– Вы меня отстраняете? – спросил Роман, поглаживая лезвие ножа.

Многочисленные подбородки инспектора вздрогнули, а сам он затрясся, как студень. Ни замок на двери, ни отсутствие окон, ни свято чтимая неприкосновенность личного пространства не спасли.

– Нет-нет, – сказал инспектор. – А, впрочем, да. На сей раз отдохнёшь. Что такое спец без отдыха? Не спец, а дрянь.

– Скоро праздник. – Роман любовался блеском ножа. – Полезет всякая пакость. В такое время каждый человек дорог, не так ли?

Нож был точно охотничий, только на лезвии и рукоятке темнели рунические знаки. Роман звал его Потрошителем.

– Снова нагружать тебя я и права не имею. – Инспектор промакнул платком щёки и лоб. – Это вредно для здоровья.

– Я бы сказал, даже смертельно. – Роман подступил к инспектору, и лезвие в рунах опустилось. Острый кончик напротив живота.

– Если совсем неймётся, то пойдёшь поисковиком. – Инспектор бледнел и лоснился, и казалось, что кожа его истончается как резина воздушного шара, который вот-вот лопнет. – И польза, и безопасность, и оплата. Устроит?

Роман приблизил лицо. Инспектор ощутил запах мяты.

– Гениальное решение, – прошептал Роман.

Инспектор зажмурился. Когда он открыл глаза, то Романа не было.

***

 

Роман тем временем был уже далеко за стенами института. Наклонив голову, он петлял по улицам, не примечая, куда идёт. Он внезапно менял направления, и могло показаться, что он путает след, но на самом деле целью было запутать самого себя. Наконец Роман остановился. Из поясной сумки он достал чёрный шершавый шар размером не больше яблока. На поверхности – ярко-желтый завиток, от которого неровными штрихами расходились лучи. Шар тяжёлый и тёплый. Казалось, что завиток посреди тёмной шершавости сияет. Роман закрыл глаза и закрутился. Быстрее и быстрее, так что вытянутая рука осязала ветер. Вдруг Роман замер, упёрся ногой, замахнулся и, не глядя, метнул. Раздалось “ш-у-у”.

Шар чуть не сшиб ворону, которая отрывисто каркнула и уронила перо, пронёсся мимо крыш, антенн, проводов. Завиток вращался. Безбрежный город с зеленью парков и бормотанием дорог, слепящее солнце над горизонтом, завихрения облаков, нежно-розовых и пушистых. Ниже и ближе.

***

 

Саша так и сел, когда нечто с треском и искрами врезалось ему в лоб. Мир померк, стихли звуки. Саша припомнил, что с час назад в сумраке архива скармливал личное дело своего обидчика шредеру, и предположил, что внезапный удар с небес был за то расплатой, однако, поразмыслив, решил, что кармический бумеранг – штука не настолько буквальная, да и не так уж была велика вина. Он потёр место ушиба, пошарил в траве, желая узнать, что же его припечатало, и нащупал предмет, тёплый и округлый. Саша поднёс его к глазам и различил жёлтую завитушку с лучиками на чёрном фоне, нарисованную масляной краской. На безделицу похоже. На солнышко, каким его могут изобразить дети. Саша было скорчил презрительную мину, как раздался щелчок. Капля крови на указательном пальце. И уже не так проста завитушка, как прежде, наливается цветом и пылает жаром, и почти что светится. Саша осторожно взял шар другой рукой, поднялся и принялся сосать проколотый палец. И уже завитушка кажется не детским рисунком, а изображением древним, которое ещё, может быть, первобытные люди оставили. И небрежность штрихов только мерещится, а на самом деле каждая чёрточка стоит точно на своём месте, и благородная тяжесть давит на кисть. Саша воровато оглянулся. Кругом пышнокронные деревья, и слепые дома, и никто не смотрит из окон. Площадка для выгула собак – тоже, по счастью, пустая. Этот шарик можно подарить любимой девушке, и она тут же станет его. Этот шарик можно продать и выручить за него миллионы. Саша сунул находку в рюкзак и продолжил путь к дому.

В этот миг междворье ожило. Высунулась на балкон какая-то красномордая тётка и принялась вытряхивать ковёр. Седовласый старичок, в пиджаке и с газетой, зашаркал позади. Дутогубая девица с таксой на поводке выступила из-за поворота и двинулась навстречу. Вспотевшими ладонями Саша крепче взялся за лямки рюкзака.

Красномордая тётка с аппетитом и от души чихнула. Саша едва сдержался, чтоб не подскочить. Старичок позади всё шаркал, двигаясь с неотвратимостью танка. А Саша сжимал лямки. Поровнявшись с дутогубой девицей, он отпрыгнул на траву и стиснул зубы, потому что такса принялась неистово лаять, а девица натянула поводок и завопила:

– Воланд, фу! Воланд, фу!

