Молодой лесоруб Камай еще никогда не чувствовал себя таким бессильным. Его маленькая дочка Инву шести лет металась по мокрой кроватке и, бормоча «Бысь! Бысь!», пыталась прогнать от себя порождаемого горячей болезнью злого душка, который рыскал вокруг нее в образе черного кота.

 

Жена Узан, не обращая внимания на бесконечные слезы на своем лице, меняла и меняла холодную мокрую тряпицу на лбу дочки. Некогда огненные волосы Узан теперь походили на блеклый пепел, словно она отдавала весь свой огонь жизни маленькой Инву. Насколько стали серыми голова и борода у самого Камая, он не знал.

 

Везде в доме, куда натыкался его растерянный взгляд, лежали лепестки. Желтые, ярко-синие, розовые, белые; рваные, целые, смятые, жухлые, потемневшие. Смешавшись с ростками, стебельками, корнями и листьями, они устилали весь пол. Но особенно выхватывал мокрыми глазами Камай тонкую разноцветную дорожку, которая вела к пестрой занавеси: за ней прямо на полу Узан устроила Инву ложице — боялась, что дочка в горячих метаниях упадет с высоких полатей.

 

Дверь в дом Камая не закрывалась ни на мгновение. Пришептывая заговор: «…от неправильно сказанного слова, от неправильной поступи, от всех врагов спаси, от всех бед спаси, Инмар!», травницы и знахарки приносили и выносили душистые связки трав и тушки кур; стирали в порошок каменными толкушками соляные пригоршни, листья и лепестки; сыпали и варили в котлах едкие запахом отвары; лили кипяток на раскаленные камни, и те, шипя, отдавали пахучий пар; заваривали сухостои и обжигали в негаснущей печи щепы березы и ясеня — искали, как спасти дочку Камая.

 

Проведя обряды обращения к богам, знахарки выяснили, что покусился на жизнь девчушки сам Керемет — владыка подземного мира, послав кыль со злой болезнью в наказание Инву: в детских играх во время молений в недрах священной рощи малышка свалилась в холодный ручей. Богам все равно, кто оскверняет в Луде сакральные места природы.

 

Со двора в открытые окна залетали предсмертные кудахты кур, коих рубили для жертвы и уносили в куалу — там взывали к богам и просили за жизнь Инву тетка Камая и отец Узан.

 

В воздухе дома смешивались сладкие, терпкие и горькие запахи трав. От них кружилась голова, жгло ноздри, во рту стояла горечь. Но пусть так, пусть горчит и жжет, лишь бы найти, что поможет маленькой Инву.

 

Но жар не спадал, малышка металась, бормотала несвязно и сгорала прямо на глазах беспомощных родителей.

 

Верховная знахарка Турын знаком позвала Камая из дома. Он глянул на сгорбившуюся и будто ставшую еще меньше Узан, и порывисто вышел во двор.

 

Дома гурта окутывала полуденная марь. Она лениво поднималась со стороны холодного ручья, растекшегося в небольшое озеро, и, подгоняемая летним ветром, плыла по полям и к деревне. Мимо двора Камая, сочувственно кивая, проходили соседи.

 

— Совсем плохо, Камай, — зашептала Турын, вытирая о передник морщинистые и разноцветные от пыльцы руки и опасливо оглядываясь по сторонам, словно боясь, что кто-то услышит ее слова. — Мы все травы перепробовали, все отвары заварили, все заговоры перешептали, ничто не прогоняет черкыль, крепко держится болезнь в теле Инву.

 

— Что же делать, Турын? Я на все готов, ты только подскажи. Что достать? Куда угодно пойду, — горячо ответил Камай, оборачиваясь и оглядываясь, всем телом высказывая решимость идти. Но сердце тут же прожигал страх, что оставит семью, как они тут одни без него?

 

— Тут уж любое средство стоит пробовать, — вздохнула Турын, что-то прикинула и кивнула: — Да, будем пробовать. Нам нужны с одной березки самые верхние листочки. Те, что первыми солнцу радуются, коих первыми дождь омывает, которых первыми ветер обдувает и которые никогда не знали земной пыли, они могут помочь твоей Инву. Листья чистые, лишь природой обласканные, в них нужная сила. Заветная березка в нашей священной роще растет. Тонкая, молодая, но высотой будет со своих старших сестер, что ее окружают — ты ее сразу узнаешь. И самое важное: сорвать листья нужно только с живой березы.

 

На первых словах Турын Камай готов был сорваться до конюшни, вскочить на серого, как летние облака, Пилема и гнать его, куда укажет знахарка, но чем больше она говорила, тем большая безнадежность сковывала лесоруба:

 

— Как же ж я достану сейчас… из священного Луда… листья с самого верха? Рубить в роще — еще сильнее богов гневить, а полезу, так подо мной молодой ствол сломается.

 

— А вот так. Только живые листья нужны, со сломанного или мертвого дерева совсем погубят дочку, да и боги такому осквернению не улыбнутся, ты прав. Но ты слушай и держи в узде свой пыл и отчаяние. Возьми с собой только верный топор и гозы, самые длинные и самые крепкие; седлай коня и скачи на юго-восток, к Большой Докье. Там, ниже от деревни широко разлился Бисмен. Туда иди, к месту, где тонкая река в большую воду превращается, там бережок пологий есть. Найди место так, чтобы ветер тебя не выдал, и жди. Как месяц появится, смотри внимательно: поговаривают, что иногда ночью из реки бурдо-вал выходит пастись. Как выйдет, не мешкай, отдай воде дар для тебя ценный за помощь богов и природы, и лови спасение на веревку. Как поймаешь, садись в седло и веди чудо крылатое за собой к священной роще — оно тебе и поможет достать заветные листочки, не коснувшись сакральной земли.

