Если вы никогда не бывали в Сыром Бору, не переживайте. Может, оно и к лучшему.

 

Город у нас небольшой, старый и местами даже красивый. Особенно издалека.

 

В центре стоят дома с лепниной, башенками и памятными табличками, сообщающими, что здесь когда-то жил человек, которому очень повезло умереть до появления платных парковок. Чуть дальше начинаются обычные многоэтажки, торговые центры, гаражи, промзоны и бесконечные дворы, где каждую весну асфальт сходит вместе со снегом.

 

Через Сырой Бор течёт река Чернушка. Почему Чернушка — никто уже не помнит. Вода в ней, кстати, зеленоватая.

 

Городские власти много лет обещают очистить реку, благоустроить набережную и сделать там современное общественное пространство. Даже под это благородное дело из областного бюджета была выделена довольно ощутимая сумма денег. Но по дороге к набережной эта сумма значительно усохла. И хватило ее на три лавочки, одну урну и информационный стенд о планах дальнейшего благоустройства. В прошлом году возле стенда завёлся водяной. Теперь стенд охраняется муниципалитетом как место стабильной аномальной активности.

 

Вообще, с аномалиями у нас всё хорошо. То есть плохо. Просто мы привыкли.

 

В других городах, когда среди ночи из канализации появляется покрытое слизью существо с семью глазами и требует принести ему в жертву девственницу, люди вызывают полицию, телевидение или психиатра.

 

В Сыром Бору сразу же звонят в аварийную службу. Потому что если существо полезло из канализации, значит, где-то опять засорился стояк. И только потом выясняют, зачем ему девственница. Чаще всего выясняется, что вообще не нужна. Или нужна совсем не ему. Это инспектор перепутал подъезд.

 

Но давайте познакомимся. Я — Еремей Вяземский, старший архивариус Районной службы экзорцизма номер четыре.

 

Название должности звучит гораздо солиднее, чем сама работа.

 

На практике, я сижу в комнате без окон между бухгалтерией и складом защитных амулетов, пью чай и разбираю бумаги, которые приносят инспекторы после выездов.

 

А бумаг они приносят много. Очень много.

 

Если в старину для изгнания демона требовались крест, молитва и крепкая вера, теперь дополнительно нужны акт обследования помещения, два экземпляра протокола, согласие собственника, фотографии объекта до и после изгнания и объяснительная записка на случай, если демон при эвакуации повредил муниципальное имущество.

 

Поэтому я знаю о нечистой силе больше, чем мне хотелось бы.

 

Я знаю, например, что вампиры почти никогда не нападают на людей после полуночи, потому что городской транспорт уже не ходит и возвращаться домой неудобно.

 

Я знаю, что домовые ненавидят роботы-пылесосы. Что русалки прекрасно чувствуют себя в хлорированной воде, и регулярно появляются в бассейне, доводя до истерики тренера по аквааэробике. Что оборотни обязаны регистрировать собак бойцовых пород, даже если этой собакой временно являются сами.

 

И ещё я знаю, что самые страшные, фантастические существа обычно ведут себя гораздо приличнее обычных жильцов. Это наблюдение, разумеется, запрещено включать в официальную статистику.

 

Я работаю в Конторе двадцать два года.

 

У нас её именно так и называют — Контора.

 

Официальное название занимает четыре строки и заканчивается словами «и контролю за иными формами нематериального присутствия».

 

Когда я после училища только пришёл сюда, мне казалось, что работа экзорциста должна быть чем-то невероятным. Свечи. Пентаграммы. Древние книги. Латынь. Сражение света и тьмы.

 

Первые иллюзии закончились примерно через сорок минут.

 

Мне выдали дырокол, две пачки бланков и велели разобрать жалобу на домового, который систематически курил в подъезде. Домовой свою вину отрицал. Свидетелей было трое. Один из них тоже оказался домовым.

 

Так началась моя служба.

 

За двадцать два года я видел много странного.

 

Я видел демона, который требовал политического убежища. Ведьму, оштрафованную за незаконную торговлю приворотными зельями возле метро. Призрака бывшего председателя ТСЖ, который после смерти продолжал собирать деньги на ремонт крыши.

 

Один раз к нам пришёл человек и заявил, что в его квартире никаких сверхъестественных явлений не происходит. Мы немедленно отправили туда группу. Подозрения подтвердились.

 

Но большинство дел всё-таки было обычными. Настолько обычными, насколько вообще может быть таковым вызов в квартиру, где холодильник разговаривает голосом покойного тестя.

 

Все эти истории проходят через мой стол.

 

Инспекторы пишут сухо: «Обнаружена сущность». «Произведена локализация». «Пострадавших нет». «Материальный ущерб незначительный».

 

А потом я встречаю человека в коридоре и спрашиваю: «Ну и как прошло?» — и выясняется, что под словами «материальный ущерб незначительный» скрываются сгоревшая кухня, два балкона, автомобиль заместителя мэра и один слегка обуглившийся архангел.

 

Поэтому много лет назад я начал записывать настоящие версии наших дел.

 

Не для начальства. Начальству противопоказана правда в таких количествах.

 

Я записываю их для себя. Ну и, возможно, для того человека, который когда-нибудь обнаружит мои тетради после того, как Контору окончательно закроют, город провалится в Нижние сферы или бухгалтерия всё-таки проведёт плановую инвентаризацию.

 

Если вы сейчас это читаете, значит произошло одно из трёх. На вашем месте я бы надеялся на инвентаризацию.

 

А начать свой рассказ мне, пожалуй, следует с Глеба Смирнова.