Наконец миновал и спасительный поворот. Зелень гуще, нет людей, одни голуби на проводе сидят. Но Саше почудилось, что и голуби смотрят как-то нехорошо. Кроме того, стало казаться, что в рюкзаке больше нет чёрного шара, что, быть может, даже такса как-нибудь изловчилась, запрыгнула и выудила его. Саша сошёл с асфальтового полотна, юркнул в кусты и полез в рюкзак. Пальцы потели и едва слушались, и никак не удавалось ухватить за язычок застёжку. Голубь подковылял, наклонил голову с рыжим глазом и сказал:

– Урур.

Саша ухватил язычок, но теперь не поддавалась сама молния. Пот катился по вискам, рюкзак сделался тяжелющим, так что опустился на землю, не давая и шанса вновь его поднять. Саша дёргал застёжку, а голубь склёвывал какие-то невидимые крохи и приближался со зловещей непосредственностью. И померещилось, что мир вокруг снова меркнет, что глохнут звуки, и что из рюкзака доносится свечение. Саша сжал трясущиеся кулаки, зажмурился и вдруг различил приближающийся рокот. Гул был точно от автомобиля. И шуршали колёса, и ревел мотор. Саша шуганул голубя, бросился на рюкзак и принялся рвать молнию.

***

 

А машина меж тем в самом деле ехала. Бронированная, одна из тех, что используют спецы. Именно её порыкивание и доносилось до раздражённого Сашиного слуха, и была в машине особая начинка – хмурый водитель Никита за перегородкой, а в кузове спецы Семён и Даниил, и поисковики Глеб и Роман, тот самый, что кинул чёрный шар с завитком.

– Ты мне что-то хочешь сообщить, – сказал Роман, не отрывая глаз от планшета.

– Просто за тебя радуюсь. – Семён сидел напротив, щурился и походил на хитрого филина, который, де, всё повидал и всё знает.

– Ранний выход на пенсию, – говорил Семён. – Слышно, как Глеб аж поскрипывает от зависти.

Роман не ответил, а только ткнул пальцем в экран с чуть большим нажимом. Планшет был обыкновенный, если не считать горошинки на краю, которая переливалась радужными цветами. Глеб – седина в щетине – сидел рядом с Романом и показывал ему, как управиться с картой и со спектральными шкалами, которые отображал планшет.

– Хорошо, что ты именно в поисковики подался, – говорил Семён. – Может, подружку найдёшь новую.

Машину встряхнула дорожная выбоина, и водитель по громкой связи продребезжал, что цель приближается. Но никто из сидящих в кузове того будто бы не услышал.

Даниил, щербатый детина, наклонился и по-дружески ткнул Романа кулаком в колено.

– Это Семён ещё не в курсе, – сказал Даниил. – Не в курсе, что я видел и твои силовые показатели, и его.

Семён нахохлился и хотел было что-то выкрикнуть, но стушевался, а Роман расплылся в довольной ухмылке.

Машина вздрогнула, слетела с дороги, проломила забор, накренилась, опрокинулась, несколько раз перевернулась, проползла на боку и замерла. Сгущались сумерки. Кругом стояло дряхлое здание школы. Лысый колодец, неприступная крепость, которую штурмом сумел взять один лишь ремонт. Взамен окон – облезлые дыры. Не разгоняя темень, но лишь делая её более осязаемой, хищно светили со стен фонари. Серость и пыль. Во дворе высились горы мусора. Булыжники, крошево, арматура. В одну из таких гор машина и уткнулась.

Прозвучал удар, глухой и могучий. Затем другой, и дверь кузова выгнулась изнутри. С третьим ударом дверь сорвалась, запрыгала, высекая искры, и застыла в стороне. Из мрачного зева показался Роман. Он держал нож наизготовку и двигался, как кошка перед рывком к добыче. Едва слышно вдалеке гудело шоссе, лаяла собака. Крадучись, Роман выбрался из кузова, обошёл покорёженную машину и заглянул в кабину. Водитель безвольно висел на ремне.

Из широкого прохода с колоннами взметнулась небольшая тень. Она отскочила пару раз и остановилась у ног Романа. Череп. Иссохший человеческий череп, обтянутый кожей, с ключами волос, с пустыми глазницами и с оскалом. Лицо Романа исказилось – сплав отвращения, злобы и страха превратил его в маску демона. Так пантера показывает человеку клыки, не зная ни его имени, ни намерений. А в широком проходе – пустота, и только заметен скол на колонне в том месте, где машина в неё врезалась. Сжался кулак. Роман замахнулся, ударил, и брызнули в стороны осколки черепа.