 

— Бурдо-вал?! Это же детские присказки! Нет их, не существует, — разозлился вдруг Камай: ради слухов и сказов о глупой надежде семью в беде оставить? И хотел уже высказать Турын, но из дома донеслись стоны и вскрик Узан:

 

— Инву! Инву!

 

Турын быстро зашептала:

 

— Все! Сказки-несказки, а все надо попробовать. Собирайся, жену предупреди, и в путь, как раз к ночи доберешься. Мало времени у Инву. Совсем мало. Торопись.

 

Камай зло кивнул и поспешил в дом, сказать Узан, что поехал за последним средством.

 

Весь остаток дня Камай гнал серого Пилема. Непривычно жаркое лето досуха осушило все дороги и тропы, что от скачущего всадника взметался и зависал в воздухе пыльный шлейф. Мимо смазанно проносились густые леса, цветные поля и голубые дремлющие реки.

 

К закату, краем объехав деревню Большая Докья, Камай добрался к окрестностям разлива реки Бисмен, про которую говорила Турын.

 

Спрыгнув с мокрого Пилема, Камай пошел к реке, давая коню отдохнуть после скачки, и самому размять затекшее тело — ночью предстояла охота. И от мыслей о ней Камай морщился, сомневался в словах Турын: боги богами, но уж про бурдо-вала Камаю его дед сказкой на сон рассказывал. Не верил Камай в это, и от неверия чувствовал, что зря послушался травницу, зря уехал из дома и оставил семью.

 

Солнце последними лучами окрасило в красно-розовый разлив реки и скрылось за западным лесом. И будто забрало с собой все звуки: идя к воде, Камай уловил, что слышит, как шуршит придорожная трава под копытами Пилема и как скрипят камушки под его сапогами.

 

Прошли мимо группки молодых елей и тонких березок, как вдруг из гущи крон одной из них, звонко ухая, вылетела сова.

 

Пилем, испугавшись, рванул повод из рук Камая, вздыбился, развернулся на задних ногах и умчался в сторону дома.

 

— Пилем! Ай, глупое животное! — закричал растерянный Камай вслед исчезающему в сумеречной синеве серому мерину. — Тебя даже в жертву Куазю отдать — позор, что пугливый такой!

 

И тут же Камай замолчал, понял, что его голос звенит на всю долину, и в это же мгновение почувствовал себя самым одиноким человеком в мире. Никогда еще один он не уезжал от дома так далеко. Предательство Пилема выбило Камая из «седла», что он еще какое-то время смотрел и надеялся, что мерин одумается, вернется, ведь столько лет вместе. Но нет: то, куда ускакал конь, отвечало темнотой и тишиной. Ночная зябкость леденила Камая, или то страх с отчаянием пробирались за воротник к самой груди, к самому сердцу: как вернется домой? Как достанет листочки?

 

Блуждая в тяжелых мыслях, Камай смотрел на разлившуюся черным пятном реку. Темная вода совсем не плескалась и не хвасталась рябью от ночного ветерка, а замерла плотно натянутым густо-синим холстом, ни единой водной складки.

 

Припомнив слова знахарки: спрятаться так, чтобы не выдал ветер, — Камай обошел воду правее и залег в высоких кустах недалеко от мягко спускающегося к воде берега.

 

То тут, то там глухо и редко потрескивали сверчки. Ветер поднялся выше, разогнал ночные облака и открыл на темном небе молодой яркий месяц, а сам улетел шуршать в сонных липах по другую сторону Бисмена.

 

Камай рассеянно смотрел на застывшую воду, чувствуя, как отчаяние вязкой пеленой окутывает разум. Ну какой Бурдо-вал! Домой нужно возвращаться! Вернуться к Докье, взять коня, потом вернуть, конечно, когда Инву…

 

Вода вдруг ожила, пошла мягкими кругами, словно кто-то снизу коснулся натянутой водной глади. Увидев, как замерцал желтоватый месяц в синих волнушках, Камай весь напрягся и реже задышал — угомонить взволновавшееся сердце.

 

Из середины озера показалась чья-то голова. Она фыркала и тянулась длинной шеей вперед. Существо плыло к берегу. Яркий отсвет месяца помог Камаю разглядеть водное диво, но он не поверил тому, что видит: лошади не живут на дне рек. Приблизившись к берегу, но не выходя из воды, животное остановилось и стало внимательно осматриваться, дергая ушами на малейший звук. С иссиня-черной короткой шерсти, длинной гривы и хвоста стекала в реку вода. Черный конь, не иначе как сбежавший из самих «конюшен» хозяина воды Вумурта, отряхнулся, сбрасывая с себя влагу, и снова замер, всматриваясь то в одну, то в другую сторону. Где-то в деревьях взлетела птица, и конь подскочил, готовый бежать — «Точь-в-точь как предатель Пилем», — подумал Камай, рассматривая удивительного водного коня.

