Ни автора, ни издательства, ни года. Чёрный переплёт. На корешке только название, вытисненное мелким серебром. Бумага тонкая, почти папиросная. Страницы пронумерованы неправильно: после 47-й идёт 47а, потом 47б, потом снова 47-я, только с другим текстом. Иногда номер страницы есть, а самой страницы нет. Иногда наоборот.

 

Так описывала книгу Елена в первом письме ко мне. За несколько месяцев до этого я опубликовал небольшую заметку о книгах, которые встречаются в воспоминаниях, письмах и старых каталогах, но самих этих книг никто никогда не видел. В конце по глупости оставил свой адрес: если кому-нибудь известно что-то подобное, пусть напишет. Елена написала.

 

Впервые она увидела эту книгу в библиотеке имени Некрасова. Или нет?

 

«Я теперь уже не уверена, что это была Некрасовка, – писала она. – Здание помню, лестницу помню, запах мокрых пальто в гардеробе помню, а вот адрес проверить не могу. По тому адресу теперь нотариальная контора. Или была всегда».

 

Её звали, допустим, Елена. Я говорю «допустим» не из осторожности. Просто она сама так написала: «Меня звали Елена. Или зовут. Я уже не уверена, какое время здесь правильно».

 

В тот день она пришла в библиотеку не за этой книгой. Ей нужен был сборник по истории московских квартирных обменов. Звучит скучно, но она работала над статьёй о коммунальном быте семидесятых годов. Заказала одно, принесли другое. Библиотекарша положила перед ней чёрный том и сказала:

 

– Распишитесь.

 

– Это не моё.

 

– Ваше, ваше, – устало ответила библиотекарша, даже не подняв глаз. – Всё ваше.

 

Елена открыла книгу наугад и прочла: «Женщина стоит на платформе пригородной электрички и вдруг понимает, что не знает, куда едет».

 

Она вздрогнула. Это была она. Не похожая на неё героиня. Не литературная женщина с её чертами. Нет. Это была она – в тот самый вечер пятнадцать лет назад.

 

Тогда она возвращалась с работы. Электричкой пользовалась почти каждый день и могла бы проехать свою дорогу с закрытыми глазами. Несколько остановок, потом автобус, потом десять минут пешком до дома. Она сидела у окна, читала газету и только через полчаса заметила, что поезд идёт не туда.

 

Вернее, всё вокруг было знакомым: дачи, гаражи, серый снег вдоль путей, редкие фонари. Но названия станций оказались другими. Сначала она решила, что села не в ту электричку, и на следующей станции вышла.

 

Табличка на платформе сообщала название города, которого она никогда не слышала. Елена подошла к кассе и спросила, как добраться до Москвы.

 

– До какой Москвы? – переспросила кассирша.

 

Елена рассмеялась. Потом перестала.

 

– До Москвы. До города Москвы.

 

– Девушка, вы плохо себя чувствуете?

 

Она отошла от окошка. На стене висела схема железной дороги. Линии были привычно разноцветные, обозначения станций – нормальные. Только Москвы на карте не было.

 

Елена достала телефон и набрала мужа. Абонент не существовал. Набрала домашний – такого номера тоже не было. Открыла записную книжку. Имена знакомые: коллеги, подруги, двоюродная сестра, стоматолог. Мужа не было. Детей тоже.

 

Она остановила первого встречного мужчину и спросила, какой сейчас год. Мужчина назвал правильный.

 

– А президент кто?

 

Он назвал фамилию, которой Елена никогда не слышала.

 

Она вернулась на платформу и долго стояла, не зная, что делать. Потом заметила, что электронное табло над путями мигает. Только что там значилось незнакомое название, а теперь буквы сложились в слово «Москва».

 

Елена смотрела на него и боялась войти в подошедшую электричку. Но вошла.

 

Через сорок минут она оказалась на знакомом вокзале. Всё было на месте: объявления, киоски, запах дешёвого кофе. Муж ответил с первого звонка и раздражённо спросил, где её носит. Дети дома спорили из-за телевизора.

 

В тот вечер она никому ничего не рассказала. Только через несколько дней полезла в старый атлас и попыталась найти город, название которого видела на платформе. Такого города не существовало. Она записала название на бумажке и спрятала в кошелёк. Через год бумажка оказалась чистой.

 

Елена старалась больше об этом не думать. Много лет спустя всё-таки рассказала мужу. Он выслушал, пошутил насчёт переутомления, а потом иногда сам напоминал ей эту историю.

 

И вот теперь, через пятнадцать лет, она сидела в читальном зале и читала о ней в книге. Сначала решила, что сошла с ума окончательно. Потом стала читать дальше.