– Ба! И кто ж это к нам заявился? – донёсся голос из прохода. – Да, это же собственной персоной Упыриный Палач.

Роман вгляделся, приподнял нож, и в следующий миг нечто сшибло и отбросило его на кучу мусора.

– Я ж тебя не звал, и никто в целом свете тебя не неволил, – продолжал голос. – Сам сюда притащился.

Бедро проткнул прут арматуры. Роман заорал. Над ним склонился силуэт.

– Ну, привет, – сказал упырь, проворачивая арматуру. – И что же у нас здесь?

Взбухли жилы на лбу, и второй вопль прорвался сквозь сжатые зубы. Роман кольнул ножом, но упырь перехватил руку. Когти впились в плоть. Звякнуло и скатилось куда-то вниз по крошеву лезвие. Остался мрак, два крошечные огонька глаз и никакого оружия, чтобы от них защититься. За предплечье упырь поднимал Романа. Над собой, над кучей. И сам упырь воспарил, и распахнулась бездна, усеянная белоснежными иглами, и вытянулся язык, длинный, как щупальце осьминога, и тоже в иглах. Но раздался свист и стук. Нож вошёл упырю в спину. Закрылась бездна, исчезло щупальце.

– А у нас здесь безделица из очищенной стали, – сказал упырь. – Да безделица к тому же зачарованная попадать в цель. При одном прикосновении я должен застыть и расплавиться, верно?

Когти глубже и треск костей. Роман дёрнулся. А две звёздочки перед ним звали и притягивали. И не сбежать, и не отвернуться.

– Ты умрёшь, – сказал упырь. – Могу ошибаться, конечно, но, думается мне, что умрёшь.

Упырь взорвался. Хлопок. Ошмётки с чавканьем разлетелись и запачкали стены. Роман скатился по груде камней. Звенящий писк на краю сознания и затихающий голос:

– Перехитрил ты меня. По ту сторону света свидимся.

Свежесть воздуха необычайная. Шоссе гудит, да из дворов доносится поп-музыка.

– Раньше серенады пели, – проворчал Роман.

Двадцать пять лет. Роман подумал, что работа спецом изрядно его состарила, раз в таком возрасте он уже делает подобные замечания. Привстал, подполз к ножу, приложил холодную сталь ко лбу и прошептал:

– Спасибо.

Он поднялся, подковылял к опрокинутому кузову, заглянул и прислушался. Долго ещё он стоял и глядел, и казалось, что изнутри всё-таки кто-то смотрит.

***

 

Саша меж тем обнаружил себя спящим в кустах. За время, которое он провёл в забытьи, на листьях выступила влага, небо наполнил мрак, а над кроной берёзы яркой точкой воссиял юпитер. Мимо прошла компания. Хихиканье, взвизги, беззлобная ругань – и всё под мелодию из колонки. Сашу не заметили. Он поднялся, подобрал рюкзак, отряхнул одежду и, будто бы не помня того, как был одержим чёрным шаром, поспешил домой.

Проходя мимо старой школы, он заметил дыру в заборе, перетянутую ограждающей лентой. На внутреннем дворе среди куч хлама на боку лежало авто. Саша нехотя сфотографировал аварию и зашагал дальше. Бесконечный ремонт. Когда дул штормовой ветер, от древнего клёна оторвалась ветвь и разбила окно. Школа выстояла. Когда лил дождь и протекала крыша, школа и вида не подавала – занятия велись под перестук капель в вёдрах, расставленных прямо на партах. Когда у учительницы химии помутнился рассудок, и она вылила реактивы в уборную, и взрыв прогремел такой, что через все этажи поползли трещины – и тогда не переставали верещать звонки, и по коридорам продолжали со смехом носиться младшеклассники. Но наступил ремонт, и опустело здание. Облупились стены, обрушились лестницы, и стояла школа неприкаянным мертвецом.

Саша шёл, и под редким светом фонарей ему лезли в голову мысли. Глухое место, гиблое. Попади он туда сам и невзначай сломай шею – никто не заметит и не хватится. Если даже прямо сейчас там кто-нибудь умирал, в Саше нашлось бы решимости не больше, чем на вызов скорой и следующее за ним бегство. И не оттого, что в нём было мало сочувствия, а оттого, что не хотелось как-нибудь вляпаться, как-нибудь заразиться этим духом разложения.

Ковыряясь в собственных мозгах подобным образом, Саша добрался до квартиры. Звон ключей, скрип петли и недовольное мяуканье. На пороге встречал Барсик. Гладкая пепельная шерсть, зелёные бусины глаз и усищи.

– И тебе привет, – сказал Саша.

