, радость-то какая, что вы вернулись.

Ладонь сама легла на рукоять меча.

— С ума сошёл? Их девять штук, — шёпотом предупредил Гринголет. — Они тебя на копья поднимут, а меня сожрут, по глазам вижу. И кто тогда на Камланн поедет, а? Божья благодать?

— Король Артур, государь мой… — Охотник закашлялся. На губах у него запузырилась кровь.

Во рту стало горько.

Ланселот едва сдержался, чтобы не сплюнуть.

Отвернулся, поплотнее закутался в плащ и отпустил поводья. Гринголета упрашивать не пришлось.

— Обознался ты, — бросил Ланселот через плечо. — Я не Артур. Но я помолюсь за тебя.

Спиной Ланселот чувствовал, как вся свора провожает его взглядами.

Он был уверен, что в тишине пустых полей не слышал ни скрипа верёвки, ни влажного хрипа охотника.

Только шлем стучал.

Стук. Стук. Стук.

 

***

 

До города добрались только к вечеру.

Гринголета от греха подальше Ланселот оставил в конюшне у ворот, наказав держать рот на замке. Конюху сунул две монеты: одну за глухоту, другую, чтоб конь и дальше в стойле стоял, а не в котле варился.

На узких, ещё светлых улицах пахло дымом и жареным луком.

Пахло городом.

Над крышами разносился церковный звон. Бряцала посуда, хлопали ставни, за оградами вполголоса ругалась челядь. Мычала редкая, ещё не съеденная скотина, которую поспешно загоняли с улиц во дворы.

Неумытые дети кричали и носились между лавками, бросаясь пучками соломы. Откуда-то доносился смех. Смех, Иисус милостивый! Когда он в последний раз слыхал всё это разом?

Ланселот шёл, лязгая побитыми доспехами, и чувствовал себя чужим, словно и покойник уже.

— Простите, сэр, — бросила молодая женщина, задев его корзиной, и засеменила дальше.

Хорошенькая. Конечно, не чета королеве. Но когда идёшь долиной смертной тени, грех не порадоваться и малой красоте. И ведь ни взгляда, плутовка! Когда-то первые красавицы Британии совали Ланселоту рукава, чтобы на шлем повязать, а он ещё нос воротил. А теперь вот и корзиной по боку.

Вот же люди…

Он проводил девушку взглядом и поморщился, ощутив укол зависти. После разорённых окрестностей Логреса даже это скупое благополучие худо отзывалось в брюхе.

Или это была та сушёная дрянь, что досталась ему на обед.

Горожане все как один спешили к главной площади, над которой нависала громада древнего собора. Ланселот последовал за ними и вскоре понял, отчего все так торопятся.

— В очередь за хлебом! Один за другим, лицо к затылку! — кричал бородатый писарь, потрясая пергаментом.

Очередь змеёй тянулась через площадь к глухим воротам соборного двора, всё ещё запертым. По обе стороны встали латники в чёрном с золотом и лениво постукивали пальцами по рукоятям булав.

Если б не худые лица, не опущенные головы да сгорбленные спины, можно было вообразить, что камланнская Гниль и вовсе миновала Логрес.

Ланселот протолкался к воротам и выдохнул. Жив старик. А ведь мог давно отправиться в объятия Христовы. Но нет, святой отец стоял чуть поодаль от стражи и благословлял ожидающих горожан. Хоть его и едва можно было узнать.

— Отец Ансельм?

Ансельм был стар ещё в те времена, когда служил капелланом при дурне Гавейне, а теперь вовсе напоминал репу, перезимовавшую в погребе.

Святой отец повернулся на голос, подался ближе и заулыбался.

— Ланселот! Господь милостив! А я уж думал, свидимся только на Страшном суде. Что тебя в Логрес привело?

— На Камланн еду. Да и письмо твоё давнишнее нашёл в вещах Лионелля. Решил вот заглянуть по пути, проведать.

Улыбка Ансельма потухла.

— Ох и далеко же ты забрался ради старика.

— Ты писал, что было Божье знамение.

Ансельм приложил палец к губам, а затем поманил Ланселота за собой.

Перекрестив напоследок толпу, Ансельм провёл его во двор через небольшую дверцу в створке ворот.

На длинных столах громоздились груды хлеба, серого, тяжёлого, пополам с бобами и мякиной. Густо пахло печёной коркой, и у Ланселота свело живот.

Но старик повёл его прочь от искушения, вдоль соборной стены, за алтарь, к калитке погоста. Отпёр её и остановился перед чем-то, укрытым выцветшим погребальным покровом. Потом достал из-под сутаны флягу и сделал добрый глоток.

— Это пойло тебя убьёт, — проговорил Ланселот и кивнул на флягу.

— Лишь на то и уповаю, сын мой. — Он ухмыльнулся и вытер рот рукавом. — А сам как?

Ансельм смотрел куда-то мимо его лица. Только теперь Ланселот понял: святой отец почти слеп.

— Спину ломит и под сердцем болит.

— Так и положено. Чем тело старше, тем сварливее Господь. Может, грехи тебе какие отпустить, Ланселот?

— Не надо, — ответил он.

Священник сухо рассмеялся, затем посерьёзнел, подался вперёд и постучал пальцем по королевскому доспеху.

— Твоя, значит, очередь на Камланн ехать, кровью Британию окроплять?

— Моя.

— Долго же тебя жребий обходил. Поберёг Господь.

Да уж, поберёг.

Ланселот скривился и провёл пальцами по пробоинам на нагруднике.

Стук. Стук. Стук, — отозвался доспех.

— Из тех, что присягали Артуру за Круглым столом, только я да Константин остались. А с наместника разве спросишь? Он вон делом занят, зерно распределяет.

Старик отпил и задумался.

— Думаю я, вот не смейся, Ланселот: а вдруг мы и впрямь заслужили проклятье Господне?