 

Не потому, что он лучший экзорцист Сырого Бора. Он сам очень сердится, когда его так называют. По мнению Глеба, лучший экзорцист — это тот, кому вообще не приходилось ничего и никого изгонять.

 

Однажды утром инспектор Смирнов захотел выпить чаю.

 

Совершенно обычное человеческое желание.

 

Но в нашей Конторе обычные человеческие желания редко переживают встречу с диспетчерской.

 

В тот день чай Глеб так и не допил.

 

Потому что из жилого комплекса «Печать Вавилона», из квартиры номер шестьсот шестьдесят шесть, поступило сообщение: старая дверь в Ад, которую там полгода считали почти бытовой особенностью планировки, внезапно решила снова напомнить о себе.

 

Как выяснилось позже, это была далеко не самая серьёзная проблема в той квартире.

 

***

 

Магия в нашем округе течет прямо по трубам горячего водоснабжения, а прорыв канализационного стояка на четвертом этаже запросто открывает портал в Нижние сферы, если жильцы забывают вовремя оплатить квитанции за капитальный ремонт энергоконтура. В квитанции эта услуга проходит как «прочее», что, в сущности, честнее большинства официальных формулировок.

 

Вообще, к Службе Экзорцистов уважение питают примерно такое же, как к управляющей компании: никто толком не понимает, чем она занимается, но стоит перестать платить — и очень скоро из стены начинает сочиться нечто, договором явно не предусмотренное. Особенно неприятно, если у этого «нечто» оказывались рога, претензии к температуре воды и юридическое образование.

 

Инспектор Глеб Смирнов сидел за своим металлическим столом в отделении районной службы экзорцизма и ждал, пока закипит чайник. Чайник был старым, эмалированным, с отколотым носом, но воду грел исправно, хотя иногда при закипании издавал странный сдавленный свист, подозрительно похожий на проклятие на шумерском диалекте. Глеб потер переносицу пальцами, покрытыми бородавками, появившимися после отлова очередной кикиморы, и поморщился. В желудке снова неприятно сосало — хроническая изжога, приобретенная за пятнадцать лет службы в коммунальном надзоре, пылала там маленьким, но упрямым костром инквизиции. Ему было чуть за сорок, под глазами залегли темные тени, а на плечах серого форменного бушлата с эмблемой перекрещенных багра и разводного ключа навсегда осела въедливая дорожная пыль.

 

По инструкции чайник числился на балансе как «устройство термической нейтрализации жидкости». Назови его прямо чайником — пришлось бы официально признать, что сотрудники пьют чай в рабочее время, а это уже тянуло на отдельную служебную комиссию с занесением. Комиссия обычно заседала дольше, чем жил средний низший бес.

 

На стене над столом висел портрет основателя службы, почётного экзорциста Баранова. Баранов смотрел вдаль с выражением человека, который однажды увидел Бездну, потребовал у неё удостоверение личности и до сих пор ждёт ответ. Под портретом темнел девиз отдела: «Нечистая сила должна быть учтена». Кто-то карандашом дописал: «и обложена налогами». Баранов, по слухам, эту приписку видел и даже одобрил, но устно — чтобы не создавать прецедент.

 

Глеб налил заварку в кружку с надписью «Лучший специалист квартала». Кружка досталась ему случайно: настоящий лучший специалист уволился, за неделю до того, как наградную посудину ему выслали по почте из областного управления. Чай в этой кружке всегда получался цвета служебного расследования и примерно такого же вкуса. Зато бодрил. В основном желанием немедленно выпить что-нибудь другое.

 

— Смирнов! Ты чай там пьёшь или уже допрашиваешь? — рявкнул из коридора майор Прохоров. Фуражка у него всегда сидела набекрень, словно пыталась соскочить со своего отполированного временем и нервотрепками пьедестала. — Бросай кружку. Срочный вызов. И забери наряд, пока компьютер снова не решил, что нас не существует.

 

Глеб вздохнул, сглотнул подступивший к горлу кислый ком, выключил капризный агрегат и вышел в дежурку. На его рабочем месте уже высилась стопка свежих бумаг, пахло озоном, дешевым табаком и казенным страхом. Казённый страх отличался от обычного тем, что выдавался под подпись.

 

Прежде чем выйти на объект, инспектор по привычке проверил свой арсенал — обязательный набор каждого сотрудника департамента, без которого соваться в жилой фонд было равносильно самоубийству. На правом бедре в кожаных ножнах висел стальной заговоренный багор модели «ЖЭК-Престиж-3» с рунической гравировкой против сглаза первой и второй категории и усиленным крюком для цепляния бесячьих хвостов. Рядом крепились мерные колбы из кварцевого стекла с реактивами для определения концентрации в помещении летучих серосодержащих соединений. В боковом кармане бушлата уютно устроился карманный алкотестер, перепрошитый под выявление скрытой одержимости низшими бесами-паразитами, которая часто маскируется под банальное сильное алкогольное опьянение после получки. А в папке подмышкой лежала кипа громоздких розовых бланков строгой отчетности со штампами, водяными знаками и предупреждениями о недопустимости самовольного призыва архидемонов без согласования с управляющей компанией.

 

Особенно сурово карался повторный призыв. Первый ещё можно было списать на неосторожное обращение со свечами, латынью и одиночеством, а второй уже считался незаконной предпринимательской деятельностью. При наличии трёх и более демонов — уже с признаками организованной группы.

 

— Держи адрес. «Печать Вавилона», Плутоническая, шесть, квартира шестьсот шестьдесят шесть. Очень тонко, да. Соседи воют, стены трещат, из вентиляции несёт серой и чьими-то носками. Диспетчер поставила прорыв пятой степени. Я бы поставил шестую, но шестая у нас только по четвергам.