 

Решив, что опасности нет, конь медленно вышел на берег, поднялся повыше к лугу и стал быстро и жадно рвать влажную траву. Камай отчетливо слышал, как хрустит травина в крепких зубах.

 

Проведя по поясу рукой и нащупав гозы, Камай понял, что вот его шанс поймать «дорогу» обратно. Но тут от спины коня что-то отделилось, поднялось и разверзлось в стороны от темных боков.

 

Камай не верил своим глазам. Это были крылья. Огромные серо-синие крылья, насколько он мог разглядеть в ночи. Ровные большие перья отблескивали матовым перламутром, ловя свет месяца.

 

— Бурдо-вал, — выдохнул Камай, — крылатый конь.

 

«Прямо как рассказывал дед… Только ночью выходят из воды, и поймать их можно… Как же там было? И Турын что-то про жертву говорила… Чтобы бурдо-вала поймать, надо отрезать ему путь обратно в воду. Как же это сделать?»

 

Камай глянул на своих помощников: веревку и топор. Веревка ему нужна, чтобы поймать коня. А топор? Конечно! Жертва! Железо!

 

Как можно тише, Камай вытащил верный топор из-за пояса и изо всех сил швырнул его в воду. Громким бульком река проглотила топор, что кормил семью Камая.

 

Бурдо-вал вздернул голову и бросился к воде, но река теперь не пускала его обратно. Вода отступала от черных копыт крылатого коня.

 

Камай же схватил веревку и, разматывая ее, обошел коня, стараясь прятаться среди редких кустов и высокой травы по берегу и, рванув вперед, накинул веревку на шею бурдо-вала.

 

Сначала конь не понял, замотал головой, резко повернулся туда, куда тянул внезапный аркан, и увидел бледного Камая. Они встретились взглядами в молчаливой схватке. Камай потянул веревку, с мольбой в глазах прося бурдо-вала пойти за ним, но конь фыркнул, стукнул копытом об землю и, порывисто дергая головой, потянул в свою сторону.

 

Конь рвался вернуть себе свободу, вздыбливался, расправлял крылья, отталкиваясь от воздуха, выдирал гозы из рук лесоруба, что плотный жгут жег ладони. Но Камай вцепился в веревку, вкладывая в силу все отчаянное желание спасти дочку, и тянул коня, чтобы шел за Камаем. Отпустить было подобно сдаться, перестать бороться за жизнь маленькой Инву, и Камай держал, тянул, не чувствуя содранных мозолей от топора на своих руках. Как Камай заставит коня подняться ввысь, полететь в сторону дома, а потом пролететь над молодым деревом, он совсем не представлял.

 

Веревка вдруг ослабла, Камай чуть не упал. Пропустив через себя страх, что аркан не выдержал, порвался, Камай удивленно посмотрел на коня — бурдо-вал перестал рваться на волю и теперь смотрел на человека. Камай застыл, готовый снова бороться.

 

Но черный жеребец подошел ближе, горячо дыхнул в лицо Камая и качнул головой, будто говоря, что готов помочь, веди. Камай оглядел бурдо-вала, как обволакивал сумрак его сильное тело, как поблескивали черным перламутром перья в огромных крыльях.

 

Укоротив веревку, Камай не посмел сделать оголовье на крылатого коня и решил обойтись веревочным кругом на его мощной шее. Медленно выдохнув, Камай привычно похлопал коня по плечу, собрал гриву у холки в кулак, оттолкнулся от земли и запрыгнул на спину коня, сев между крыльями и холкой. Жеребец зафырчал, подпрыгнул, словно передумал помогать и захотел сбросить наглого седока. Быстро намотав веревку и длинную черную гриву на руку, Камай подался вперед к изогнутой шее, чувствуя, как бурлят мышцы на влажной спине бурдо-вала.

 

— Помоги мне, прошу. Взлети, отнеси к священной роще у дома, я подскажу дорогу. Помоги листья чистые достать. Не дай пропасть, погибнет моя Инву, сгорит… — горячо зашептал Камай жеребцу.

 

Захрапев, конь загреб копытом, оттолкнулся от земли, вздыбился в вертикаль, расправил огромные крылья и поднялся в галоп по тонкой тропинке между полем и рекой, размахивая своими бесконечными крыльями. Камай еще сильнее прижался к коню и вдруг почувствовал, как по всему телу побежала странная дрожь, и ноги от щиколоток и до самого живота стали как облака, невесомые, воздушные.

 

Глянув вниз, Камай еще сильнее вцепился в гриву, потому как под загребающими в галопе тонкими ногами коня проносились верхушки деревьев, и вдруг снова появился еще волнующийся разлив, из которого вышел бурдо-вал.

 

Испугавшись, что конь сейчас попробует нырнуть прямо в черную воду, Камай, не расцепляя затекшего от напряжения кулака, потянул веревку влево, прося коня повернуть в сторону дома. Бурдо-вал послушался, повернул, и Камай стал жадно всматриваться свысока на землю, чтобы не пропустить священную рощу, которая по его прикидкам должна была появиться под ним раньше родной деревни. Сколько лететь от реки до дома, Камай не представлял, но подумал, что явно быстрее, чем скакать по пыльной земле целый день.