— Мы-то заслужили? — Ланселот сжал латные рукавицы. — Это мы, что ли, с Камланна удрали? Если кто под Мордредом и должен помереть, так это король наш, а не те, кто ему присягали! Мерлин ясно сказал: колесо ждёт короля. А мы так. По рыцарю в год, на один поворот. Подачка.

Священник пожевал губами.

— Боюсь, долго колесу ждать придется. Король мёртв, мой мальчик.

— Откуда тебе знать? Может, он забился в какую-нибудь дыру? Сбежал через море. Ушёл в монахи.

— Откуда знаю, откуда знаю. Господь мне показал.

Ансельм нашарил край покрова и сдёрнул его.

Ланселот скользнул глазами по золотой надписи.

«Кто извлечёт сей меч из камня и наковальни, тот по праву рождения — король всей Британии».

Так вот он, камень, из которого Артур юношей вытащил меч.

Камень как камень. Сверху наковальня. Самая обыкновенная. Разве что надпись золотом вывели. Святости не больше, чем в пне.

А чего он, собственно, ждал от камня? Христова откровения?

Хотя…

Из наковальни торчал меч.

Ансельм перекрестился.

— После смерти Утера этот камень возник из ниоткуда. А в нём меч…

— Отец Ансельм, — вздохнул Ланселот.

— Ладно-ладно, — рассмеялся старик. — Давно я эту историю не рассказывал. Да вот гляди, в камне снова возник меч. Уж и не припомню, как давно. Я тогда ещё получше видел. Служка мне сказал — я тут же всё укрыл, чтобы по городу не пошли толки. А пуще, чтоб до Константина не дошло: он бы святыню и в реке утопил. Вот я письмо и отправил, а мальцу настрого велел язык за зубами держать. А как проклятие Господне разгулялось, так уж и не до того стало.

Клинок вошёл в наковальню почти по гарду. Снаружи оставалось всего несколько дюймов стали.

Ланселот протянул дрожащую руку к рукояти.

И отдёрнул. Недостоин он.

— Британия жаждет нового короля, Ланселот.

— Подожди-ка…

Он прищурился и наклонился к мечу. Ладная работа, хоть кожа на рукояти успела сгнить от сырости.

Под самой гардой клинок был смят поперечными складками. Гарда тоже согнулась, будто на неё давили с нечеловеческой силой. Давили долго, яростно.

Нет, меч вовсе не «возник».

Кто-то вогнал его в наковальню.

— Скажи мне, отец Ансельм…

— Да, мальчик мой?

— …хлеб у тебя весь город берёт?

— Все, кто ходить может. Другого хлеба в Логресе нет, вот хлеб Вильярса с того года доедаем.

— Позволь мне сегодня его раздать.

Священник растерянно заморгал.

— А меч?

— Меч подождёт. Ничего с ним не станет.

— Ты часом не глупость какую затеял, мальчик мой?

— Её, именно её, святой отец.

Вскоре латники отворили ворота, и люди потянулись во двор.

Ланселот снял рукавицы и с ворчливого позволения Ансельма встал рядом с писарем.

Сердце колотилось о нагрудник. Не сразу удавалось вложить хлеб в протянутые ладони: так сильно дрожали собственные пальцы.

Если есть хотя бы крошечный шанс. Если Господь услышал его тихие ночные молитвы.

Хотя бы один шанс…

Никогда в жизни Ланселот не всматривался в чужие руки так пристально. Загрубелые руки крестьян. Сморщенные руки прачек и доярок. Маленькие, худые руки детей. Шершавые и гладкие. Целые и без пальцев.

— Мир вам, — говорил он негромко.

— И вам, — отвечали голоса.

Молодые, старые, сухие и звонкие.

Ансельм стоял рядом и нервно хлопал рукой по фляге под сутаной.

Мир вам. И вам. И вам мир.

Хлеб на столах убывал. Очередь тоже.

Детина с вымазанным сажей лицом протянул Ланселоту огромные ладони. Голову он держал опущенной.

— Мир вам, — сказал Ланселот.

— И вам, — хрипло ответил мужчина.

Ланселот взял ещё тёплый каравай и посмотрел на протянутые руки.

Грубые, привычные к инструменту. Крупные, с монету, мозоли покрывали пальцы и ладони.

Поперёк обеих ладоней, чёрных от въевшейся сажи, тянулись благословлённые и проклятые белёсые рубцы.

Словно в эти руки врезалась гарда. Словно ими давили на меч, неистово, дюйм за дюймом загоняя его в наковальню.

Ланселот медленно вложил хлеб в протянутые ладони.

— Как тебя звать? — спросил он дрожащим голосом.

— Меня? — переспросил мужчина. — Меня Вильямом кличут. Подручный кузнеца я.

— Погляди на меня, Вильям.

Мужчина замялся и поднял голову.

Перед Ланселотом было заросшее, обветренное лицо, исполосованное шрамами. Округлившееся. Постаревшее.

Но глаза.

Глаза остались прежними.

По щекам Ланселота потекли слёзы. Господь милостивый… Господь привёл его сюда. Пожалел… Пожалел-таки Ланселота.

«Подручный кузнеца» открыл было рот, а потом посмотрел на Ланселота так виновато, будто одним взглядом хотел вымолить прощение за всё и сразу.

Тут уж Ланселот не сдержался: шагнул из-за стола и крепко обнял мужчину.

Затем отстранился, утёрся ладонью.

И ударил кулаком в лицо своего короля.

 

***

 

Король Артур молчал.

Молчал, когда Ланселот выволок его из соборного двора на глазах у толпы и потащил за волосы к городским воротам.

Молчал, когда ему связывали руки.

Молчал, когда его пихали в телегу, купленную на последние монеты.

Молчал, когда Ланселот выкрикивал ему в лицо имена павших братьев.

Не обронил ни слова, ублюдок, даже когда Ланселот рыдал навзрыд.

— Мне бы брюхо опорожнить, — сказал он наконец.

Слова величайшего короля всей Британии.

Теперь Ланселот стоял у придорожной канавы. Сжимал и разжимал кулаки. Пальцы уже онемели.