 

Текст почти дословно повторял случившееся. Почти. Но были отличия. В книге она не села в обратную электричку. Осталась на той станции и пошла в город.

 

Город был маленький, чистый, совершенно обычный. Работали магазины, автобусы останавливались на остановках, школьники с рюкзаками толкались у ларька с мороженым. Только всё вокруг было устроено так, будто Москва существовала где-то совсем в другой истории.

 

На центральной площади стоял памятник человеку, которого Елена узнала сразу. Юрий Долгорукий. Но надпись на постаменте была другой. Он назывался основателем этого маленького города, название которого Елена только что впервые услышала.

 

Она долго смотрела на памятник и почему-то именно тогда поняла, что назад дороги может не быть. На этом месте Елена закрыла книгу.

 

Сидевший напротив старик поднял голову:

 

– Не надо на середине.

 

– Что?

 

– Не надо на середине закрывать. Они этого не любят.

 

– Кто?

 

Старик посмотрел на неё внимательно и спокойно.

 

– Отсутствующие.

 

Он говорил без театральности. Даже с некоторой скукой, как человек, который уже объяснял это слишком много раз.

 

– Вы тоже её читали? – спросила Елена.

 

– Я в ней был.

 

Она решила, что перед ней сумасшедший, и это почему-то немного успокоило.

 

– В каком смысле?

 

– В прямом. В сорок девятом году я умер от воспаления лёгких. В десять лет. Мать потом ещё долго ходила на кладбище. А в этой версии, – он кивнул на книгу, – я не умер. Выздоровел. Вырос. Женился. Родил двух сыновей. Стал инженером. Скучная жизнь, если честно. Но длинная.

 

– Простите, но вы же здесь.

 

– Я не тот, который умер.

 

– А какой?

 

Старик устало улыбнулся.

 

– Это самый неприятный вопрос.

 

Библиотекарша шикнула на них. Елена снова открыла книгу.

 

В книге она пошла дальше по незнакомому городу. На окраине увидела старый кирпичный дом. Дом она не знала, но во дворе стояла деревянная скамейка, на спинке которой кто-то много лет назад вырезал две буквы и неровное сердце.

 

Такие же буквы вырезал когда-то её будущий муж на скамейке возле их старого дома. Даже одна палочка у второй буквы была перечёркнута дважды: в первый раз он промахнулся ножом. Елена столько лет над ним смеялась, что могла бы нарисовать эту надпись по памяти.

 

Только здесь её муж никогда не жил. И скамейки возле их московского дома в этой версии мира, вероятно, тоже никогда не было.

 

Тогда Елена поняла: при изменении мира исчезало не всё. Иногда от прежней жизни оставалась какая-нибудь бессмысленная мелочь. Вещь, царапина, слово. Как опечатка, которую забыли исправить в новом издании.

 

Детский рисунок, попавший в чужую стопку газет. Пуговица в щели между половицами. Фраза, которую помнишь только ты, хотя человеку, произнесшему её, уже неоткуда было взяться.

 

Книга рассказывала не о другой версии её жизни, а о версиях, которые были вычеркнуты, но не всегда аккуратно.

 

Под конец страницы стали почти прозрачными. Текст просвечивал с другой стороны, смешивался, двоился. Она с трудом разобрала последние строки:

 

«Когда мир меняется, один человек иногда остаётся не на той стороне. Сначала он кричит, ищет своих, доказывает, показывает паспорт, фотографии, ключи, родинки, шрамы, старые письма. Потом понимает: доказательства тоже принадлежат миру. Если мир изменился, доказательства изменятся вместе с ним. Иногда остаётся случайная мелочь, но доказать ею ничего нельзя. Остаётся только память. А память к заявлению не приложишь».

 

Елена перевернула страницу. Следующая была пустая, потом ещё одна. Потом вверху появилась строка: «Заполняется при повторном отсутствии».

 

Она захлопнула книгу. Старика напротив уже не было. На его месте лежала серая читательская карточка:

 

«Книга отсутствующих. Выдаётся только тем, кто уже исчезал».

 

Елена встала, подошла к стойке.

 

– Я хочу сдать книгу.

 

– Какую?

 

– Вот эту.

 

Библиотекарша посмотрела на её руки. В руках ничего не было.

 

Потом Елена долго искала эту библиотеку. Ходила по адресам, звонила, писала запросы. Ей отвечали вежливо, что такого фонда нет, такой книги нет, такого читального зала нет, библиотекарши с такой фамилией нет, старика описанного возраста по читательским билетам не числится.