 

Высокие старые сосны тянулись и будто хотели коснуться дивного крылатого коня, а Камай не понимал, где его несет жеребец. То казалось, что вот мелькнула знакомая излучина реки, в которую любовался месяц, но вдруг появилось поле, которого не было у излучины, а должен был быть лес. То вот полянка в окружении лапистых елей, где Камай предложил Узан соединить жизни, но за полянкой через перелесок, где должны кругом гнездиться дома родного гурта, оказывался темный разлив, и совсем не тот по очертанию берега, какой был в нескольких минутах рысью от задворок.

 

Становилось совсем страшно, что дикий конь уносит Камая еще дальше от дома, где его ждала Узан и металась в болезни Инву. Впереди он видел только бесконечную ночь. Шальная от ветра грива больно била по лицу, заставляя смотреть вниз. Тугой ком безнадеги катался у Камая от живота до горла: не успеет он домой. Не сможет достать листочки с молодой березки. Сожжет огонь дочку изнутри.

 

Мощные крылья разрывали воздух: шах-шах-шах. Сильное тело двигалось под Камаем, конь тянул шею, перебирал ногами, что импульсы толкали всадника от холки к крыльям. Но Камай боялся позволить своему хрупкому телу двигаться в такт с конем, боялся, что если на мгновение ослабит хватку, то упадет прямо в темную синеву, которая пролетала под ногами жеребца.

 

И вдруг мелькнула та самая излучина, а за ней лес, и тайная полянка у елок — бурдо-вал принес Камая в родные места. Впереди показались острые верхушки старых елей священной рощи, и Камай потянул веревку на шее коня — туда.

 

Пролетая первый раз над рощей, под светлеющим небом Камай успел приметить нужное деревце. Тонкая березка стояла, как и говорила знахарка, в окружении своих старших сестер с толстыми стволами и богатой плотной кроной.

 

Камай снова потянул веревку, прося крылатого коня сделать еще один круг над Лудом. Он не знал, как попросить бурдо-вала полететь ниже и, пригнувшись вплотную к шее на подлете к березам, потянул веревку вниз. Конь услышал Камая, снизился. Приближаясь к березке, Камай крепче ухватился за гриву, свесился опасно, крепко держась ногами за темные бока, и успел сорвать несколько листочков с молодого дерева. Березка закачалась, как возмущалась, что ее разбудили, ободрали!

 

— Спасибо, — шепнул Камай, надеясь, что березка услышит, простит. Дед учил Камая благодарить природу.

 

Бережно спрятав листья за пазуху, Камай перехватил веревки и уже смелее направил коня в сторону дома.

 

Небо светлело, неумолимо приближался рассвет. Глянув вниз, Камай увидел сбежавшего Пилема. Серый мерин быстро и нервно рвал траву позади гурта, но, вздернув голову на странный звук — шорох крыльев бурдо-вала, подорвался и побежал к домам.

 

Цокнув с досады, Камай потянул гозы на шее коня вниз, пытаясь сказать, что прилетели, к земле бы. И конь понял: замер в крыльях, вытянул мощное тело и стал снижаться.

 

Холодный утренний ветер до слез бил в лицо Камая. Сердце забилось быстрее: успел привезти помощь? А если нет? А если надо что-то еще? Крылатый конь куда быстрее… А если знахарка скажет, что нужны еще травы? Или чистые воды из ледяных ключей у подножья Родниковой горы на юге? Или цветки с востока, что растут за широкой и быстрой Камой? Или с запада через поля за рекой Ваткой? Или травы с вершины самой Байгурезь, что на севере от гурта? Бурдо-вал вмиг донесет…

 

Пока конь спускал ночного всадника к земле, Камай уговорил совесть в своем решении.

 

Нежно-розовое небо намекало, что вот-вот покажется солнце. И тотчас проснется весь гурт, увидит секрет Камая… Нельзя, чтобы увидели.

 

Совсем у земли, конь стал быстро загребать ногами, будто бежал по невидимой тропе, и мягко коснувшись земли, поскакал по тонкой дорожке сквозь зеленое поле высокой травы к задним дворам деревни. Сложив крылья по телу, конь стал замедляться, но Камай вдарил пятками в черные бока, чтобы продолжал скакать.

 

Бурдо-вал замотал головой, попытался сбросить наглеца, но Камай подался вперед и зашептал:

 

— Довези до самого дома, там я тебя отблагодарю, дам сладкого сена и сочного клевера, видел, лакомился ты трилистниками у разлива, ну же!

 

И конь повиновался. Довез Камая до самых домов. Бормоча рассвету чуть погодить, Камай очень хотел успеть спрятать коня до того, как проснутся дворы.

 

Подскакав к своему дому, Камай натянул веревку; на ходу спрыгнул и потянул за собой коня; завел в конюшню, в самое дальнее стойло.

 

Забежал Дик, дворовый пес Камая, гавкнул глухо раз, другой. Камай ему присвистнул, чтобы не будил дом, и в этот момент крылья у бурдо-вала замерцали и стали исчезать. Камай испугался, что взаперти конь теряет свою силу, но показавшееся солнце кинуло луч в маленькое окно конюшни, и Камай под хитрым углом увидел, что крылья стали прозрачными, почти невидимыми, как первый осенний лед. Камай еще раз негромко присвистнул, и крылья пропали совсем — в стойле теперь стоял обычный вороной конь с белыми крапинками по всему телу, как если бы на темную ткань рассыпали крупицы соли.