— Заканчивай, — крикнул он, не оборачиваясь.

В кустах зашуршало.

— С портками помоги, — откликнулся король.

— Ещё чего.

— Ну тогда руки развяжи.

Надо же. Связал короля. И хоть бы кто остановил, стоят вдоль улицы, рты разинув. То ли у Ланселота лицо было шибко злое, то ли привыкли к таким порядкам.

Ланселот представил, как король Артур со спущенными портками улепётывает через поле от него, от Мордреда, от Камланна, да и от всей Британии. И стало ему смешно. И горько.

Вроде теперь и умирать Ланселоту не придётся.

Только что же сталось с его королём?

Куда там сбежать: он и ходил-то едва.

Артур хромал, припадая на левую ногу, стонал на каждой кочке и по-мужицки чесал густую седеющую бороду. Ланселот мог поклясться, что у короля, мать его, королевские вши.

Забрались в телегу. Поехали молча.

Даже Гринголет предпочёл держать язык за зубами.

Одно за другим мимо проплывали брошенные селения.

Куда хуже было там, где люди ещё держались за насиженные места.

Пшеница всё зеленела, а в колос не шла. До глухих мест благодать Константина так и не добралась. Зерно там съели. Посевное тоже. Скотину, какую не угнали, пустили под нож.

Теперь вари в котле что придётся, без крупы и сала. Либо садись на телегу и езжай туда, где посытнее, оставляй родной дом.

Голодные, осунувшиеся люди выходили к дороге и провожали телегу глазами.

Ланселот неловко махал им рукой.

Потерпите ещё немного. Он везёт вам надежду. Вон она, рядом сидит.

Они проехали мимо амбара, где двое мужиков грузили мешки на телеги, а ратник в чёрно-золотом с топором на коленях сидел на пороге и следил, чтобы ничего не просыпалось. Рядом на дереве висело тело. На шее у него болтался пустой мешок.

А дальше ещё мертвецы: у одного на шее уздечка, у другого нож. Конокрадство, смертоубийство.

Голод не терпит беспорядка.

Артур привстал со скамьи и посмотрел на висельников.

Правильно, пусть смотрит.

Ночь ехали. И день ехали. До Троицына понедельника оставался день.

— На Камланн везёшь, значит? — спросил под вечер Артур. — Знакомая дорога.

— А куда ещё?

— Мне бы домой, — протянул король, глядя на цветущие вишни за обочиной. — Джоана волноваться будет. Да и дети.

— Ты что, и бабу себе там завёл?! — выпалил Ланселот. — Пока мы за Круглым столом жребий тянем, кто под меч Мордреда ляжет, ты девку за титьки тискаешь?

— Так получилось, — буркнул Артур.

— Получилось? А как так получилось, что ты с Камланна-то сбежал?! — Ланселота прорвало. — Меня не дождался, дурень. Мы бы… Мы бы Мордреду этому голову с корнем и оторвали.

Артур поморщился, словно гадость какая в рот попала.

А Ланселот глядел на него и надеялся, дурак. Вот сейчас король расправит плечи, и окажется, что он вовсе и не сбегал. Не струсил перед Мордредом, а… А что он сделал?

Король только сгорбился сильнее и взгляд отвёл. Убийцы перед виселицей и то невинней выглядят.

— Мне мёртвый Гавейн перед битвой явился. Заявил, что если сейчас пойду на предателя, то и я помру, и Мордред. Пошёл я к Мерлину, а тот кивает и молчит, старый болван. Он, кстати… — Артур сглотнул. — Жив ещё?

— Бред лепечет и под себя ходит, — ответил Ланселот. Голос отчего-то хрипел.

— Ничего не поменялось, значит. — Артур хмыкнул.

— Всё твердит, что это тебе предначертано Мордреда убить. А пока… Проклята Британия, говорит.

— Предначертано кем? — Артур поднял голову. — Той же скотиной, что предначертала тебе с моей королевой любиться, а Мордреду страну захватить, пока я за тобой гоняюсь?

Смотреть на короля стало невмоготу.

— В монастырь она ушла. Никого к себе не пускает, — проговорил Ланселот.

По краям дороги всё благоухала цветущая вишня. Цветёт и цветёт, да не дает плодов.

— Да я простил тебя, — вздохнул Артур. — И сына простил. Хромаю к нему со стрелой в бедре, чуть ли не кишки в брюхо обратно засовываю. Вокруг мертвецы одни, и свои, и чужие. А он стоит на холме, на меч опёрся, сам еле держится. Кровь от крови моей. Не чужая какая сволочь. Как увидел я его там, так и простил. Всех простил.

— Простил ли? Или таки струсил?

Король перевёл дух.

— Я, Ланселот, с тех пор и сам не знаю. Знаю только, что сорвал доспех, развернулся, добрёл до коня и скакал куда глаза глядят. Думал, в пути подохну. Но нет, бережёт меня Господь. Не даёт раньше времени мир покинуть.

Артур слепо глядел перед собой. Немудрено, что за все эти годы никто не углядел в подмастерье кузнеца сгинувшего короля. Вся королевская благодать истёрлась. И случилось то задолго до Камланна.

Ланселот глянул на верёвки, стягивающие запястья короля. Силы в руках хватило, чтобы загнать королевский меч глубоко в наковальню. Если бы хотел, он бы и верёвки порвал, и голову Ланселоту в плечи вбил.

Ланселот достал из-за пояса кинжал и разрезал королю путы. Артур даже не обернулся.

Поехали молча.

Артур заклевал носом, свернулся на скамье и захрапел. Ланселот выругался, стянул плащ и набросил на короля.

По доспеху мелко застучал дождь.

— А ты уверен, что он сможет сражаться? — тихо спросил Гринголет, оглянувшись на телегу. — А если он Мордреда не победит, тебя, выходит, отправят?

— Артур не глуп, придумает что-нибудь.

— Свой самый мудрый поступок король совершил ещё на Камланне, — задумчиво сказал Гринголет. — Зачем помирать, если где-то ещё есть тёплое стойло да охапка сена, а?