Барсик выгнул спину, зашипел и, буксуя, унёсся вглубь квартиры. Саша переступил порог. Щелчок выключателя, цоканье замка, тишина. Скинув рюкзак, будто в нём не лежало ничего подозрительного, он прошёл на кухню, растёкся на стуле и позвонил по последнему в списке вызовов номеру. Гудки неровные, нерешительные. Саша прикрыл глаза.

– П-привет, Саш, – донеслось из трубки.

– Здравствуй, Алёна, – ответил он. – Поговорим?

– А. Ага.

Саша улыбался. Подошёл Барсик, боднул его, прикусил за штанину. Раскрылся пакет с кормом, и зашуршали коричневые гранулы, наполняя миску. Саша не замечал, что делает, мыслями находясь по ту сторону трубки. И пока Барсик с примяукиваньем трудился над миской, Саша гладил его и чесал за ухом. Требовательный взгляд зелёных глаз и вопросительное мурлыканье.

Саша вскрыл баночку мясного пюре. Половину дал коту, а вторую посолил и съел сам. И хотя Алёна завершила звонок, Саша того будто и не заметил и всё ещё витал где-то высоко, в космосе загадочном и волшебном.

Внезапный голод скрутил желудок и вывел из транса. Пельмени. Саша налил воды, поставил кастрюлю кипятиться и достал из морозилки пакет. С полминуты он вертел его, потянул, попробовал зубами. Барсик вспрыгнул на стол и посмотрел с презрением. Саша взялся за ножницы, но те только мяли упаковку. Саша взялся за нож, но тот соскочил и порезал палец. Полез в тумбочку, достал аптечку, стал искать пластырь. Мазь солнцезащитная, уголь активированный, таблетки обезболивающие и просроченные. Пластыря не было.

Тут Саша обратил внимание, что роется в аптечке обеими руками, и что ни крови, ни самого пореза уже и нет. Он достал градусник, сунул подмышку и вернулся в прихожую к рюкзаку. Раскрыл. Достал чёрный шар. Для боулинга слишком мал, для бейсбола – тяжеловат. И как сувенир не поставишь на полку – укатится.

Не выпуская шара, Саша пошел через коридор в спальню, но коридор самым подлым образом стал шататься. Он кренился так, что приходилось хвататься за стены. Раздалось ворчание. Саша поднял голову и увидел на потолке Барсика. Тот дыбил шерсть, топорщил хвост, а звуки издавал монотонные, низкие.

– Как же ты туда забрался, Барсик? – спросил Саша.

– Сам-то как до такого дошёл? – спросил в ответ Барсик и растворился в мороке.

Саша обнаружил, что сам стоит на потолке, и тут же шлёпнулся. Он дополз до кровати, с минувшего утра не убранной, лёг и укутался одеялом. Вспомнил про градусник. Полез за ним, но из подмышки извлёк лишь осколок, с которого соскочила крошечная серебристая капелька. Капелька забегала по простыне и принялась щекотать Сашу. Он захихикал и понял, что куда-то проваливается. Потемнело.

У кровати стоял человек с острыми чертами лица. Одет он был то ли в кожаную куртку, то ли в копоть и дым. Брови – будто две мохнатых гусеницы, а под ними – глаза со жгучей голубой искрой.

– Доброго времени, – сказал человек. – Меня здесь нет.

– А я всё-таки вызову полицию, – сказал Саша.

– У тебя жар и бред. – Дым зазмеился вниз и потёк по кровати. – На работу завтра не иди. Что нам нужно, так это расслабиться.

– Нам? – переспросил Саша, разумея, не слишком ли дымный человек о себе высокого мнения.

Голубые искры прыснули из глаз. Саша спрятался под одеяло, но там его ждал сияющий взгляд завитка чёрного шара.

– И пусть сон будет крепким, – доносился голос. – Ведь тебе предстоит сделаться мной.

Глубоко в потьмах сознания у Саши догорела свеча обыденности. Он зарычал, скинул одеяло и кинулся на дымного человека.

***

 

Алёна лежала в постели. Не спалось, и хотелось пить, но она боялась пробраться на кухню, чтобы не разбудить родителей. Разговор с Сашей казался ей удивительным. Так мало слов, так много смысла. Алёна подумала, что если бы человеческая речь вообще состояла из одного молчания, то жить стало не в пример лучше. Никто бы не врал, не нёс чепухи, не язвил и не повышал голос.

Нёбо было сухим. Казалось даже, что во рту выросли волосы, а между тем где-то на земле извергались гейзеры, с рёвом обрушивались водопады и плескались моря. Алёна опустила босые ступни на пол, прислушалась и, останавливаясь с каждым шагом, на цыпочках прокралась в ванную. Притворив дверь и задвинув засов, она склонилась над раковиной, пустила тонкую струю, набрала ладошку и замерла. Почудилось, что кто-то на неё смотрит.