 

— Гидмурт, хорошо содержи коня, Гидмурт… — бормотал Камай просьбу богу хлева, крепко привязывая жеребца в стойле.

 

Оставив коня, Камай побежал в дом. Его встретила тишина и душный перемешанный запах трав, воска и прогорелой березовой коры, что тяжело вздохнуть. Или то отчаяние упало на сердце Камая? Почему так тихо?

 

Хрустнула под его сапогом яичная скорлупа, разбросанная по всему полу.

 

— Принес? — перед ним появилась Турын. Глаза ее покраснели, что Камай испугался: не успел. — Давай, времени у Инву совсем мало. До вечерних сумерек бы додержалась…

 

Онемев, Камай судорожно вытащил из-за пазухи смятые молодые листочки и высыпал их в сморщенные ладони знахарки, и она тут же пропала куда-то налево. И сразу же оттуда застучала посуда, загремела кочерга об дрова, кто-то быстро зашептал. Камай же поспешил к семье.

 

Жена сидела так же перед кроваткой дочки, как Камай ее оставил. Узан бормотала колыбельную и раскачивалась, будто в забытье.

 

Вся бледная, в испарине Инву лежала жутко искривившись, словно устала метаться и застыла чуть-чуть отдохнуть от мучающей ее пагубы.

 

Камай опустился рядом с женой и дочерью. Вздрогнув, Узан повернула к нему осунувшееся лицо, на котором только краснели впалые глаза. Его молодая Узан словно постарела на тысячу лет за эти дни.

 

— Я привез лекарство, готовят…

 

— Поможет? — по губам прочитал Камай.

 

— Не знаю. Но чудо помогло мне их достать, может, и здесь поделится своей силой. Заката только дождаться надо, чтобы духи нас услышали, пока солнце не видит, так Турын сказала.

 

Позади застучала толкушка в глиняной чаше, снова заспорили перешепты. Разгоняя больную тишину, они перемешивались, не замечая, как повышают голос друг на друга, и только властное «ш-ш-ш!» Турын заставило их смолкнуть.

 

И снова домом овладела тишина со слабыми звуками жизни, залетающими в открытое окно: кричали петухи во дворах соседей, звенели цепи в колодцах, мычали коровы, лаяли собаки. По дому поплыл новый терпкий и сладкий запах. Он поднимался и стелился по потолку дымовой паутинкой, оседая на стропилах сизым налетом.

 

Камаю казалось, что он сам проваливается в больную дрему, так кружилась голова от запахов, бессонной ночи и тревоги, вязкой смолой обволакивающей его нутро. В борьбе между забытьем и явью, где нужно быть сильным и смелым, Камай думал, что уже никогда не дождется вечера, и не сразу узнал красные лучи заката, пронзившие угол, в котором из последних сил жила его маленькая Инву.

 

— Все. Пора. Или поможет, или будем готовить поминальный обряд, — громко объявила Турын, заходя за занавесь. В одной руке она держала чашу темного дерева, из которой дымился белым паром отвар, а в другой — ритуальное решето.

 

Подойдя к кроватке, знахарка опустилась на колени.

 

— Помоги мне, поднимите Инву, ей нужно выпить хотя бы глоток, — велела Турын.

 

Камай подался вперед и аккуратно за плечики приподнял дочку.

 

Инву приоткрыла глаза, в которых белесой пленкой загустели слезы, попыталась разглядеть отца, но не смогла, снова закрыла глазки, и ее голова безвольно упала на грудь.

 

— Инву, — хрипло крикнула Узан, прижав руки к губам.

 

— Подними ей голову, похлопай по щекам, она должна очнуться и выпить, — твердо произнесла Турын, стараясь ничем не выдать, как у самой рвалось сердце.

 

Осторожно пощипывая Инву за тонкую бледную кожу на впалых щечках, Камай позвал:

 

— Очнись, дочка, лекарство надо выпить.

 

Инву снова приоткрыла глаза.

 

— Папа, — одними губами попыталась сказать она.

 

— Пора, — кивнула Турын и поднесла чашу к тонким губам Инву: — Пей, пичи, пей, маленькая, это поможет.

 

Но Инву настолько ослабла, что не могла глотать, отвар только коснулся ее губ и потек по подбородку и шее.

 

— Где вошел, там и выходи из этого дитя, тьфу! Пусть сказанные мною слова лекарством послужат для этого дитя! — загудела Турын.

 

Собрав оставшиеся силы, Инву слизнула каплю отвара и с трудом сглотнула пересохшее горло. И вдруг выгнулась в судороге, затряслась. Камай побелел, но не выпустил дочку.

 

— Инву! — закричала Узан, бросаясь к дочери и хватая ее за тонкие ножки.

 

— Держи крепко, — велела Турын и несмело улыбнулась: — Действует послание! Не нравятся Керемету чистые листочки с березки, одаренные заботой самим Кылдысином. Просите, молитесь, чтобы Инмар вступился! Самому ему послание в листочках отправили! А ну, громче! — обернувшись, крикнула Турын.

 

К занавеси вплотную подошли шептухи, громко на разный лад гудя заговор:

 

— Инмар, очень мне хочется это тяжелое заболевание забрать, от дитя отправить прочь. Как-нибудь забери у этого дитя эту тяжелую болезнь, Инмар!