— Так лучше пусть другие помирают?

— А ты бы как поступил? — Гринголет повернул к нему голову и уставился внимательным глазом.

Под сердцем засаднило.

Он бросил взгляд в конец дороги и даже приподнялся со скамьи.

Они поднялись на холм. Небо словно горело.

— Так вот он какой, Константинов балаган…

В речной долине по дороге на Солсбери пылали сотни костров. Между давно брошенными остовами телег белели шатры. Над лагерем реяли штандарты Константина.

Носа Ланселота коснулся жирный запах жареного.

До ушей донеслись далёкая музыка и песни.

Но даже им было не заглушить треклятого стука королевского шлема.

Стук. Стук. Стук.

Ланселот опустил взгляд. Шлем лежал у него на коленях.

 

***

 

У входа телегу пришлось оставить: между шатрами и наваленными вдоль прохода тюками с ней было не протиснуться. Ланселот помог Артуру спуститься. Гринголета выпряг и взял под уздцы.

Король почесал натёртые запястья, оглянулся и перекрестился.

Уж креститься было отчего.

Ярмарка гудела, как мухи над мясом.

Между шатрами толклись ряженые в личинах и мочальных бородах. На помосте ряженый Артур в жестяной короне закалывал ряженого Мордреда. Мордред умирал долго и со вкусом, к тому же постоянно икал.

Куда уж веселее.

Визги, хохот, вой и пьяный гогот сливались в сплошной гул.

— Сэр Ланселот! — крикнули сбоку, и Ланселот обернулся.

За лотком стояла женщина и торговала оловянными образками рыцарей со щитами.

— Сэр Ланселот! Разбирайте сэра Ланселота, по грошу штука!

Образок на Ланселота совсем был не похож.

Вокруг танцевали девицы, мужики рядом топтали грязь длинноносыми башмаками. Пьяные рожи кочевали от одного шатра к другому.

Дети носились кругом с лубяными коронами на головах.

— Нет, я Артур! — крикнул мальчишка и засадил другому деревянным мечом. — А ты Мордред вонючий!

Настоящий король проводил детей долгим внимательным взглядом и снова перекрестился.

Ланселот только сплюнул под ноги да рот вытер.

Всюду игрища, флаги, гам и гул.

Тянуло дымом и жареной рыбой. Как же пахло жареной рыбой… Резь в брюхе едва не сложила Ланселота пополам.

— По какому делу и почему с оружием?

Проход загородили два ратника с алебардами.

— Нам бы по ту сторону реки, — ответил Ланселот.

Корнуолльцы переглянулись.

— На Камланн-то? Смерти ищете?

Оба загоготали.

— На Камланн отправится только благочестивый сэр Ланселот Озёрный, — наконец пояснил один из ратников. — Ему одному оказана честь сразиться с проклятым Мордредом. Мы тут только его ждём, милорд третий день не спит. Так что вы лучше веселитесь, ешьте и пейте. И ведите себя пристойно. А вот меч сдать. Остальную рухлядь свою можешь при себе оставить.

— Я и есть сэр Ланселот.

— Ага, — кивнул ратник и осклабился. — А я король Артур.

— Чем докажешь? — ехидно спросил король.

Ратники снова загоготали, забрали у Ланселота меч, бросили на Артура презрительный взгляд и скрылись между шатрами.

— Неужели я настолько постарел? — проворчал Ланселот. — Видать, Константина надо искать, уж он-то в лицо меня знает.

Артур только хмыкнул.

Всюду стояли наскоро сколоченные потешные башни, похожие на маленький Камелот, и домики. В некоторых, судя по звукам, страстно любились.

Между башен на верёвках ратники развесили сушиться портки, прямо рядом со знамёнами.

— Где шатёр Константина? — спросил Ланселот у пробегающего мимо слуги. Юнец указал куда-то вглубь ярмарки.

Но Артур уже захромал совсем в другую сторону.

Ланселот выругался и повёл коня за королём.

— Ты куда собрался? — спросил он, нагнав.

— Ты как хочешь, Ланселот. А я голодным на смерть не пойду.

Едой несло из камелотской башни. В ней целую корчму соорудили. Из окна торчала рука с кружкой, у входа кого-то выворачивало. Устроились, черти. Чай, не первую неделю стоят, пока Ланселот по голодным землям таскался.

Ланселот оставил Гринголета у входа и протиснулся внутрь вслед за Артуром.

— А если он сбежит? — заскулил в спину конь.

— Да замолчи ты, — огрызнулся Ланселот.

Жаром ударило так, что перед глазами поплыло. Стены нижнего яруса обмазали глиной, вдоль них поставили лавки. На бочки вместо столешниц положили двери. Видать, по заброшенным деревням поснимали.

За одним из столов два ратника играли в кости с мужиком, ряженным в короля, и пьяным музыкантом в берете набекрень.

В глубине потрескивал очаг.

Дорогу Ланселоту заступила хозяйка с закатанными рукавами. Оглядела его, потом Артура.

— По кружке задарма от милорда Константина, за остальное монетой, уразумели? — прищурилась хозяйка. — И рожи я ваши запомнила.

Пиво задарма? Да это неслыханная щедрость.

Не успела перед Ланселотом появиться кружка, как Артур, собака, уже уселся за стол с костями.

Король вытащил откуда-то кинжал и стукнул им о столешницу.

— Ставлю рыцарский кинжал!

Ланселот хлопнул по ножнам на поясе.

Да когда вытащить успел, подлец королевский?

Ланселот начал прикидывать, как будет выдирать собственный кинжал из солдатских лап, когда Артур сгрёб к себе первую пригоршню медяков. Пересчитал, подозвал кухарку и указал на Ланселота.

Скоро перед ним оказалась ещё одна здоровенная кружка. Угощает, да?

Мужик в костюме короля встал из-за стола, красочно обругав Артура, и занял пост над его плечом. На мухлеже, видать, решил поймать.