 

Тогда она стала искать по букинистам, психиатрическим форумам, архивам. И вот тут обнаружилось странное.

 

Оказывалось, таких историй много. Не одинаковых, но родственных. Мать слышит голос дочери по телефону, а потом выясняет, что у неё никогда не было дочери. Только шрам от кесарева почему-то остался. Старуха приносит на почту посылку сыну в Томск, а ей говорят, что города Томска в их базе нет.

 

Один человек написал, что книга сама открылась на странице с его именем. Там было всего три предложения: «Он хотел стать музыкантом. Не стал. Поэтому исчез не он, а тот, кто стал». После этого он слышал по радио свои песни, написанные другим человеком.

 

Были и совсем короткие записи:

 

«Видела себя старой. Не хочу».

 

«Прочёл про брата. Лучше бы он умер тогда».

 

«Книга пахнет сыростью и детским мылом».

 

«Если встретите девочку по имени Ася, не говорите ей, что я помню».

 

Елена собирала эти свидетельства семь лет. Письмо ко мне, как я теперь понимаю, было одним из последних.

 

«Я думаю, – писала она, – что книга не хранит исчезнувшие жизни. Она их доедает. Пока человек помнит, жизнь ещё где-то теплится. Но стоит записать, пересказать, оформить словами, и она переходит в книгу. Становится литературой. А литература, как вы понимаете, очень прожорлива».

 

Эта фраза мне не понравилась. Не по смыслу. По интонации. В ней было что-то уже не её, а книжное. Слишком точное. Слишком готовое для цитирования.

 

Дальше она писала, что после первого большого провала начались мелкие. Сначала редко, раз в год. Потом раз в месяц. Потом почти каждую неделю что-нибудь вокруг оказывалось чуть не таким, каким она его помнила.

 

Сначала вещи. Чашка с отбитой ручкой исчезла из кухонного шкафа, и муж уверял, что они давно её выбросили. Старое его письмо из командировки оказалось написано совсем иначе. На фотографии дочери у моря вместо дочери стояла незнакомая девочка.

 

Потом изменения добрались до людей. Муж однажды утром назвал Елену другим именем. Не шутя, уверенно, с раздражением, что она не отзывается.

 

Сын, приехавший на выходные, сказал:

 

– Мам, ты опять начинаешь? Я же Антон, а не Тоша. Ты меня никогда Тошей не называла.

 

Но она называла. Всю жизнь называла.

 

Муж перестал помнить историю с электричкой, хотя когда-то сам над ней шутил. Потом Елена не смогла сразу вспомнить, сколько у неё детей.

 

И тогда она решила, что происходящее имеет направление. Её не просто перебрасывало из одной версии мира в другую. Из неё самой понемногу вынимали прежнюю жизнь.

 

Последняя страница письма была почти пустой.

 

«Если однажды вы получите от меня ещё одно письмо, не открывайте. Это будет уже не от меня. Они научились писать моим почерком.

 

Если же вы всё-таки найдёте Книгу отсутствующих, сделайте с ней то, чего я не смогла. Не читайте. Сожгите.

 

Хотя, боюсь, горят только книги, которые существуют».

 

Подписи не было.

 

Я, конечно, стал искать. Сначала из любопытства, потом из профессионального упрямства, потом из страха.

 

Мне удалось найти в старых сетевых архивах несколько сообщений, похожих на те, о которых писала Елена. Большинство было удалено. Кое-где оставались цитаты без источника. На одном форуме, закрытом ещё в начале двухтысячных, я нашёл тему: «Исчезновение близких: ложная память или что-то ещё?». Там было сорок три страницы обсуждения. Открывалась только первая. Остальные выдавали ошибку.

 

На первой странице было сообщение пользователя Lena_47a:

 

«У вас бывало, что какая-нибудь вещь остаётся, а человека, которому она принадлежала, словно никогда не было?»

 

Дата сообщения отсутствовала. Именно отсутствовала.

 

Я распечатал всё, что нашёл, положил в папку и убрал в ящик стола. Несколько дней ходил сам не свой. Потом убедил себя, что это литературная мистификация. Хорошая, тонкая, страшная, но мистификация. Письмо Елены я тоже убрал.

 

А через месяц получил извещение из библиотеки.

 

Я давно ни в каких библиотеках не числился, но извещение было вполне официальное. С печатью, номером, вежливой угрозой штрафа за просрочку:

 

«Уважаемый читатель! Просим вернуть числящееся за вами издание».

 

Я прочёл название якобы «заныканной» мною книжки: «Книга отсутствующих».