 

Турын обмакнула пальцы в отвар и стала брызгать на Инву, пока та дико извивалась в руках бледных родителей — боролась с могущественным духом зла. Горячие капли отвара из листьев молодой березы с самого центра священного Луда, попадая на белую кожу Инву, шипели и тут же впитывались в плоть, оставляя красные пятнышки. Узан тихо подвывала, не в силах сдерживать рыдания. По лицу Камая текли горячие слезы, которые он не замечал, всего его заполнил страх, что Турын ошиблась, и его маленькую Инву в это самое мгновение из его рук забирает себе Керемет.

 

В мутных желтовато-серых окнах мелькали тени, будто это сами служители темного владыки подглядывали и ждали новую жертву для своего хозяина. Но это всего лишь ходили соседи мимо дома Камая, прислушивались к гулу шепотов, но не решались зайти — боялись увидеть страшное.

 

Турын, перестав брызгать, убедилась, что отвар подостыл, схватила решето, занесла его над Инву и вылила остатки лекарства через тугую сетку, пролив его дождем ото лба до самых ножек, которые держала Узан.

 

Инву сильно выгнулась животом вверх, резко искривилась в сторону, замерла в мучительном изгибе… И обмякла в руках Камая.

 

— Все, — изрекла Турын, и Камай поднял на нее мокрое от пота и слез лицо.

 

Знахарка прочитала немое горе в глазах молодого отца и устало ему улыбнулась:

 

— Все! Прогнали черкыль! Заявили Керемету, что не получит он невинную девчушку! Поправится Инву. Надо много спать, потом есть, потом снова спать, и поправится.

 

Шептухи и травницы зашелестели позади, передавая друг другу слова Турын. Никто еще не верил в счастливый исход. Думали, Турын ошиблась.

 

— А ну, ш-ш-ш, — снова оборвала знахарка скорбные потумы. — Уверена я, ушел Керемет. Послушайте дыхание, потрогайте лобик, жар отступает, сердце выравнивается.

 

Узан отпустила ноги дочки и кинулась к ее лицу, коснулась губами соленого прохладного лба, почувствовала щекой горячее ровное дыхание.

 

— Инву, — всхлипнула Узан и посмотрела на мужа.

 

Камай поцеловал жену в лоб и поднял мокрые благодарные глаза на Турын.

 

Знахарка только кивнула, поднялась с колен и, подталкивая помощниц, увела их к очагу.

 

— Теперь все будет хорошо, — шептал Камай, обнимая жену и дочку и качаясь, словно баюкая свою семью в успокоении: все закончилось, все будет хорошо.

 

Казалось, даже воздух в доме стал легче, уходил тяжелый дух трав, залетал свежий ветер и приносил запахи со дворов: кто-то резал испекшийся за ночь хлеб, кто-то разжигал костер и остро пахло берестой. Ароматы и звуки гурта раздавались, нарастали, празднуя выздоровление маленькой Инву от страшной болезни.

 

А Камай, закрывая глаза, все еще видел, как страшно изгибалось маленькое тельце в его руках, как терзал его злой дух, как хотел вопреки всем законам природы и добросердия забрать себе жизнь его маленькой дочки. И думал Камай, что повезло ему поймать бурдо-вала. И что помог тот листья достать, и до дома донес. И ни за что Камай не отпустит крылатого коня, потому как, если кто снова попытается подобраться к его семье, Камай достанет спасение.

 

Инву быстро поправлялась. С каждым днем на ее щечках все больше играл румянец, в светло-серых глазках снова запрыгали резвые искорки, а длинным мягким волосикам, поблекшим за время болезни, возвращалась яркая рыжина, доставшаяся малышке от матери.

 

Узан пока не выпускала дочь из постели, следила, чтобы Инву больше спала, хорошо ела и играла. Камай не возражал: ему страшилось, что как только дочка снова станет бегать по дому и двору, то какой-нибудь злой дух тут же завладеет ее пока еще хрупким здоровьем.

 

Травницы и шептухи, собрав травы, котлы и ритуальную утварь, в тот же день, когда погнали болезнь, покинули дом Камая, вернувшись к своим семьям. Только Турын каждый день, не стучась, заходила проведать девочку.

 

Камай же потерял сон. Как только Узан, обняв Инву, крепко засыпала, он беззвучно уходил на конюшню и уводил бурдо-вала пастись на поля позади гурта. Узан даже не знала, что за дивное чудо прятал муж в самом дальнем стойле, ни на мгновение не оставляя дочь, и Камаю удавалось хранить в секрете свои ночные прогулки и тайну.

 

А Бурдо-вал каждую ночь пытался вернуть себе свободу. Едва лесоруб выводил его из конюшни, конь расправлял крылья, тянул их, размахивал с громким шорохом и рвался улететь. Камай крепко держал веревку, но и не свистел, чтобы конь не прятал крылья, а разминал их после тесного стойла.

 

Ночные хождения бледностью и темными кругами под глазами выдавали лесоруба, но он только отмахивался на вопросы Узан и соседей, что переживает за дочку и потому плохо спит.

 

Заканчивался очередной день. Солнце уже ушло за деревья, окружавших гурт, и быстро темнело. Камай устало расколол последнее полено новым непривычным топором, который неудобно ложился на старые мозоли, сел на чурбачок и вытер мокрый лоб.