 

Глеб молча взял талон, чувствуя, как изжога внутри него делает еще один злорадный кувырок. Элитный ЖК «Печать Вавилона» он знал отлично — там жил весь цвет столичной богемы, поэты-авангардисты, критики с раздутым эго и прочие граждане, которые искренне считали, что законы физики, пожарной безопасности и межпространственной изоляции написаны исключительно для простолюдинов из хрущевок. Особенно раздражали обитатели пентхаусов: они были уверены, что на высоте выше двадцатого этажа санитарные нормы теряют юридическую силу.

 

— Сам поедешь, — добавил Прохоров.

 

— А группа усиления?

 

— В отпуске.

 

— Вся?

 

— После прошлого вызова — да. Один в Сочи, двое в монастыре, Кривцов теперь разводит пчёл и при слове «портал» ложится на пол. Так что ты, Семёныч и государственная надежда на авось.

 

Глеб перевернул талон. На обороте диспетчер Лариса приписала от руки: «Голос из квартиры очень низкий. Просил не звонить после девяти». Ниже стояло сердечко. Лариса ставила сердечки на всех заявках: так, по её словам, хаос становился клиентоориентированным. Один раз она поставила сердечко на вызове к василиску, и василиск потом прислал цветы.

 

— Если там действительно пятая степень, — сказал Глеб, — мне положены двое понятых, защитный круг и молоко за вредность.

 

— Понятые разбежались, круг в химчистке, молоко выпьешь дома. Следующий вопрос.

 

— Когда пенсия?

 

— Смелый вопрос для человека, который едет в квартиру шестьсот шестьдесят шесть.

 

***

 

Служебный фургончик УАЗ, любовно именуемый в народе «буханкой», а в отчетах департамента — «эко-аварийным мобилем экзорцизма», подпрыгнул на очередном ухабе сыроборского проспекта. За окнами сплошной стеной висел дождливый урбанистический пейзаж. Глеб сидел на пассажирском сиденье, уперевшись ногами в потрепанный резиновый коврик, и лениво наблюдал, как за лобовым стеклом проплывают серые коробки торговых центров, рекламные билборды с призывами покупать в ипотеку квартиры с видом на чистилище и бесконечные вереницы забрызганных дорожной грязью легковушек.

 

В минуты монотонного потряхивания на разбитой подвеске, по пути на объект, Глеб неизменно предавался меланхоличным размышлениям о том, как стремительно деградировала демонология за последние пару столетий. Куда катится этот мир? В книжках старых мастеров черной магии все выглядело величественно, пугающе и драматично. Раньше борьба с силами тьмы требовала рыцарей в сияющих доспехах, тайных орденов, бдящих в сырых подземельях собора Парижской Богоматери, тяжелых фолиантов в переплетах из кожи нерожденных телят, латинских заклинаний, произносимых срывающимся от ужаса голосом, и костров на городской площади, согревавших промерзшие души зевак.

 

Теперь же от великого оккультного искусства остался лишь уборочный инвентарь, унылые нормативы ЖКХ, правила благоустройства территории и бесконечные инструкции санитарно-эпидемиологического надзора за аномальными зонами. Никакой романтики. Если в XIV веке демона изгоняли молитвой и экстазом, то в двадцать первом веке инспектор Смирнов должен приехать с рулеткой, сверить габариты портала с планом БТИ, убедиться в наличии у жильца справки об уплате налога на серные выбросы и составить акт по форме К-12 в трех экземплярах. Зло измельчало, превратилось в банальную коммунальную аварию, в досадную течь в трубе межгалактического водопровода, которую нужно оперативно заделать герметиком или перекрыть вентилем, пока соседи снизу не начали судиться из-за подмоченной кармы. Карму потом сушили долго, акт составляли ещё дольше.

 

Отсыревшая карма, между прочим, страховым случаем не считалась. Страховые компании утверждали, что она портится естественным образом, особенно у собственника. У арендатора, по мнению страховщиков, карма вообще принадлежала владельцу помещения.

 

Глеб философски хмыкнул, достал из кармана мятую мятную пастилку и закинул в рот. Настоящее зло сегодня вообще перестало прятаться в темных пещерах, на заброшенных кладбищах или в глубоких колодцах. Оно больше не пугало по ночам бледными лицами в окнах. Оно с комфортом обосновалось в незаземленной проводке старых панелек, в прогнивших от старости чугунных стояках, которые не меняли с брежневских времен, и в незаконных перепланировках хрущевок, где особо ушлые граждане, сломав несущие стены ради объединенной кухни-гостиной, случайно сдвигали тектонические плиты мироздания и распахивали настежь двери в Нижние сферы.

 

Потом, разумеется, выяснялось, что дверь в Нижние сферы не внесена в техпаспорт, а значит, по документам её нет. Демоны очень обижались на эту логику. Им казалось неприличным отрицать существование того, что уже подмочило репутацию вашему дивану.

 

Семёныч вёл машину одной рукой, второй придерживая термос. Он был водителем старой школы: верил в сцепление, судьбу и в то, что включенный поворотник только выдаёт намерения врагу. На каждом светофоре УАЗ глох, тяжело задумывался о прожитой жизни, а потом заводился с таким возмущением, будто его снова призывали на службу, лишив заслуженного пенсионного обеспечения тормозной жидкостью. Технический паспорт утверждал, что машина была выпущена в девяносто восьмом. Семёныч утверждал, что лично видел её на Бородинском поле.

 

— Ты чего кислый? — спросил Семёныч.

 

— Изжога.