Оглянулась на дверь – задвижка на месте. Посмотрелась в зеркало – знакомая остроносая физиономия. Пить. Одна пригоршня, другая и третья. Кто-то стоит за дверью. Замерла, прислушалась. Никого. Показала отражению язык. Вскрикнула и зажала рот рукой. Кран шипит. Родители будто бы не проснулись. Снова показала кончик – язык в сером пуху. Сбрить.

Стала шарить на полке под зеркалом. Тюбики, зубные щётки, ополаскиватели на лечебных травах – хлам. Ни одной бритвы. Взгляд в зеркало – а в отражении не она, а женщина с белой кожей. Похожие на росу, пропотевают на коже алые бусинки. Немигающие глаза без зрачков. На голове – не то шляпа, не то крапчатый пузырь.

С подбородка Алёны сорвалась капля. Женщина улыбнулась. Алёна завизжала, повалилась на пол и беспорядочно забилась. Кафель ледяной, обжигающий. Комната накренилась, и замигал свет. Ручка двери задёргалась. Раздался стук.

***

 

В это же самое время в чертогах личного пространства Роман молотил чудищ. Он сидел посреди очерченного кровью круга, а вокруг потрескивали свечи. Бой происходил в голове. Чудища изрыгали огонь, сверкали чешуёй, извивались и хихикали, а он всё бил и бил.

Пульсирует предплечье, и лопается бедро, но ты делаешь дело, и боль теряет власть. И неважно, реальны ли монстры, ведь чувствовать боль или нет, решаешь ты сам. Дрожит пламя свечей. В уединении ты медитируешь. Воображение рисует схватку, но отчего-то чудища не падают от ударов, а рвут тебя на части.

Сопение за дверью. Это глубоководная рыба-удильщик желает выдернуть его из личного пространства. Притаилась и манит огоньком.

Взмах руки – погасли свечи. Вдох, вопрошающий, всё ли в порядке, и выдох, отвечающий, что всё хорошо, и завершающий транс.

– Не заперто, – сказал Роман. – Отчего бы вам не войти?

– Проём узковат, рискую застрять, – отозвался инспектор. – Ты же не хочешь, чтобы я тебя там закупорил?

Роман подумал, что инспектор не один. Что стоят за дверью спецы и только выжидают момента, чтобы схватить и прикончить. Он поднялся и неслышно подобрал со стола нож. Будто бы ногу никто и не протыкал.

– Ты, наверное, там ощетинился, – сказал инспектор. – Опять будешь тыкать острой железкой. Только я подготовился. Я тебя, можно сказать, сейчас уничтожу. Я тебе выписал…

– Смертный приговор?

– Вообще-то премию.

Дверь приоткрылась, и из тени инспектору показалась часть лица с кровоподтёком.

– Все погибли, а я выжил, – сказал Роман. – Я мог заключить сделку с упырём, мог по личным мотивам поквитаться с товарищами.

Тут инспектор разразился хохотом. Бока его тряслись. Роман таращился из проёма, сознавая, что спецов поблизости всё-таки нет. Утирая слезинки, инспектор произнёс:

– В лазарет тебе надо.

И пошёл восвояси.

И Роман понял. Ликвидация упыря. Красивая цифра в отчётности.

– А если б вы были всемогущи, – окликнул Роман. – Вы бы всех, кто у нас на службе погиб, воскресили?

– Нет, конечно, – сказал инспектор. – На всех не хватит премий.

***

 

А в другой части города, за гудками машин, бесконечными разговорами и ветром, который играл со старой газетой, Саша скинул одеяло и бросился на человека в дымной куртке. Человек сверкнул глазами и исчез. Из окна лился яркий свет. Саша подошёл к окну и увидел, что уже утро. И люди сновали по тротуару, и зеленел, поднимаясь стеной к горизонту, лесопарк. На подоконнике, похожий на пузатого гнома, топорщил иголки кактус Вася. Рядом же с ним кверху лапами лежала муха Жозефина, с месяц как почившая. Следовало бы устроить ей достойные похороны, но из-за работы всё не доставало времени.

Тут Саша понял, что опаздывает. Бросился на кухню. Поставил кипятиться чайник, насыпал хлопьев, смастерил и проглотил бутерброд, цапнул из плесневелой кучки чайный пакетик, налил, обмакнул, размешал, отжал, выпил и вернул на прежнее место. Чайник всё не кипел. Саша метнулся обратно в комнату, переоделся и вновь подскочил на кухню. Чайник не кипел. Процедив сквозь зубы ругательство, он вылетел из квартиры и пронёсся вниз по лестнице, перепрыгивая через ступени. Спустя минут пять он вернулся и проверил, запер ли дверь. И точно, дверь не поддавалась, и он снова помчался вниз.