— Гляди, что удумал, — хохотнул Артур. — Никого нет честнее рыцарей Камелота!

— Да какой из тебя рыцарь? — огрызнулся мужик.

Ланселот выпил кружку залпом.

Место мужика за столом занял оруженосец в цветах какого-то лорда, но затем и он встал, проиграв не только деньги, но ещё и собственную флягу.

Монеты то уходили из-под королевской ладони, то возвращались с прибытком. Артур уже ссыпал их за пазуху.

— Джоане на зиму, — говорит. — Детям по свистульке.

Да какой ещё Джоане? Каким, к чёрту, детям?

Хозяйка сунула Ланселоту под нос тарелку наваристой похлёбки. А ему, несмотря на животный голод, уже кусок в горло не лез.

— …Прихожу в кузню наниматься. Кузнец спрашивает: «Что умеешь?» Я говорю: «Мечом махать». Он: «А ещё?» Я подумал-подумал… «Всё», — говорю. Он мне молот в руки: «Ну, тут то же самое, только с пользой».

Музыкант захрюкал от смеха и повалился под стол.

Артур пил, хохотал и рыгал медведем.

А потом поднял кружку.

— Хозяйка! А ну налей всем ещё!

Пронюхав, где задарма наливают, внутрь трактира начал набиваться народ. У дверей затолкались, под лавками заскребли сапоги. Проигравшие ещё косились на руки Артура, но кружки, уроды, подставляли исправно.

Сколько себя Ланселот помнил, всегда к Артуру люди липли. И рыцари, и девки.

Разве мог такой человек — великий король — взять и сбежать? Страну в нужде оставить. Ланселот-то вот… Он…

Он поднял трясущуюся руку и затребовал ещё питья.

Да и сам Артур начинал косеть.

— …я у церкви, на погосте возле камня, сижу, реву. Гляжу: баба идёт. Тоже ревёт. Села рядом, ну и давай вдвоём. «Ты чего, — говорю, — ревёшь? Дел дома нету?» А она: «На той неделе мужика похоронила. Хозяйство стоит, как бы самой с голоду не помереть». Потом спрашивает: «А ты чего?» — «А меня, говорю, сын родной убить желает. Тоже, знаешь, не шибко сладко».

Язык у короля уже заплетался. Приходилось прислушиваться, и Ланселот, будь он проклят, прислушивался.

— Прямо как у короля нашего, — всхлипнула баба в передник.

— Вот так и порешили, что это знамение Господне, раз у церкви встретились.

При каждом упоминании Джоаны Ланселот пил ещё.

Потом пил каждый раз, когда Артур выигрывал.

А потом ещё. И ещё, лишь бы гнев залить, который поднимался невесть откуда.

Будто этого мало, откуда-то явился юнец со скрипкой, взобрался на стойку и принялся мучить струны. Какой-то ратник достал из-за пазухи дудку и подыграл мальцу. Ещё и ногой притопывал, олух.

Пока вокруг голод да проклятие, они тут песни да пляски устраивают во имя мертвецов? Кому-то умирать, а им бы пить да хохотать.

Окружили короля, а тот и рад стараться. Джоана то, Джоана се.

Вокруг него уже было не протолкнуться. Зато возле Ланселота пусто, хоть ложись.

Он потянул носом и понял. От него несло.

Так, что даже матёрые Константиновы ратники старались держаться подальше.

Как ему затянули ремни на спине и под мышками, Ланселот так и не снял доспеха. Одному из него не вылезти. А просить было некого.

— …а друг мой сердечный, пока меня нет, с жёнушкой моей… — рассказывал король.

Ланселот подавился пивом.

— Сколько ещё ты Гвиневрой попрекать меня будешь? — сказал Ланселот, да голос его потонул в общем гомоне.

— Вот же скоты какие, — вздохнул музыкант в берете и икнул.

— Хватит!

Скрипка ещё раз взвизгнула и смолкла. У двери продолжали хохотать, пока кто-то не зашикал.

Ланселот моргнул. Он стоял, покачиваясь.

Музыкант смотрел на него, так и не донёсши питьё до рыла.

Сесть бы. Поставить кружку и сесть. Но слова сами полились из груди.

— Ты завтра как с Мордредом биться собираешься? — выкрикнул Ланселот. — Нажравшись-то? Думаешь, не вижу, что ты затеял? Споить меня решил, собака.

Артур посмотрел на него поверх кружки.

— На смерть приволок, так хоть пива в компании дай допить.

Король шумно хлебнул и поднялся, упираясь ладонью в стол.

Кто-то рыгнул.

Все глаза в проклятой корчме бегали с Ланселота на короля и обратно.

Ну смотрите-смотрите. Вот вам балаган!

— И кто тебе вообще сказал, что я буду биться, с семьёй не попрощавшись? Одну женщину ты у меня отнял, теперь и от другой силой отрываешь, даже детей на прощанье обнять не дашь?

— Мордред-то уже завтра своё затребует. И кто сражаться будет? Я? А ты через реку поглядишь?

— Сядь, Ланселот.

— Ты мне рот не затыкай! — Голос сорвался. — Ты сбежал. Слышишь? Сбежал, трус поганый. А вы и рады. Пьёте с ним, от радости хрюкаете… — Ланселот махнул на стол, на кости. — Вот он, король ваш. Из-за него Британия дохнет!

Артур прищурился.

Ланселот ухватился за завязки, уже не совсем понимая, что делает.

Туман клубился в голове.

— Вот, гляди, — проговорил Ланселот, сбросив на пол тяжёлый плащ.

Трактир охнул.

— Вот это мой брат Эктор. — Он ткнул в пробоину в центре нагрудника. — Его Мордред насквозь пронзил.

— А это Лионелль. — Провёл по сколу на горжете.

— Вильярсу… Вильярсу по голове прилетело.

Шлем. А шлем где? Где этот шлем проклятый?

Артур раскраснелся лицом.

— Каково было знать, что братья наши погибают вместо тебя? — выпалил наконец Ланселот. — Никого не осталось. Ты, я, еще Константин!