 

— Это не изжога. Это внутренний голос. Он просит уволиться.

 

— Мой внутренний голос получает надбавку за секретность и помалкивает.

 

— Зря. У меня внутренний голос профсоюз организовал.

 

За окном тянулись кварталы, где обычная жизнь старательно делала вид, что ничего сверхъестественного не происходит. У киоска спорили два дворника и русалка в дождевике. На остановке пенсионерка кормила голубей, среди которых один был явно слишком велик, слишком вежлив и время от времени крестился. Глеб отвернулся. Некоторые явления лучше не замечать, особенно если до конца смены ещё шесть часов. После обеда, конечно, можно было заметить. Но только по предварительной записи.

 

— Приехали, — сообщил Семёныч и так резко затормозил у парадного входа, будто хотел припарковаться сразу в загробной жизни. — Если через сорок минут не вернёшься, я уеду.

 

— За подмогой?

 

— На обед. Подмога сама найдёт дорогу.

 

ЖК «Печать Вавилона» возвышался над районом мрачным, ощетинившимся шпилями и башенками, монолитом. Даже архитектура здания намекала на то, что проектировщики явно оперировали с черной магией и бонусами от застройщика за счет экономии на звукоизоляции.

 

У парадного входа топтался испуганный швейцар в старомодной ливрее, судорожно крутя в пальцах бамбуковый амулет первой категории защиты. Амулет был китайский, зато с голограммой. В государственных учреждениях голограммы всегда внушали некоторую уверенность.

 

Глеб выбрался из фургона, подхватил свою увесистую багровую амуницию и уверенно шагнул в стеклянные двери холла. Напряжение в здании можно было резать ножом — воздух вибрировал на низкой частоте, а в холле пахло паленым сахаром и озоном. На лестничной площадке шестого этажа уже собрался стихийный комитет жильцов. Соседи забаррикадировались за металлической решеткой: кто-то держал в руках огромную икону в серебряном окладе, кто-то вооружился порошковым огнетушителем, а экзальтированная дама в бигуди прижимала к груди пакет с крупной поваренной солью.

 

Соль была куплена по акции и потому внушала умеренную надежду: против нечистой силы — возможно, против инфляции — уже нет.

 

— Вы ответственный? — спросил швейцар, вцепившись Глебу в рукав.

 

— Пока нет.

 

— А кто ответственный?

 

— Это установит комиссия. Если выживем — в течение тридцати рабочих дней.

 

Лифт на шестой этаж не ехал. На табло горела буква «Ж», хотя такой кнопки внутри не было. Глеб трижды нажал вызов, выслушал далёкий смешок и пошёл по лестнице. На четвёртом этаже он встретил мужчину с телевизором. Мужчина спускался боком и шептал телевизору: «Только не начинай». Телевизор обиженно показывал снег.

 

На площадке жильцы уже успели выбрать председателя, секретаря и виноватого. Председателем стала дама в бигуди, секретарём — мальчик лет десяти с телефоном, виноватым — управляющая компания. Последнее решение приняли единогласно, и в нём Глеб впервые за день увидел подлинное гражданское согласие. Ради такого момента стоило развивать местное самоуправление.

 

— Он там! — дама в бигуди ткнула в дверь пачкой соли. — Мы знаем, что он там полгода живёт и обычно ведёт себя приличнее половины подъезда. Но сегодня уже три часа стены трясутся, из вентиляции серой несёт, а он в чат не отвечает! У меня фарфор из серванта выпал. Муж говорит, к счастью, но муж этот сервиз никогда не любил. И пломба у него вылетела!

 

— От инфразвука?

 

— От ириски. Но началось всё равно после демона.

 

Глеб подошел к нужной двери. От массивного полотна, обитого черной экокожей с каретной стяжкой, исходил отчетливый, глухой космический гул. Время от времени в глубине квартиры раздавался тяжелый, размеренный стук, напоминающий удары копыт о многострадальный ламинат класса AC4, а сквозь замочную скважину пробивался тонкий, нахальный язычок синеватого пламени.

 

Глеб позвонил. Даже перед апокалипсисом полагалось сперва позвонить. Так отличалась государственная служба от мародёрства и некоторых курьерских доставок.

 

Из-за двери ничего не ответило. Зато на площадке перестала мигать лампа, в шахте лифта что-то вздохнуло, а телефон мальчика-секретаря сам переключился на фронтальную камеру. На экране у мальчика обнаружились маленькие рожки. Он немедленно попросил у матери новый телефон.

 

— Открывайте, районная служба экзорцизма! — объявил Глеб.

 

— И сантехник! — подсказал кто-то из соседей.

 

— Сантехник в четверг. Не смешивайте ведомства.

 

— А если мы до четверга не доживём?

 

— Тогда сантехник составит акт об отсутствии доступа и ложном вызове.

 

***

 

Глеб Смирнов поставил канистру со святой водой ГОСТа «Роса-113» на коврик у соседней двери, затянул потуже ремешок защитной каски с личным номером «13-ГС» и проверил, плотно ли прилегает резиновый ободок противогаза-респиратора к щекам. Работать в зоне возможного выброса первородного хаоса без средств индивидуальной защиты было смертельно опасно — в прошлый раз на вызове в спальном районе он вдохнул пары перегретой серы от разбуянившегося инкубатора, после чего две недели кашлял искрами и не мог смотреть на куриные яйца.

 

Он вытащил из планшета защищённый служебный терминал, пару раз стукнул по экрану пальцем в брезентовой перчатке, активируя форму электронного протокола о правонарушении по статье 66.4 КоАП «Несанкционированное удержание высших сущностей в жилом помещении без уведомления управляющей компании».