На пути к метро, пробегая мимо торгового центра, Саша глянул на часы. Оказалось, что проснулся он ранёхонько и почти не опаздывает. Сбавил шаг.

Посреди дорожки на асфальте лежал голубь. Рядом валялись перья, шея изгибалась под неестественным углом, и виднелись жёлтые с бордовыми прожилками потроха, по которым ползали сёстры мухи Жозефины.

Саша сел на корточки. Какой-то глубинный порыв, неподвластный сознанию, или не выветрившаяся спросонья дурь. Он взял голубя на руки. Сёстры Жозефины закружились с недовольным бзыканьем. От голубя пахло. Саша облизнул пересохшие губы и ощутил внезапное и до боли сильное сокращение сердца. Мир на миг посерел. Когда краски вернулись, внутри пернатой тушки что-то стало нагреваться. С омерзением Саша отшвырнул голубя, а тот забил крыльями и, не коснувшись земли, полетел, втягивая кишочки. Спустя короткое время его уже было не отличить от самого заурядного. Мухи прожужжали понятные им одним проклятия и скрылись.

Саша почесал в затылке. Чертовщина. Пакостно то, что источник чертовщины – он сам, и ещё пакостнее то, что не ясно, как ей управлять. Но мистика мистикой, а рабочий день с девяти и до тех пор, пока начальство не отпустит. И Саша зашагал дальше.

А в метро – толчея с духотой. Кашляют, толкаются, обливаются потом и прячут глаза в телефон. Едет мясо и не догадывается, что среди него качается в общем такте уникум. Прижимают уникума к стеклу, наступают на ногу, съездят по лицу локтем. Наплёвано, нагажено и ни одного дохлого голубя, чтоб доказать свою значимость. Разеваются двери, и толпа выталкивает уникума и волочёт в общем потоке к выходу.

Наконец свобода. С солнцем, свежестью и обилием голубей. Правда, голубей живых, но это пока что.

Саша приближался к работе. Справа у дороги высился забор – кирпичные столбы, меж которых прутья-пики, обвитые плющом. Слева через дорогу тянулось огромное коричневое здание. Оно поднималось ступенями и походило на двенадцатиэтажный взрезанный пирог. Внутри, среди мраморных колонн и плазменных экранов, Сашу ждало уютное местечко с компьютером. Розовые стикеры на столе, на системном блоке, на краешке экрана, и на каждой бумажке – мелким почерком заметка о том, кто, когда и с какими достижениями.

Здесь, на очном приёме, Саша познакомился с Алёной. Поступала она уже второй раз. И хотя делать так начальство запретило строжайше, Саша обменялся с ней номерами и обещал, чем сможет, помочь. Приёмная кампания. Гигантский бездушный мозг, и вершитель судеб, где мнение отдельного работника ничтожно.

Приходит к тебе человек и говорит, что участвовал в олимпиаде Сюсимусина, и справку соответствующую показывает. Но такой олимпиады в перечне нет. Её вообще не существует. И баллов за неё человеку ты не начисляешь. А человечек на это говорит:

– Хм.

И требует заменить тебя на другого регистратора. Этому другому регистратору человек рассказывает, что выглядишь ты неопрятно, что невежлив, что не знаешь, о знаменитой олимпиаде имени Сюсимусина. Другой регистратор хлопает глазами, улыбается, а у тебя уши горят. Наконец человечек бьёт кулаком по столу и заявляет, что если мы не учтём олимпиаду, то он напишет письмо на имя ректора. Другой регистратор советуется с начальством и начисляет за олимпиаду баллы – очень уж важна для гигантского мозга репутация.

Сашу так и тянуло в чём-то облапошить эту себялюбивую машину приёма, засыпать песок в шестерёнки – вот он с Алёной и зазнакомился. При том работу свою он любил и даже гордился ею. Регистратор. Барьер между знанием и незнанием.

Размышляя таким образом, Саша дошёл до проходной. Стеклянный домик, а внутри угрюмые охранники, лента досмотра, турникеты. Тут Саша ощутил, что чёрный шар находится у него в рюкзаке. Просветят рентгеном – увидят. Он попятился. За опоздание сделали бы выговор, но и с шаром расставаться не хотелось. Саша отступал и оказался на проезжей части.

Гудок. Оскал бампера. Тело среагировало быстрее, чем Саша успел осознать. Прыжок, головокружительное сальто, и машина пронеслась мимо. Он приземлился на забор. Пики прокололи спину, вылезли из живота. Как кусок шашлыка на вилке. Саша успел удивиться отсутствию боли, как вдруг тело вновь дёрнулось, извернулось, и он очутился на земле. Одежда порвана, крови нет. Вокруг человек шесть прохожих. На него кричали. Не замечая лиц и не разбирая ругани, Саша подхватил рюкзак и со всей прыти понёсся к метро. Преследовать не стали. Однако на протяжении всего подземного пути он стискивал поручень и успокоился только очутившись на своей станции.

