Мой собеседник восседал на упавшем бревне. В его глазах то и дело вспыхивали отблески пламени. Костёр, треща и сверкая, раскидывал пепел углей, и тот уносился ветром в лабиринты крючкообразных ветвей. Тогда старик нахмурился. Его сопение сменилось грузным басом, казалось, подобным раскату горных перемен:

 

– Нужны сучья… Сходи, набери ещё.

 

Я встал, быстро и смело. Несмотря на темноту, я брёл уверенно, не отдаляясь от костра. На небе играли звёздочки, сонные колокольчики, луна, светящая одинокой прорехой во тьме. Под сапогами хрустел хворост, и нередко полы моей синей мантии касались тернистых кустов.

 

Выбравшись на опушку, где тёк ручей, я чуть отдохнул. Не потому, что устал, а потому, что побоялся упустить момент. Прекрасный момент. Когда всё затихало, трава, мерно колышимая ветром, подтанцовывала в такт весеннего ноктюрна.

 

Мой друг, что сидел у костра, часто рассказывал чудесную историю. Обычно он запрокидывал голову. И говорил, долго и неумолчно.

 

Он рассказывал о старых гигантах, что зовутся горняками. Сталь и камень, уставшие сидеть, восставали из нежитья, чтобы выковать звёздное небо. Каждая звёздочка – это дело рук безымянных мастеров. Каждый кончик звезды – чей-то хрусталь, и подобный ему не сделает уже ни один другой ремесленник.

 

Мой друг рассказывал, что с тех пор горняки пропали. Они осели средь пустынь и лугов, чтобы вечно наблюдать сотворённое ими небо. Но однажды звёздочки стали затухать. Космос удалялся, а вместе с тем надвигалась и печаль.

 

Тогда, огорчённые кажущейся бессмысленностью, горняки решили никогда более не вставать. Они и по сей день спят, не ведая, что творится среди их хребтов и не ведая, каково ночное небо теперь. Мой старец клялся, что слыхал глубинное пение горняков. Слыхал, как кора старой Земли шепталась о несуществующих днях и несуществующих войнах.

 

В моём пристанище сказали бы, что это бред. Наш рациональный мир не терпит сказаний и мифотворчества. Однако я знал глубоко в душе, что всё это – сущая правда.

 

Мой старик носил с собой удивительный посох. Это был железный посох пастуха, со спирали которого свисал, казалось, обыкновенный керосиновый фонарь. Тем не менее, фонарь этот ничего общего с керосином не имел. Старик мне так говорил.

 

«Взамен кажущейся бесполезности,» – говаривал мой собеседник, усмехаясь в курчавую бороду, – «мой посох даёт возможность видеть и слышать, как видели и слышали горняки».

 

Зачарованный словами, я, тем не менее, боялся просить демонстрации. Я боялся, потому что наука учила меня быть осторожным. Но что теперь? Где мой старый мир? Что дала мне наука и чего не дала тайга? Это соотношение тождественно. Науке столь же всё равно, как и лесу, как и горным ручьям и вересковому мёду.

 

Набрав палок, я выбрался к костру. Мой задумчивый собеседник улыбнулся.

 

– Ты многое прошёл со мной. Знаешь, где мы теперь?

 

Я отрицательно покачал головой, хмурясь пламени и подкидывая ветви.

 

– Что ж… Хм. Я и ты стоим над разумом горняка, что был прозван Вискрульвия-Кром-Селана-Мильт, что я могу перевести лишь как: «Атакуя-Дробящий-В-Небеса-Осколки-Камней». Этот Ан Мильцето по преданиям сотворил всех нынешних карф – «големов».

 

Я молча слушал и представлял невиданные картины сотворения. Особенно поэтичным мне показалось имя этого Мильцето. Дробящий камни в небеса… Ремесленник, отрывавший от себя куски и дарующий их ночному небу…

 

– …И мне кажется, что ты достаточно мудр, друг мой, чтобы увидеть последний мой дар. – Дружелюбно сказал старик, склонившись над пульсацией Земли. – Ты, верно, заинтересован моим посохом?

 

Я оторопел, но кивнул. Мой добрый знахарь рассмеялся.

 

– Наивные, невинные учёные… – Сладко протянул старик. – У нас есть простенькая поговорка: «Де-Рчук, дэ Глуд», то есть, «Не враг, но дурак». Это про вас, тауматургов… Про вас… – Неясно повторил мой собеседник собственные слова. – Впрочем, будь ты дураком, я бы тебя не взял в своё паломничество. И тем не менее, мы здесь. Позволь мне открыть тебе маленький трерр в мир павшего Мильцето.

 

Я увидел, как старик встал. Куртка из неведомого зверя дрогнула, и знахарь, обхватив посох двумя руками, стукнул его концом об землю. Затем это повторилось два раза.

 

Старик воссоединялся с посохом. Я помню уроки псимантии, где нас учили также сливаться с жезлами, однако я впервые наблюдал столь естественное единение. Казалось, старик и его посох никогда не были чем-то раздельным. Они являли собой единый организм.