 

Приложение задумалось, показало вращающийся нимб загрузки и предложило оценить качество предыдущего изгнания. Глеб поставил три звезды: демона тогда изгнали, но подъезд пришлось ремонтировать. Жильцы поставили две.

 

— Граждане, отойдите к мусоропроводу. В замочную скважину не смотреть, прямой эфир не вести, демона колбасой не кормить, — распорядился Глеб. — Кто уже выложил видео?

 

Три телефона виновато опустились. Четвёртый продолжал снимать из сумочки.

 

Инспектор перехватил поудобнее тяжелый таранный брус, обитый железом и освященный в местной епархии трижды, прицелился в область стального замка и с размаху обрушил его на дверь. Металл взвыл, заклепки жалобно заскрежетали, замок вылетел из гнезда снопом искр, похожих на фейерверк в день города. Глеб отточенным движением распахнул бронированную дверь настежь, перешагнул порог, вскинул наизготовку заговоренный багор и приготовился к немедленному отражению атаки сил Бездны.

 

В лицо ударила плотная, удушливая волна жара. Коридор квартиры утопал в густом облаке серого, жирного дыма, который клубился под потолком, цепляясь за натяжные конструкции с подсветкой. Кафельный пол в прихожей казался раскаленным докрасна, по плинтусам змеились причудливые трещины, в геометрии которых опытный глаз легко усматривал древние демонические руны. Воздух гудел, как трансформаторная будка перед взрывом, а из глубины квартиры доносилось утробное, зловещее бормотание, от которого закладывало уши и впору было писать завещание.

 

Глеб затаил дыхание, перехватил багор обеими руками, уперся ногами в раскаленный керамогранит и медленно двинулся по коридору, прикрываясь защитным щитком каски. Каждое мгновение он ждал, что из-за поворота на него прыгнет шестирукое чудовище с горящими глазами, разинутой пастью и когтями, способными распороть бронежилет вместе с грудной клеткой. Сердце колотилось где-то в районе кадыка, изжога жгла огнем, а в голове проносились заголовки завтрашних сводок происшествий: «При исполнении служебных обязанностей погиб инспектор Смирнов...».

 

Он резко выскочил в просторную гостиную, переходящую в кухню, сделал эффектный разворот с багром наперевес, готовый вонзить стальной крюк в плоть первородного зла… и замер на полуслове. Багор со стуком уперся в ножку обеденного стола.

 

Стол пережил встречу достойно. Он был из массива дуба и вообще относился к происходящему с тем спокойствием, которое доступно только мебели, купленной в кредит на семь лет.

 

Глеб огляделся ещё раз, уже не глазами бойца на передовой, а глазами человека, которому предстояло оправдываться за выломанную дверь.

 

Густой «серный дым» на поверку оказался обычным, перенасыщенным паром от слишком интенсивно кипящей кастрюли с макаронами, забытой на плите. А зловещие раскаленные трещины на кафельном полу оказались банальным результатом отвратительной укладки дешевой китайской плитки гастарбайтерами и короткого замыкания в китайском же электрочайнике, который искрил в углу столешницы.

 

За антикварным письменным столом посреди комнаты сидел известный поэт-авангардист Аркадий Свечин — худой, с растрепанной седой шевелюрой, в заношенном домашнем халате с огромной дыркой на локте. Поэт отрешенно жевал черствую сушку, смотрел стеклянным взглядом в монитор ноутбука и ритмично постукивал пальцем по клавиатуре, начисто игнорируя окружающий апокалипсис.

 

А в дальнем углу крошечной кухни, сгорбившись у мойки в засаленном цветастом фартуке в ромашках, стоял колоссальный Архидемон Семи Планет по имени Малфас. Шестикрылое чудовище титанического роста с короной из застывшей лавы на голове, четырьмя парами рогов и копытами вместо ступней методично и со слезами на глазах чистило мелкую картошку маленьким тупым ножом для овощей. Из его огромных желтых глаз катились крупные, раскаленные добела слезы, шипевшие при падении в раковину. Рядом на столе аккуратно были выстроены батарея кастрюль и бутылка универсального средства для мытья посуды «Fairy: Пламя Тартара».

 

На этикетке радостно сообщалось: «Одна капля побеждает целый ад грязной посуды». Малфас проверял. Как владыка нескольких кругов мучений, он считал себя достаточно квалифицированным для независимого тестирования. Реклама, как обычно, преувеличивала, но, надо признать, «Пламя Тартара» небольшую чистилищную сковороду отмыло «на ура».

 

— Плиту выключите, — сказал Глеб.

 

Малфас виновато щёлкнул конфоркой. Гул прекратился. Стены перестали дрожать. Где-то за дверью раздалось разочарованное «а-а-а»: прямая трансляция теряла сюжет.

 

Свечин тем временем вспомнил про кастрюлю. Он выловил из серой воды одну макаронину, посмотрел на неё с надеждой и отпустил обратно. Макаронина уже ничего не боялась. Она прошла ту стадию, когда продукт превращается в мировоззрение.

 

***

 

Инспектор Глеб Смирнов медленно опустил тяжелый заговоренный багор. Острие инструмента бесславно ткнулось в коврик с изображением кота Леопольда. Глеб снял защитную каску, отер тыльной стороной ладони вспотевший лоб и ошарашенно перевел взгляд с плачущего владыки преисподней на поэта Свечина, который как раз с хрустом откусил еще кусочек сушки.

 

— Так, — сказал Глеб после паузы, в которую вполне поместилась небольшая религиозная реформа. — Гражданин Свечин? А вы, я так понимаю, гражданин… Архидемон? Фамилия, имя, отчество. Без титулов, эпитетов и списка покорённых миров — поле короткое.