Вышел, вдохнул, улыбнулся погоде. Нет, сегодня он на работу не пойдёт. Сегодня он тяжело болен. Нездоров настолько, что раны заживают за секунды, а тело движется само собой. Стоит лишь разобраться, и можно такого учудить, что ни одна приёмная кампания не устоит. Да что там кампания – государство рухнет.

Вдруг раздался голос:

– Интересная это штука – память.

К Саше обращался парень с пластырем на лице. На вид ровесник, крепко сложённый, на правой руке то ли порезы, то ли следы от исполинских когтей. Саша не ответил и ускорил шаг. Парень, прихрамывая, увязался следом.

– Не чувствуешь её, кроме, разве что, малого кусочка, а она тобой руководит, – говорил парень. – Подразнит и скроется, а после снова явит себя, но уже в новом виде. Напоминает спираль. Я бы даже сказал, завиток.

Саша оступился и едва не влетел лицом в бордюр. Заколотилось сердце, вспотели ладони, а перед глазами пронеслась череда образов. Топот копыт, ярость, звон металла, истошные вопли, свист стрелы, резкая боль, удушливый запах, вороны в небе, тяжесть, темнота леса, шаги, шершавая кора, жажда, свет меж стволов, протянутая окровавленная рука. Видение оборвалось. Глубоко и часто дыша, Саша побежал.

– И вот уже не ты вспоминаешь прошлое, – кричал ему парень, отставая. – Прошлое пользуется тобой, чтобы стать настоящим.

Домчавшись до квартиры, Саша запер за собой дверь, прижался к ней и осел. Сердце не унималось. Будто бы в груди начался ремонт дороги, и кто-то работал отбойным молотком. Подошёл Барсик и боднул в колено. Саша погладил его. Чудилось, что в квартире есть кто-то третий. Лоток и рассыпанный наполнитель, обои в розочках, вешалка. Всё реже удары отбойного молотка. Саша достал из рюкзака чёрный шар и вгляделся. Такой изящный, такой уязвимый.

***

 

Весь этот день Алёна провела в состоянии подавленном. В самом деле, не жди особой бодрости духа, если вместо знакомого лица из зеркала на тебя пялится какая-то мымра. За истерику в ванной родители устроили взбучку и вновь улеглись спать – никакой белой рожи они не видели. А Алёна так и не сомкнула глаз до утра. Пух с языка исчез, но появился кашель, сухой и надсадный, который едва удавалось сдержать. Не дожидаясь, пока перебудит весь дом, Алёна улизнула на работу.

Работала Алёна натурщицей в художественной школе. Стоишь, позируешь под скрёб и шорох карандашей. Не сумела поступить в вуз – нюхни трудовой жизни. Справедливо. И казалось бы, не найти профессии проще – платят за то, что ничего не делаешь. Однако выяснилось, что от неподвижности тело имеет свойство затекать, что от стоячих поз начинают нестерпимо ныть ступни, что, наконец, приходится демонстрировать наготу.

Летние курсы подготовки. За окном щебечет тепло, а ты стоишь голая, опираешься на дурацкую метлу и слушаешь, как учитель, расхаживая меж мольбертами, объясняет ученикам, что у тебя большой нос, оттопыренные уши и эстетическое сочетание худобы и жировых складочек. Подойдёт к тебе, спросит, можно ли показать наглядно.

– А. Ага, – говоришь ты.

А учитель хватает тебя за мышцу и спрашивает учеников:

– Это что?

– Мускулюс… стерно кляиде… – лепечет очкарик за мольбертом.

– Какая ещё стерна-кляйда? – обрывает учитель. – Это мышца, которая поворачивает голову.

Под конец дня, когда ученики уже разбежались, а учитель ещё не вернулся с отлучки в сто четырнадцатый кабинет по причине распития чая, Алёна подошла к очкарику, который всё ещё пыхтел над полотном, и стала смотреть на его работу.

– Нравится? – спросил очкарик.

– Вообще не похоже, – ответила Алёна.

Очкарик отложил карандаш, заморгал и уставился в окно. Вид открывался на гаражи и на мусорку.

– Вот только не куксись, – огрызнулась Алёна. – Я сказала правду.

Дорога домой. По небу плыли пушистые нежно-розовые облака, на шоссе бормотали и перешёптывались автомобили, а настроение всё никак не желало улучшаться. Алёна стала думать о Саше. Са-а-а-ша. Имя как салют. Летит и взрывается, и обжигает тебя тысячами искр.

– Девушка, постойте! – кто-то окликнул её.