 

Глаза зажмурились, и вспыхнул фонарь. Свет оказался ярок, ярче самой близкой звезды и самого большого костра. Этот свет причудливой мозаикой обложил окружающие меня сосны. Каждая выемка, каждый лист приготовился раскрывать свою маленькую тайну.

 

Но затем обличающий свет подвинулся. Я понял, что старик поднял ослепляющий посох и направил его вниз. Сияние скользнуло по склону, впиталось в землю и залезло в маленькую пещерку, которую ещё утром я разглядывал с праздным интересом. Огонь отделился от фонаря и затерялся во тьме. Посох потух.

 

Поначалу ничего не возникло. Я малодушно посчитал, что меня обманули. И всё-таки грозная фигура старца стояла на выступе уверенно. Так стоят только те, кому нечего таить.

 

Из-под земли вырвались пары. Сначала цвета индиго, потом медные, затем – бесформенные. Меня обдало газами, закружилась голова, а затем поплелись образы. Один за другим вырывались круги, кубы, ромбы, и все они превращались в сказание давно усопшего ума.

 

– Видишь? Он говорит. – Прошептал старик, вытягивая посох туда, где столпились вырвавшиеся газы. Я устремил свой взор и увидел нечто подобное сиянию Авроры. Разноцветные всполохи игрались, как зверьки, обрадованные свободой.

 

Мой спутник вышел вперёд и крикнул нечто неопределённое. Будучи учеником семантики, я подметил, что крик этот походил не то на молитву, не то на приказ. Всполохи замерли, взглянули на нас. Секунды двигались бесшумно, точно вор, готовящийся напасть.

 

– Ал Де-Хрин ан Сулиж. – Сказал мой старик. – Ал Де-Рчук ан Сулиж де. Ало Жеманэ – эос Ла Схыль; Де-Кавре, дэ Жеман.

 

В тот момент я был слишком зачарован видением. Но в последствие я, должно быть, разгадал тайну сей речи. В тот момент старик говорил нечто вроде: «Мы не зло и не враги, позволь нам услышать твой голос».

 

Когда глас раздался над землёй и огоньки разобрали сказанное, они словно кивнули. Я увидел, как старик улыбнулся. И тогда образы сошлись в виде фигуры Ан Мильцето. Это был поистине огромный титан. Для сравнения, один из отделившихся духов изобразил корову – всего лишь крупицу по сравнению с горняком.

 

– Сейчас Мильцето размышляет. – Сказал мне старик. – Он думает, а то, что мы видим – это его мысли. Наверное, – усмехнулся знахарь, потупив взгляд, – вы называете это «телепатией»?

 

Спорить было некогда, и мы снова взглянули в небеса. Мысли титана, подобно фреске, изобразили поистине древние дни. Они изобразили нашу Землю, положенную в ладони некоего родоначальника всех Мильцето. Родоначальник месил планету, зарядил шарик в рогатку и запульнул в безбрежный тёмный океан – космос – как он делал со многими другими телами.

 

И тогда я увидел, что духи изображали иные планеты и иных жителей. Там тоже были войны и фермеры. Там были свои тауматурги, смотрящие в телескопы и думающие, что они такие одни.

 

– Это малодушие… – Опечаленно произнёс старый знахарь.

 

Народы умирали. Вот что испугало меня. Машина прогресса всегда сводилась к одному итогу: сотворя конструкт, всё живое сливалось с ним, становилось его частью. Однажды конструкт выходил из строя. И тогда дети Солей, потеряв возможность отпочковаться, гнили заживо вместе со сломанной машиной.

 

Ан Мильцето точно подводил меня, но не знахаря, к зловещей правде. Его мысли брали всё ближе к нашей галактике. Его мысли подбирались к нашей планете, к нашему материку, ко мне, к моему уму. Одно оставалось неизменным: рождение – развитие – рационализация – механическая смерть.

 

– Всё живое погружено в ваши институты… – Укоризненно произнёс старец, и взгляд его показался мне дик, как хвоя. – Того глядишь, и ты, мой друг, утонешь в бездне одинаковости. Никогда ничего не изменишь…

 

Я ощутил тревогу. Мне здесь совершенно не нравилось. Я точно говорил с Богом, между тем не понимая ни единого слова. Видение проносились надо мной, подо мной и во мне. Я проникся чувством. Я вдруг повалился наземь и задрожал от холода ветров, от безразличия луны и нелюдимости моего старого отшельника.

 

Обернувшись, я обнаружил костёр потухшим. Знахарь замолчал, положив лоб на головку посоха. И видения крали у меня покой, слишком скользкий, слишком лживый.

 

Духи злорадствовали. И потом они собрались в самый страшный образ: они изобразили пастораль. Одинокий фермер и стадо быков. Рядом с ним – крошечная собачка. Пастух и сам был мал. Его ничто не волновало. Изо рта торчала травинка, на ладони – шерсть. Овцы безмятежно блеяли средь полей.