 

Вопрос был не праздный. Однажды Глеб выписал штраф Велиалу, а через месяц выяснилось, что Велиал — должность, лицо выборное и к моменту суда уже другое.

 

Демон вздрогнул, всхлипнул, уронил картофелину обратно в раковину и повернулся к гостю. Его гигантские крылья неловко задели кухонную вытяжку, отчего с нее ссыпалась вековая пыль. Лицо у демона было страшное, древнее, источающее аромат сероводорода и вечного тления, но сейчас на нем читалось такое глубокое экзистенциальное отчаяние, что Глебу на секунду стало искренне жалко исчадие ада.

 

— Малфас, — прогудел демон и вытер руки о фартук. — Просто Малфас. Если для протокола — Семипланетовский. Я тут картошку чищу. Аркадий Семёнович без пюре не пишет. С пюре, правда, тоже не всегда, но тут хотя бы шанс есть. Творческий процесс требовал гарнира и административного давления.

 

— А по отдельности они работать пробовали? — спросил Глеб.

 

— Пробовали. Гарнир талантливее.

 

— Стоп. У меня вызов на прорыв континуума, захват жилого фонда и вопли из вентиляции. Соседи уже вооружились солью и общественным мнением. По инструкции я должен вас выдворить. Желательно — целиком.

 

— Выдворить? — Свечин отставил чашку. — Молодой человек, вы мне дверь сначала водворите обратно. Малфас полгода живёт тихо. В отличие от соседей сверху, он хотя бы сверлит только по предварительной записи. Причём в домовом чате предупреждает. Это автоматически делало его лучшим соседом на лестничной площадке.

 

Инспектор уставился на них во все глаза.

 

— Полгода? И как вы сюда попали?

 

— Через кухню, — сказал Свечин. — Все бедствия приходят через кухню. Некоторые потом остаются и готовят лучше тебя.

 

Выяснилось удивительное. Полгода назад Архидемон Семи Планет действительно провалился в мир людей через трещину в стене — как раз в районе кухонного стояка, где застройщик схалтурил с монтажной пеной. Демон планировал устроить здесь плацдарм для вторжения легионов Тьмы, поработить человечество и утопить Сырой Бор в лаве. Но когда он попытался официально оформить свой статус в местном филиале Канцелярии Преисподней, его ждал холодный душ из чиновничьего абсурда.

 

— Сначала я решил, что это соседи опять затопили, — рассказывал Свечин. — Потом из стены полез дым, латынь и его левая рука. Я спросил, умеет ли он перекрывать стояк. Он сказал, что низвергал царства. Я повторил вопрос. Оказалось — умеет.

 

Малфас насупился.

 

— Стояк был в ужасном состоянии. Я бы таких мастеров в третьем круге не держал.

 

— И вы остались? — спросил Глеб.

 

— На ночь. Потом до понедельника. Потом Аркадий Семёнович простудились, я сварил бульон. А дальше меня включили в чат дома, и всё — из таких мест добровольно не выходят. Даже Архидемон Семи Планет оказался бессилен перед кнопкой «покинуть чат»: её тут же заменяли приглашением обратно.

 

Домовой чат назывался «Печать Вавилона — СРОЧНО». За полгода там было двадцать восемь тысяч сообщений, из которых действительно срочными оказались два: про найденного кота и про скидку на окна. Малфас состоял под именем «Михаил, кв. 666», отвечал вежливо, никогда не ставил голосовые и потому считался подозрительным.

 

Оказалось, что в Аду из-за масштабной оптимизации, цифровизации и сокращения штатов творится такой чудовищный бардак, перед которым любой земной ЖЭК покажется швейцарским банком. У Малфаса потерялась справка о прохождении таможенного контроля на Стиксе, у него не было местной земной прописки по форме № 3, а электронная очередь на плановую депортацию и возвращение в родной котел была расписана спесивыми адскими клерками до 3141 года. Болтаться беспризорным демоном на нейтральной полосе межмирового пространства оказалось невыносимо. К тому же, как признался сам Малфас, в Преисподней условия труда за последние века сильно испортились: профсоюз разогнали, зарплату выдают талонами на грех, отчислений в Пенсионный фонд Бездны нет, кругом вечный гам, смрад и плавающий график без выходных. В талоне было написано «ожидайте приглашения», и Малфас впервые понял истинное устройство вечности.

 

Ад, объяснил Малфас, давно перестал быть местом наказания и стал крупной организацией. Разница существенная: в месте наказания хотя бы известно, за что ты страдаешь.

 

В человеческом же мире демону неожиданно понравилось. Он быстро адаптировался, выучил русский язык по ночным передачам телеканала «Культура», с удовольствием посмотрел все сезоны сериала про ментов, за два вечера сделал евроремонт в коридоре (выровнял стены и поклеил флизелиновые обои с вензелями), настроил беспроводной Wi-Fi и полностью взял на себя всю хозяйственную и кулинарную рутину поэта.

 

Первые недели демон пытался соответствовать происхождению. Ночами он завывал на неизвестном наречии, но соседи стучали по батарее. Он разжигал вечное пламя, однако Свечин потребовал соблюдать противопожарную безопасность. Он явился поэту во сне в облике чёрного козла, а поэт спросонья накормил его сушкой и пожаловался на издателя. После этого Малфас решил, что человечество уже достаточно наказано.