Кружка в руках короля тряслась и постукивала о стол.

Стук. Стук. Стук.

— А тебе?

В трактире стало просторнее.

— М… Мне? — переспросил Ланселот.

— Ты и сам небось на смерть не рвался. Всех остальных вперёд пропустил, — проговорил король. — Как же так случилось, что последним остался?

— Мы жребий тянули! Имена писали и в шлем клали, всё как положено.

— А честь имена писать на дощечках да в шлем складывать опять тебе доверили?

Что это за гул? Почему сердце стучит как бешеное?

Дощечки с именами в шлем ложились. Стук. Стук. Стук.

Ланселот ухватился за край стола. Пальцы скользнули по мокрым доскам.

— Какая тебе… Какая разница, предатель ты драный. — Языку во рту становилось тесно.

— Послов к Луцию тянули, тебе писать доверили, там тебя участь миновала. На стражу у королевиных покоев тянули, тоже ты писал. Тогда снова повезло, какая удача.

— Ты к чему клонишь? — процедил Ланселот.

Трактир поплыл перед глазами.

Заткни его. Заткни его, Ланселот.

— Вот и дивлюсь: кто имена писал, тот один и жив. Или то Господь за тебя заступился, Ланселот?

— Это ты меня трусостью попрекать будешь?!

— А чего я? Со мной всё ясно. — Артур развёл руками. — А ты вот именем своим и поклянись, что своё имя в шлем клал, да и забудем.

Скажи ему! Скажи! Поклянись перед всеми!

— Я кля…

В корчме было тихо.

Затошнило. Будто рука чужая взяла и за горло схватила. Да что это делается, Господи?

— Я…

Писал он имена. И своё… И своё писал. И в шлем клал.

Дощечки — стук, стук, стук.

— Я…

Вместо слов изо рта сам собой вырвался рёв.

И Ланселот бросился на короля.

Во что-то с хрустом ударил кулак.

Мир закружился и замолотил Ланселота по голове, по бокам.

Глаза залило красным. Во рту стало солоно.

Треск. Крики. Окровавленное яростное лицо Артура.

Ланселот точно помнил, как упал спиной в грязь и увидел ночное небо.

Он точно помнил, как зверем кричал.

Но совершенно точно не помнил, как мухлевал при жеребьёвке.

 

***

 

Когда из шлема достали дощечку с именем Эктора, брат рассмеялся.

«Ну хоть не ты», — сказал он тогда и обнял Ланселота.

Ланселот коснулся пробоины на груди.

Лионелль же в свой черёд побледнел. Молился потом каждое утро, до самого отъезда. А вслух ни слова страха. Лишь сунул Ланселоту напоследок ларец со своим добром. Письма в нём лежали нечитаные: не любил брат с пергаментом возиться. Ланселот открыл ларец только нынешней весной.

Скол на горжете царапнул палец.

Бедивер вызывался сам и без жребия, но кто ему даст? Ланселот тогда и сказал: «Перед Мордредом все равны: и храбрый, и трус. Божья воля, пусть она и решает». Красиво сказал. Все и кивали. А Бедивер радовался как дитя, когда его имя вытащили первым.

Теперь Бедивер напоминал о себе вмятиной в боку.

Люкан, Борс, Бламор и Сафир.

Урре, Динас и… И кто же ещё?

Столько имён.

Стук. Стук. Стук.

Стук стоял в самой голове.

Столько имён в шлеме короля Артура.

— Вы идёте, милорд?

Идёт, идёт. Куда он денется.

Паж в белом одеянии вёл его среди шатров. И как только нашёл его наутро? Ланселот между бочек забился и закутался в плащ. Его выворачивало.

Лицо опухло, глаз заплыл. Удар у короля по-настоящему королевский.

Так ему, Ланселоту, и надо.

В груди заболело.

Эктор, Люкан, Динас…

Юноша вёл его через ярмарку, которая ещё только-только просыпалась. Из шатров выглядывали заспанные люди, замечали его и отворачивались. Теперь-то узнали рыцаря своего?

Начинался день Мордреда.

Его повели мимо позорной клетки.

— Артур?

Ланселот остановился и во все глаза уставился на короля. Артур сидел за решёткой. Связали его на этот раз по-настоящему, а не как Ланселот. Руки за спиной, и ноги заодно.

— Ты что тут делаешь? — спросил Ланселот, но Артур снова не ответил.

В клетке полагалось бы сидеть Ланселоту.

Рядом был привязан Гринголет. Конь моргнул, завидев его, но тоже отвёл взгляд.

— Милорд? — Юноша стоял в ожидании.

— Я попрошу Константина тебя освободить, совсем страх потеряли, короля не признать! — выругался Ланселот.

Артур хмыкнул, не поднимая головы.

Наконец юноша привёл его к шатру наместника, большому и скучному, откинул полог и пригласил внутрь.

Внутри за столом сидел сам Константин и что-то писал на пергаменте.

Да уж. Кого годы и не пощадили, так это королевского наместника.

Худой, сгорбленный и уже совершенно седой. Будто всю Гниль себе на плечи взвалил. А ведь они были одного возраста, насколько помнил Ланселот.

Вокруг суетилась свора слуг: паковали свитки, сундуки и прочее наместничье добро. Кто-то толкнул Ланселота ящиком, выходя из шатра.

«…пал за Британию в Троицын понедельник», — разглядел на пергаменте Ланселот.

Вокруг наместника громоздилось столько свитков, пергаментов и печатей, что страшно было посмотреть. Счета за зерно, кому, зачем и сколько. Как протянуть еще месяц? А год?

Ланселот открыл было рот, да и закрыл.

Вспомнил охотника, которого корнуолльцы вешали на суку.

Наместник наконец поднял голову и просиял — если так можно было сказать про его измождённое лицо.

— Ланселот! О, Господи Боже, ну мы тебя и заждались! Туда-сюда гонял по дороге на Камелот почётную свиту, а ты как в воду канул. И ребятам моим даже не потрудился представиться по приезде. Я уж думал…

Что Ланселот сбежал, да? И что тебе самому на Камланн идти придётся?