 

Луга казались обширными. Казалось, что ничто их не тронет. Посредине высился холмик, а на холме – дуб, ищущий влаги. В небе проносились облака. Ласточка взмахивала раздвоенным хвостом, напоминающим ножницы.

 

Всё дышало. Всё жило.

 

С краю чудесного видения восседал Ан Мильцето. Он улыбался, разглядывая пастораль. Его сердечные ладони приглашали старика к себе, но тот оказался столь безмятежен, что и не заметил смещения скал. Это позабавило Мильцето, хотя ему и стало одиноко.

 

Затем развязалась война. Страшные машины издавали жучиный рокот. Сталь топтала траву, пастуха заживо перемололи тиски юродивых механизмов. Овцы разбежались, бешено блея, и эхо раздалось в тайге вокруг меня.

 

Тогда Мильцето разозлился. «Рчук!» – Вскричал он. «Хрин!» – Отвечали скалы, разнося весть о страшном гневе. Ан Мильцето встал. Луга, страшные выжженные луга предстали нерадивым пейзажем. Скрипя сердцем, горняк зашагал вперёд, и серая трава подминалась его поступью.

 

Великан стал крушить железо. Хватать орудия и разламывать их на части. Перепуганные захватчики преподнесли дары, как учили безмозглые знахари, но Мильцето разорвал на части пилигримов.

 

Тогда из-за леса вышли войска подгорцев. Вооружённые дубинами и шкурами зверей, дикари бросились на захватчиков. На их стороне шагал титан, и не было такой силы, которая могла бы помериться с Первым Горняком.

 

– Я помню эти дни… – Отозвался старик, рыдая. – Мы называем их «Храж Мильтэс», что переводится как «Марш Камня» или «Марш Камней». Мой народ отстоял свою правду… Но ваш, – безумные глаза устремились мне в самое сердце, – он ищет прогресс, ищет и рубит, рубит наши деревья. О, Мисунтар и Ге, Ал Мецэ!

 

Ровно как знахарь отчаялся, так и мысли Заснувшего окрасились всё более меланхоличными тонами. Когда война закончилась, Мильцето лёг. Гигант погрузился в дремоту, однако теперь он следил за облаками и снова радовался звёздам.

 

Ему захотелось взять точило и вновь сотворить свой неповторимый пятиконечный хрусталь. Чтобы по склонам его хребта снова бродили поэты, пуская стихи в вечное никуда, ведь что есть прекраснее, чем мифотворческий порыв бессознательного? Я понял это очень хорошо. Я возненавидел университет. Слишком, слишком скучно и рационально говорим мы о том, что хранится эхом под землёй. Эхом спящего гиганта.

 

«Уничтожить горцев! Они мятежники, они – кровавые дикари!..»

 

А были ли мы другими? А жили ли мы без творчества?

 

И смогли ли мы сыскать себе рационального Бога?..

 

Я и не заметил, как сияние потухло. Это было как-то плавно, почти что неожиданно. Словно спектакль, прекращённый из-за срыва одного из актёров. Теперь я стоял подле старика, разглядывая синюю даль безбрежного ноктюрна.

 

– Я вижу, что ты многое понял. – Довольно сказал мой шаман, всхлипывая. – А теперь я оставлю тебя. Наше паломничество кончено. Ведь я всегда говорил – помнишь? Я всегда говорил: «…Ты достаточно мудр, чтобы принять последний мой дар…» Так прими же его. И иди. Иди. Иди… – Его слова обратились в эхо, всё более далёкое и неявственное, и я понял, что никакого старика здесь никогда и не было.

 

Со мной не говорили звёзды, и не говорил со мной старый Мильцето. И всё же я знал, что должен следовать иллюзии. Мне послышались голоса, затаившиеся тенями среди сучьев. Голоса, древние, как мир. Голоса, чьей мудрости внять способны лишь одиночки – такие, как я.

 

Эти голоса зазвучали везде, куда простирается взгляд, а от взгляда, как известно, ничто не уходит. Когда я смотрел на камень, я слышал его прошлое и его будущее: он был рождён под знаком карф, но станет частью мостовой. Я смотрел на лист и знал: осенью он падёт безымянной смертью. Ураганы обличат его плачь. Но и тогда глухие сделают вид, будто ничерта не слышат.

 

Машины. Они будут рубить деревья. Топить керосин и дышать паром. Я должен бороться, ведь тайга глубоко больна. Я спустился по склону и бросился к траве.

 

Трава!.. Ты так прекрасна. И так прекрасно небо, где старые горняки выточили свои крошечные звёздочки. Может, и напрасно? Но не нам, простым Солям, судить о важности Великих Деяний. Не нам ломать сталь и рубить траву, которую языческие божества взрастили с материнской любовью.

 

Ведь что этому миру даровал человек?

 

Одно только гнусное безразличие.