 

Зато хозяйство пошло в гору. Демон умел подогревать воду взглядом, сушить бельё одним взмахом крыла и отыскивать пропавшие носки в тех измерениях, куда стиральные машины отправляют дань. Единственное, с чем он не справлялся, были крышки от пластиковых контейнеров. Тут даже древнее зло бессильно: нужная крышка всегда принадлежит другой вселенной.

 

Свечин тоже оказался полезен. Он научил Малфаса пить чай, не расплавляя подстаканник, различать Пастернака и пастернак и отвечать на вопрос «как дела?» словом «нормально», не перечисляя все семь печатей грядущей погибели. Их дружба держалась на взаимном уважении, картошке и молчаливом соглашении не обсуждать ранние стихи Свечина.

 

— Вы адские столовые видели? — Малфас понизил голос, отчего задребезжали ложки. — Компот тёплый, суп холодный, котлеты бессмертные. А здесь батарея, супчик, занавески. Аркадий Семёнович не шумят. Только иногда рифмуют «вечность» с «бесконечностью», но я отучаю. Я одну в детстве видел — она до сих пор там.

 

— А людей искушать? По должностной инструкции положено.

 

Малфас устало посмотрел на него.

 

— Зачем? — Малфас посмотрел на него почти с обидой. — У вас рассрочка, уведомления и комментарии под новостями. Я там лишний. Иногда я захожу почитать комментарии и ухожу с чувством профессиональной неполноценности.

 

Поэт Свечин кивнул, подтягивая к себе ноутбук: — Без него я бы пропал, инспектор. Малфас — человек… то есть демон слова. Он держит меня в ежовых рукавицах: вовремя загоняет спать, категорически запрещает пить крепкое по вторникам, регулярно проверяет мои рифмы на соответствие метрике серебряного века и заставляет сдавать рукописи нового монументального сборника стихов строго до дедлайна. Без его жесткой дисциплины этот трехсотстраничный опус о бренности бытия никогда бы не увидел свет. Он мой муз, инспектор. Мой личный трехметровый рогатый муз с функциями завхоза.

 

Малфас смущённо расправил одно крыло и тут же сложил обратно: кухня была рассчитана на вдохновение стандартных габаритов.

 

— А документы у вас какие-нибудь есть? — спросил Глеб.

 

Малфас оживился, полез в ящик и извлёк пухлую папку. Там лежали пропуск через Врата Скрежета, удостоверение повелителя четвёртого легиона, сертификат на право обращения рек в кровь и гарантийный талон на корону из лавы.

 

— Есть что-нибудь Российского образца?

 

— Чек из гипермаркета.

 

— Уже что-то.

 

На чеке значились губки, средство от накипи, укроп и батарейки. Покупка была совершена в 22:47, когда продажа алкоголя уже запрещена и человеку особенно ясно, что именно ему нужно от жизни. Глеб уважительно кивнул: укроп многое менял. Существо, добровольно покупающее укроп, обычно не собирается уничтожать мир до ужина. После ужина — отдельный вопрос, но перспектива была обнадёживающей.

 

***

 

Инспектор Глеб Смирнов стоял посреди кухни, сияющей чистотой, втягивая носом умопомрачительный аромат жареной картошки с луком и чесноком, который полностью перебивал привычный запах серы и тлена. Внутри него где-то в районе желудка утихла даже проклятая изжога — то ли от вида идеального порядка в квартире авангардиста, то ли от абсурдности ситуации, достигшей абсолютной точки кипения.

 

Он посмотрел на розовый бланк строгой отчетности в своей руке. На нем красовалось суровое предупреждение о штрафах, конфискации и немедленном выдворении за пределы материального мира. Глеб медленно перевел взгляд на Архидемона, который застенчиво прятал копыта под раковину и старательно вытирал полотенцем кастрюлю, а затем на поэта, с надеждой ждущего вердикта государственной власти.

 

Профессиональная трансформация инспектора произошла мгновенно и безболезненно. За годы службы Глеб понял простую истину: настоящее нарушение порядка — это не когда в квартире живет мирный, хозяйственный демон, помогающий поэту с дедлайнами, а когда в районе нарушается хрупкий баланс уюта, тепла и вовремя сданных рукописей.

 

Это была не прописанная в инструкциях истина, поэтому особенно походила на правду. А с бумагами всегда можно договориться, если подойти к вопросу с государственной и человеческой точки зрения. В документах эти точки зрения традиционно занимали разные страницы.

 

Но прежде чем принять решение, Глеб вышел на площадку. Жильцы встретили его плотным молчанием — тем особым молчанием, в котором уже слышен будущий коллективный иск.

 

— Опасность локализована, — сказал он.

 

— А демон?

 

— Занят устранением последствий.

 

— Каких?

 

— Голодных.

 

Дама в бигуди прищурилась.

 

— Он останется?

 

— А мешает?

 

Жильцы переглянулись. Выяснилось, что Малфас менял лампочки на площадке, однажды вытолкал застрявший лифт, а зимой прогрел подъезд после аварии котельной. Правда, от его прогрева оплавились две кнопки домофона, но это всё равно был лучший ремонт за последние девять лет. Управляющая компания, узнав об этом, немедленно включила работы Малфаса в годовой отчёт.

 

— Пусть живёт, — буркнул мужчина без пломбы. — Только копытами после одиннадцати не стучит.

 

— И в чат пусть отвечает, — добавила дама. — Я его вчера про показания счётчика спрашивала.

 

— Он картошку чистил.

 

— Мог поставить реакцию.

 

Глеб вернулся в квартиру 666. Многозначительно кашлянув, достал из нагрудного кармана служебную ручку с золотым пером и уверенно зашуршал бумагой.