Ланселот усмехнулся.

— …пропал ты. Как же я рад тебя видеть.

Константин встал со своего места при помощи слуги, подошел, слабо приобнял Ланселота и тут же отстранился.

— Да я представился, — неуверенно сказал Ланселот.

— Где же ты нашёл его, спаситель наш?

— Кого?

— Как кого? Короля! — Константин потряс его за плечи. А затем достал платок и отёр ладонь.

В голове гудело.

— В Ло… — Он замялся.

— В Логресе. У меня под самым носом, — хмыкнул Константин. — Говорят, король на тебя вчера напраслину возводил. Не бери в голову. Мы с тобой, Ланселот, двое из всего Круглого стола с головой на плечах. Остальные — герои, царствие им небесное. А мы ещё поживём, да? Я всегда говорил: кто со счётом и грамотой дружен, тот везде пробьется.

Ланселота замутило.

Константин провел ладонью по лицу. Под глазами залегли глубокие тени, словно он с месяц не спал.

Наместник щёлкнул пальцами и указал на Ланселота.

— Ну не стойте, дурни, за работу.

Ратники, стоявшие у входа, оказались у Ланселота за спиной и взялись за ремни доспеха.

— Что вы делаете?

— Железо с тебя снимаем.

— А почему Артур в клетке?

— А тебе не сказали?

С Ланселота сняли наплечники, и спина сладко и стыдно расслабилась.

— Он ночью сбежать попытался.

— Сбежать? — не понял Ланселот.

— Да, на Гринголете. Его у самого выхода между тюками алебардами зажали. Ну и могучий же жеребец! А Артур всё про Джоану какую-то кричал. Я уж послал разузнать, что за Джоана. Не хватало нам ещё безутешной вдовы с выводком маленьких Пендрагонов.

— Что… Что ты собираешься с ней делать?

Константин отмахнулся как от мухи, а затем снова улыбнулся. Но когда Ланселот не ответил на улыбку, посерьёзнел лицом.

Горжет свалился с шеи Ланселота и со звоном брякнул о землю.

Лионелль.

Солдат едва слышно выругался.

— Ты разве не понимаешь? — Константин сложил перед собой сухие руки. — Это конец. Британия спасена.

С Ланселота сняли тассеты. Металл звенел, и с каждым звоном Ланселот чувствовал, как лёгкость возвращается в тело.

— Мы наденем на короля доспех и отправим на Камланн исполнять предназначение. Силой, если придётся.

— Как ты силой короля биться-то заставишь?

— Ох, Ланселот. Человек, что сейчас сидит в клетке, быть может, и был когда-то нашим королём, но посмотри на него теперь. — Константин покачал головой. — Он должен был умереть на Камланне, а не влачить жалкое существование бедного безумного калеки. А он сбежал.

— А ты бы на его месте как поступил?

Что-то все-таки проступило на лице наместника. Тот отвел взгляд и перекрестился.

— Слава Господу, я не на его месте.

Сняли нагрудник.

Эктор.

Ланселот вдохнул полной грудью, будто впервые за месяц. Ветерок захолодил царапины и раны, оставленные железом.

Через голову с него сняли и кольчугу.

— Ешь, пей, отдыхай. А после возвращайся домой, Ланселот, — проговорил наместник. — Британия никогда не забудет, как ты её спас.

— А шлем, милорд? — неловко спросил один из солдат, на что Ланселот ответил пустым взглядом, и тот не стал наседать.

Константин с хрипом уселся и вернулся к письму.

Эктор, Лионелль, Вильярс.

Ланселот коснулся своей груди.

Простите ли вы меня?

— Дозволь мне самому снарядить короля. — Ланселот поглядел на доспех.

— Кому, как не тебе, такая честь? — кивнул Константин и сделал знак слуге. Тот вручил Ланселоту ключ. — Сбежит — тебе на Камланн идти.

— Или тебе.

Константин фальшиво рассмеялся.

Ланселот вышел из шатра. Он втянул дымный воздух.

И не ощутил ничего.

Артур всё так же сидел в клетке, опустив взгляд.

Гринголет мялся рядом, а злополучный шлем оказался привязан у него на боку.

Стук. Стук. Стук. Стучал он на ветру.

Конь глядел виновато. Но Ланселот прекрасно коня понимал. Вот теперь точно понимал.

— Мне поручено снарядить короля. Ступай за доспехами и начисти их до блеска, — велел Ланселот ратнику постарше. Затем повернулся ко второму: — А ты найди плащ покраше. И бритву с мылом.

Ратники переглянулись. Второго Ланселот узнал: тот самый, что вчера его в лицо не признал.

— Не велено короля без присмотра оставлять, — неуверенно проговорил старший.

Ланселот показал ключ.

— Наместник сам в руки дал. Всё как положено. Или сходить грамоту спросить? Заодно расскажу, как меня вчера встречали.

Вчерашний сглотнул. Старший почесал в затылке, да спорить не решился. Очень скоро оба скрылись между шатрами.

Как же хорошо Ланселот научился мухлевать. Как же хорошо…

Артур молчал.

— Красивая она, Джоана-то? — пробормотал Ланселот наконец, прислонившись к прутьям.

Артур не отвечал. Потом проговорил тихо:

— Как ангел Божий.

— А детям уже сколько?

— За десяток обоим.

Помолчали.

— Хотел я на Камланн отправиться, как про Гниль прознал, — заговорил Артур. — Да от ран даже встать не мог. Джоана выходила меня: из мертвеца сделала едва живого, но всё же человека. Так и год прошёл, и два. Коня своего продать пришлось. А потом… Прижилась как-то мысль, что другие умирают. Прижилась, да и чёрт с ней.

— Тебя к вечеру отправят к Мордреду.

— Да знаю я.

— Даже если сбежишь, искать станут.

Артур снова замолчал.

— И про Логрес прознали уже. Джоану искать станут.