 

— Камай, надо отпустить, а то беда будет.

 

Вздрогнув, лесоруб выронил топор и повернулся на голос. Справа подходила Турын.

 

— Кого отпустить? — спросил Камай.

 

— Бурдо-вала, которого ты держишь на своей конюшне. Надо отпустить. Последний он.

 

— Нет у меня никого.

 

— Не ври, ох, не ври. Видела я в ту ночь, как твой трусливый Пилем вернулся, и ты почти следом за ним — значит, прилетел, потому как не мог так быстро конь от Бисмена доскакать, я уж знаю.

 

— Ну так, я как добрался, так и отпустил, — врал Камай.

 

— А по ночам ты кого пасти водишь? Раньше ради своих длинногривок сон ты в жертву не приносил, — хмыкнула Турын. — Отпусти.

 

— Нет, — обрубил Камай, поднимая на травницу больные глаза. — Полезное животное. А ну, беда какая опять? Так быстро донесет, где лекарство достать, хоть далеко, хоть высоко.

 

Турын в досаде помотала головой. В опустившихся сумерках почти терялось морщинистое лицо старой знахарки, и только глаза строго блестели убедить лесоруба:

 

— От всего не убережешь семью. В этот раз ты свое сделал, березка свое сделала, бурдо-вал свое сделал, я свое сделала, Инмар свое сделал. И теперь мы к своим жизням вернулись, кроме бурдо-вала, которого ты силой удерживаешь. Отпусти. Беда будет, если не отпустишь.

 

— Беда будет, если отпущу, — упрямо ответил Камай.

 

Турын покачала головой и пошла со двора Камая, но обернувшись, повторила:

 

— Отпусти.

 

Лесоруб мотнул головой. Турын ушла.

 

Камай вернулся в дом, немного вздремнуть перед ночью. Слова знахарки новой тревогой поселились в сердце лесоруба, но при мыслях отпустить коня его окатывало холодным страхом, что как только Камай вернет свободу бурдо-валу, тут же случится плохое, и уверенность, что правильно он держит коня, а Турын ошибается, прогоняла все сомнения. Камаю даже стало казаться, что, удерживая водного коня, которого породили не иначе как сами боги, так он держит в узде все их помыслы и порывы навредить семье Камая.

 

Ночью набежали тяжелые облака, закрыли луну и звезды. Камай сидел в траве, крепко держа веревку и поглядывая на небо, которое вот-вот собиралось пролиться сильным дождем.

 

Голодный конь быстро и жадно рвал темную траву, иногда порываясь взлететь. Камай заметил, что бурдо-вал мало ел овес и сено, которые ему приносил «хозяин», и только по ночам жеребец старался наесться свободной влажной травы.

 

Заморосил дождь. Камай поднял плечи, пытаясь воротником рубахи укрыть шею от холодных капель, каждое касание которых заставляло вздрагивать уставшее и напряженное тело. Он не позволял себе даже дремать — боялся, что или выпустит веревку, провалившись в сон, или кто-то придет и узнает его секрет, и потому: то внимательно смотрел на коня, который вскидывал голову на шорохи и звуки ночи, то вглядывался в сторону гурта — успеть заметить приближающуюся к нему фигуру. Камаю все казалось, что снова из темноты появится Турын и будет просить отпустить бурдо-вала. И главное было — успеть свиснуть, предупредить коня, чтобы спрятал свои крылья.

 

Небо озарила яркая молния, показав на секунду темные тучи, нависшие над всей долиной.

 

Бурдо-вал вскинул голову, замер, смотрел в сторону гурта.

 

Камай поднялся с мокрой травы и тоже стал всматриваться в сторону домов. Снова вспыхнула молния, и Камаю показалось, что кто-то движется сквозь высокую траву прямо к нему. Но этот кто-то был слишком низок для человека, и Камай, забыв обо всем, застыл, обмотанный страхом.

 

Кто может идти ночью к нему? Прихвостни Керемета? Та беда, про которую говорила Турын?

 

Зашелестело прямо рядом с Камаем, и из травы вылетел пес, его пес, который должен охранять двор и сон хозяев. Дик завилял мохнатым хвостом, ткнулся мокрым носом в руки Камая, что крепко держали веревку. Бурдо-вал почувствовал опасность и стал рваться, обжигая гозами ладони, но Камай, шикнув на Дика, держал, не отпускал. Он не заметил, как трава снова закачалась, будто кто-то шел через нее.

 

— Папа! — Перед Камаем возникла его маленькая Инву, в длинной до самых пяточек светлой рубахе, в которой Узан сегодня укладывала дочку спать.

 

— Инву! Что ты здесь делаешь? — воскликнул Камай.

 

Веревка выпала из его рук. Он подхватил дочку, скорее отобрать ее у холодной и мокрой земли, укрыть, спрятать, защитить.

 

— Папа, это у лошадки кылья? Она умеет летать? — Елозя в отцовских руках, Инву показала на темный силуэт, который почувствовал свободу.

 

Молнии заискрили, яркими вспышками озаряя дикую картинку.

 

Бурдо-вал бежал сквозь плотную траву, расправляя крылья и силой взмахивая ими. Но они таяли в усиливающемся дожде. Конь оттолкнулся от земли, прыгнул высоко, как делал всегда, когда взлетал, и тут же тяжелой тушей полетел вниз, заскользил первым коснувшимся копытом по мокрой траве и силой рухнул на землю.