 

— Значит так. Ордер на изгнание приостанавливаю. Портал оформим как вентиляционный проём с нестандартной тягой. Совместное проживание — как социально-бытовой эксперимент. Эксперимент, судя по запаху картошки, положительный.

 

Демон радостно охнул, едва не уронив сушилку для посуды, а поэт с облегчением откинулся на спинку скрипучего кресла.

 

— Однако, — поднял палец Глеб, — закон есть закон. За незаконное проживание в жилом фонде без оформления временной регистрации по форме номер три, а также за отсутствие у вас, Малфас, официального полиса добровольного медицинского и демонического страхования… я выписываю вам административный штраф. На символическую сумму. Пятьсот рублей с правом рассрочки на три месяца. Оплату внесете через терминал управляющей компании. Квитанцию хранить у порога.

 

Планшет потребовал выбрать вид сущности. В списке были «демон малый», «демон крупный», «демон предположительный» и «иное имущество». Глеб выбрал «демон крупный». Система спросила, есть ли у крупного демона право на льготы. Малфас задумался.

 

— Я ветеран трёх апокалипсисов.

 

— Удостоверение?

 

— Сгорело в апокалипсисе.

 

— Тогда без льгот.

 

Штраф прошёл не сразу. Терминал отверг имя «Малфас» как слишком короткое, отчество «Семипланетович» как подозрительное, а дату рождения — как предшествующую основанию базы данных. В конце концов, Глеб поставил галочку «иностранный гражданин» и вписал местом рождения «территория вне зоны доставки». Государство успокоилось. Оно вообще быстро успокаивалось, когда появлялась нужная галочка.

 

Малфас принял розовый квиток обеими руками. — Спасибо, начальник. Я за ваше здоровье…

 

— Не надо за здоровье.

 

— Тогда картошки?

 

— Давай, только быстро, — ответил Глеб. — В соседнем подъезде суккуб захватил вентиляцию и требует включить отопление раньше срока. Там переговоры будут тяжёлые: у него инициативная группа и два юриста.

 

Глеб сел за стол. Малфас положил ему картошку — золотистую, с луком, укропом и таким количеством чеснока, что вампиры в радиусе квартала внезапно вспомнили о неотложных делах. Свечин налил чай. Чашка была с трещиной, стол — в ожогах, за окном дождь размазывал город по стеклу, но кухня каким-то необъяснимым образом казалась самым уютным местом во вселенной.

 

— Хорошо готовите, — признал Глеб.

 

— Я семь тысяч лет жарил грешников, — скромно ответил Малфас. — Было бы обидно не справиться с картошкой.

 

— А пюре?

 

— Пюре — сложнее. У пюре есть характер.

 

Свечин поднял палец.

 

— Запишите. Это лучшее, что сегодня сказано в моей квартире.

 

— Не запишу, — ответил Глеб. — Потом свидетелем вызовут.

 

Прощание прошло в теплой, почти дружественной атмосфере. Инспектор Глеб Смирнов аккуратно прикрыл за собой изуродованную, но уже готовую к ремонту входную дверь и неспешно спустился по полутемной лестнице под ехидное подмигивание выжившей в демонических разборках лампочки Ильича. За его спиной в квартире поэта тихо позвякивала посуда, пахло жареным луком и слегка подвядшим укропом, а низкий, бархатный голос владыки хаоса неторопливо зачитывал свежие строчки из новой поэмы, сверяя рифмы с суровыми требованиями литературного регламента.

 

У подъезда его ждал Семёныч.

 

— Ну что там?

 

— Бытовой конфликт.

 

— С жертвами?

 

— Макароны. Спасти не удалось.

 

Семёныч снял кепку и на секунду склонил голову. К пищевым потерям в отделе относились серьёзно. Особенно если погибшее можно было разогреть.

 

А в системе электронного учёта появился закрытый акт: «Угроза ликвидирована. Картофель удовлетворительный. Демон социализирован». Программа потребовала уточнить, кем именно ликвидирована угроза. Глеб выбрал вариант «иное». Варианта «картошкой» не предусматривалось.

 

У добра, как выяснилось, тоже была своя бюрократия. Просто бланки у него были чуть менее розовые.

 

Через неделю Малфас получил временную регистрацию. В графе «адрес прежнего места жительства» стояло: «Нижние пределы, сектор вечного пламени, без номера». Сотрудница паспортного стола прочла, поправила очки и спросила, есть ли перевод, заверенный нотариусом. Малфас понял, что дома. На обратном пути он купил новую овощечистку.

 

Свечин закончил сборник. Назвал его «Коммунальная метафизика» и посвятил «тому, кто знает цену вечности и килограмму молодой картошки». Критики сочли посвящение дерзким последствием постиндустриального одиночества. Малфас счёл, что укропа можно было положить больше. Это была единственная рецензия, которую Свечин счёл конструктивной.

 

А Глеб по утрам снова ждал, пока закипит служебный чайник. Тот кричал на своем языке, из стены возле шкафа иногда тянуло холодом, и в папке «Срочное» копились новые вызовы. Мир не стал понятнее. Он просто обзавёлся ещё одним правильно оформленным жильцом — а для районной службы это почти то же самое, что счастливый конец. Настоящий счастливый конец в Конторе наступал только тогда, когда акт закрывался без возврата на доработку.

 

Телефон зазвонил ровно в тот момент, когда чайник снова начал ругаться по-шумерски.

Глеб посмотрел на аппарат.

— Только не кладбище, — сказал он.

Телефон продолжал звонить …

Из коридора высунулась Лариса:

— Смирнов, собирайся. У нас кладбище.

Глеб закрыл глаза.

— Конечно.

Начинался вторник.