Король затрясся.

— Я потому и хотел уехать. Не виновата она.

Артур тяжело вздохнул.

Ланселот прикрыл глаза.

— Я мухлевал со жребием, Артур.

Снова помолчали.

— Эктор, — сказал король.

— Лионелль, — продолжил Ланселот.

— Вильярс.

— И Бедивер.

Ланселот поглядел на ключ в руке.

— Ты уж её укрой как следует. Ансельм вам поможет, — проговорил Ланселот и снял свой вонючий плащ. — Время я тебе выиграю. Хоть день, хоть два, хоть сколько-нибудь. Но скоро скудный урожай снова кончится, Артур. И тогда…

Артур поднял глаза, смерил Ланселота долгим взглядом. И кивнул.

— Теперь давай тебя принарядим и посадим на Гринголета, — сказал Ланселот. — Этот зверь хоть три дня без устали может скакать. Да, Гринголет?

Конь не откликнулся.

— Гринголет? — повторил Ланселот.

Конь молчал. Как, собственно, и всегда.

 

***

 

Ланселот шёл пешком и держал одинокий шлем под мышкой.

Воздух холмов холодил под рубахой. Саднила спина от крепкого прощания короля.

Он набрал полную грудь. Сплюнул.

Конечно, схватят Артура. Но уж точно не сегодня. Да и не завтра.

За Гринголетом не угнаться: знай хлопай его по шее да суй под нос клок сена.

Но, быть может… Быть может, король ещё успеет обнять Джоану-то свою напоследок. Спрятать от глаз Константина, пока не кончится Ланселотов урожай. А быть может, и… Да кто знает? Возможно, только Мерлин, старый дурак, и знает.

На Камланне было тихо. Только шумело море, и сквозь тишину нет-нет да и пробивалось эхо старой битвы.

Первые тела показались за переломом холма.

Люди Мордреда покоились в мокрой траве, аккуратно уложенные на спину. У кого-то из-под кольчуги сочилась ещё красная кровь.

Дохнуло железом, кровью и тем едким запахом войны, что тянется от свежих ран.

Дрянь.

Гниль камланнская.

Ланселот сплюнул ещё раз.

Да такое не сплюнешь. В самую глотку забирается.

Дальше мёртвых становилось больше.

Ровные, как грядки. Каждый на спине, ногами на восток, как положено. Глаза закрыты. Челюсти подвязаны тряпицами, чтоб рты не разевались. Руки сложены на груди, в руках мечи, крестовиной к подбородку: чем не распятие. Как каменные рыцари на соборных гробницах.

И разложены по гербам. Кент к Кенту, Суссекс к Суссексу, Пендрагоновы драконы отдельно, и над каждым рядом воткнуто в землю знамя. Свои и чужие обихожены одинаково. Кольца на пальцах. Кошели на поясах.

Единственное ухоженное поле во всей Британии.

Замершие здесь, запертые проклятием.

Колесо Фортуны застыло, брошенное Артуром на самом его пике.

Прости, Господи. Прости за тех, кого по трусости сюда отправил.

Дай выиграть Британии хоть один поворот.

Ланселот отвёл взгляд и начал подниматься на холм, обрамлённый кромкой побережья и усеянный алыми плащами Камелота.

У самого подножия в землю был воткнут меч на манер приглашения.

Ланселот усмехнулся, взялся за рукоять и взвесил клинок. Сгодится.

На самой вершине холма у одного из тел присел Мордред.

Ланселот помнил Артурова сына ещё юнцом, который и оружие-то не мог удержать. Тёмные кудрявые волосы да ухмылка эта собачья.

Здесь он всё ещё был юн. Словно ни дня не прошло с его предательства.

Мордред обтирал тело рыцаря влажной тряпицей. Смахивал кровь, собравшуюся на подбородке.

Сам израненный, в крови с ног до головы. Разруб от ключицы до груди, дыра под рёбрами, и горло вспорото. С такими ранами не живут. Вестимо, не сдавались без боя рыцари Камелота.

А безмятежное лицо покойника утирал бережно, будто разбудить боялся. Уж не завидовал ли?

И почему Ланселот никогда не спрашивал себя, кто исправно укладывал доспех обратно на Гринголета?

Мордред трясущимися пальцами застегнул на горле мертвеца плащ и встал.

Только теперь Ланселот углядел, что на земле лежит брат Эктор.

— И ты меня прости, — прошептал Ланселот.

Он оглянулся на дорогу, которой пришёл. Невесть чего ожидал увидеть. Спасения, может? Да какое тут может быть спасение.

Взял шлем в обе руки. Поглядел вовнутрь. Хватит ли?

Стук. Стук. Стук.

Ланселот надел шлем себе на голову.

— Отец? — тихо спросил Мордред.

Он повернул голову и устало поглядел куда-то сквозь Ланселота.

Ланселот понятия не имел, что нужно говорить. Что тут скажешь?

— Я Артур Пендрагон. И я простил тебя.

— Я помню, — только и сказал королевский сын и потянул меч из ножен.

Стук.

Шагнул Мордред и качнулся.

Стук.

Шагнул ещё.

Стук.

Мордред ткнул мечом ему в грудь, но Ланселот легко отбил клинок.

Так умер Эктор.

Сколько времени Ланселот сидел над королевским доспехом. Гладил пальцами пробоины, щели и сколы. Изучал смерти братьев.

Он знал. Слишком хорошо знал, куда будет бить Мордред.

Меч обрушился наискось, целясь в шею.

Стук.

Лионелль.

Стук. Люкан.

Стук. Борс.

Бламор и Сафир. Урре, Динас, Бедивер и Вильярс.

Следующим ударом Мордред выбил у Ланселота меч, и тот по дуге улетел куда-то в траву.

Остриё чужого клинка нацелилось прямо в грудь.

Отпрыгнуть бы. Уклониться. В этом Ланселот как следует поднаторел.

Да куда он денется.

Стук.

Дощечка «Ланселот» легла в королевский шлем.