 

Два раза вспыхнула молния, показав пустое поле, словно и не было сейчас здесь коня, который пытался улететь.

 

Камай похолодел. Крепко прижимая к себе Инву, он хотел побежать, проверить, жив ли конь, но это было опасно с дочкой на руках, да и не нужно показывать ребенку то, что могло сейчас лежать среди травы. Камай был уверен, что бурдо-вал разбился, сломал себе ноги или шею.

 

— Папа, лошадка упала! Ей больно? — захныкала Инву.

 

— Нет, дочка, все хорошо, лошадка, просто поскользнулась и легла. Сейчас отдохнет и встанет, — бормотал Камай, спешно идя к дому и оглядываясь, поднялся ли конь. Он решил отнести дочь в кроватку и потом вернуться, проверить, что стало с бурдо-валом.

 

Внутри у него все бушевало. Он злился на себя, на Инву, на коня, и снова на себя. Он боялся, что дочка снова заболеет. Зачем?..

 

— Зачем ты пришла? — шепотом вырвался вопрос у Камая.

 

Почувствовав злость, Инву съежилась в руках отца:

 

— Я поснулась, а тебя нет. Мама спит. Я испугалась и вышла во двох, там Дик. Я спосила: где папа, Дик? Он меня пивел к тебе. Ты злишься?

 

Сердце Камая кольнула нежность. Маленькая! Боги знают, что она пережила, и, конечно, хочет, чтобы все были рядом в самое страшное для ребенка время — ночью.

 

Отнеся дочь и уложив ее к крепко спящей Узан, Камай пообещал, что скоро вернется, проверит только лошадку.

 

Инву поверила и уснула.

 

Дождь не прекращался, заливая долину. Выйдя к полю, Камай даже думал вернуться домой, но вина перед несчастным животным жгла ему душу, и он пошел.

 

Конь лежал в смятой траве и тяжело дышал, омываемый ночным дождем.

 

Камай обошел бурдо-вала, точнее, теперь лишь вала, пока тот внимательно следил за человеком. Крыльев не было, на гладких мокрых боках не осталось ни намека, что когда-то этот черный конь мог летать.

 

Не увидев ни сломанных костей, ни других ран, Камай не понимал, почему конь не встает. Присмотревшись, он разглядел свои же гозы, в которых, падая, запутался жеребец. Путы стреножили его, подвязали тонкие ноги к самому животу, что конь не мог ни двигаться, ни тем более встать.

 

Достав из ножен на поясе короткий охотничий нож, Камай быстро разрезал веревки. Ноги коня ослабились, он смог их выпрямить. Камай отошел подальше, давай жеребцу возможность встать.

 

Конь поджал ноги, повернулся на них, вытянул шею и рывком поднялся. Остатки веревки болтались на шее обычного черного жеребца. Конь оглядывался на свою спину, ища на них крылья, и не понимал, что они пропали.

 

Камай не знал, выживет ли конь без своих крыльев? Примет ли его какая река? Или теперь жеребец станет добычей дикого зверя? Совесть сжигала лесоруба, в висках бились слова Турын: «будет беда». И случиласьбеда: последний бурдо-вал потерял свои крылья по вине человека, которому помог.

 

Камай не понимал, почему конь не уходит, не убегает? Гроза мелькала отсветами вспышек в темных глазах коня, а Камай видел в них укор и страх.

 

Поколебавшись, Камай протянул руку к коню, предлагая ему жизнь рядом с собой, крышу и еду.

 

Жеребец прижал уши, показал зубы, задрал голову. Камай не двигался, ждал. Конь не уходил. Камай тоже. Много прошло времени. Тучи ушли, небо стало светлеть, заявляя новый день.

 

Обернувшись, Камай посмотрел на свой дом и решил, что нужно возвращаться. Теперь он до конца жизни будет носить в себе эту вину.

 

Сделав последний шаг к коню, Камай аккуратно потянул за остатки веревки и снял их с вороной шеи, развернулся и пошел домой.

 

Шелест позади через некоторое время заставил Камая обернуться. Конь шел за ним. Немым напоминанием о непоправимой ошибке, конь решил остаться с Камаем.

 

Лесоруб никогда не садился верхом на черного в белую крапинку жеребца. На вопросы отвечал, что нашел его за рекой Бисаркой к востоку от деревни. И только в глазах Турын он видел всю правду.

 

Камай крыл жеребцом кобыл из деревенского табуна в тщетной надежде возродить крылатых лошадей и облегчить вину перед даром природы.

 

Десяток одинаковых темных жеребят, родившихся почти одновременно на следующее лето, удивили соседей, породив перешепты, которые быстро разбежались в разные стороны, и деревню стали звать не иначе как Жеребенки.

 

Но Камаю было все равно, кто что говорил. Под надеждой исправить ошибку в нем тлело темное желание снова обладать крылатым конем и вернуть себе уверенность и силу, что он сможет спасти и защитить свою семью. Но жеребята рождались без намека на крылья на своих ладных боках. От бурдо-вала им доставалась только удивительная выносливость, резвость и масть — вороная в белую крапинку, которая не давала Камаю забыть о своей вине, своем темном желании и о том, кем был отец черных жеребят.