Алёна обернулась. Парень. Образ этакого рыцаря. Подтянут, опрятен, свеж. На поясе сумка, в руках планшет. Пластырь на щеке и на руке струпья – не иначе как от схватки с драконом.

– Вы отлично выглядите, – сказал парень. – Можно вас сфотографировать?

– Я спешу, – ответила Алёна. – Разве что, если быстро.

Парень навёл планшет, прицелился. Громоздкий, с ремешком и с шишечкой на краю, которая переливается радугой, подобно пятнам бензина на воде.

– Дело сделано, – парень протянул квадратик бумаги. – Я в вас не ошибся.

На снимке проступало изображение. Какая-то девушка, гордая и величественная. Позади возвышаются горы облаков, опалённых солнцем, и утекает вдаль шоссе. Здоровье, загадочность, внутренний пыл. Только теперь Алёна разглядела, что на снимке она сама. Огляделась, но парня будто и не было. Перевернула снимок. На обратной стороне надпись: “Мечты сбываются!”.

И Алёна поняла, что домой она не пойдёт. Что есть местечко, куда она заглянет прежде.

***

 

Саша в этот вечер лежал на полу своей комнаты посреди разбросанного нижнего белья и смотрел, как по стене ползёт пробивающаяся из-за штор полоса света. Не хотелось ни есть, ни пить, и невыносимо зудел указательный палец. Поднял руку, посмотрел. На тыльной стороне средней фаланги появился жёсткий нарост. Матовый, цвета молока, он поднимался выступами и закручивался. Саша привстал на локте. Жжение, мурашки, пристальный взгляд. Косточка. Выступ на выступе, она тянулась и заворачивалась, пока не упёрлась в то место, из которого появилась, образовав ровный круг. Костяное кольцо. Саша отломил его и повертел. Подарить не зазорно. А при подходящих обстоятельствах и впечатление такое произведёт, что не устоять. Он метнулся в прихожую, но лишь оказался у двери, как почуял по ту сторону чьё-то присутствие и замер. Глянул в глазок – темнота.

– Кто там? – гаркнул он хрипло.

– Твоя погибель, – донеслось в ответ.

Саша отпер засов и впустил гостя. Затаив дыхание, он смотрел, как в полутьме прихожей поблёскивают глаза.

– У меня озноб и дрожат колени, – сказал Саша. – Тут не видно, но я побледнел.

– А я будто к полу приросла, – сказала Алёна.

Они прошли в комнату, Саша отдёрнул шторы, и из окна хлынул рыже-алый закатный свет. В воздухе – океан пыли.

– Извини, тут не прибрано, – Саша подобрал носок и попытался запихнуть его в переполненный ящик комода.

– Мне нравится, – сказала Алёна. – Так, что там с моим поступлением?

– Я… я лишь регистратор. Я не могу взять и начислить ещё баллов. Подождём конкурсные списки, посмотрим, шансы есть…

– А ты не так уж и бледен.

Тут Алёна согнулась пополам и закашляла. Казалось, она вот-вот выплюнет лёгкие. Саша сжимал в кармане кольцо, и костяные выступы впивались в кожу.

– Ты не в порядке, – сказал он.

– Не подходи, – просипела Алёна сквозь хрипы.

Затрещал звонок. Кашель стих. Саша зажимал Алёне рот, а она билась в его объятиях. У него были ледяные пальцы покойника.

– Ты сейчас же почувствуешь себя лучше, – прошептал Саша.

Алёна хотела было садануть локтем, но почувствовала, что кашель действительно прошёл.

С опаской Саша отпустил её. Жестом он показал затаиться, а сам прислушался. На другом конце коридора скрипнула дверная петля.

***

 

Роман вошёл в квартиру. Неслышно, будто тигр в джунглях, он продвигался вперёд. В одной руке – нож, в другой – планшет. Он смотрел через экран, на котором строились графики и мелькали цветные пятна. Раздалось шипение. Роман метнул нож. Звук оборвался, нож вернулся владельцу. Оставив грязный след на стене, рухнула тушка Барсика. Роман некоторое время смотрел на него и не шевелился.

В дверном проёме комнаты появился Саша. Алый закатный свет освещал его сзади.

– Я пробудил тебя накануне заповедной ночи, – сказал Роман. – Окажи услугу, а взамен я стану твой раб.

Саша поднял руку. На большом пальце вытянулся нарост, длинный и острый. Он провёл им себе по горлу. Брызнуло.

С присвистом оно вырывалось на волю, разбивалось струями об пол, пропитывало футболку, стекало по штанам, расползалось лужей. Саша не падал. Смотрел, как глядит змей на лягушку. Роман сжал рукоять ножа. Из лужи показалась рука скелета. С хлюпаньем опустилась, оперлась, потянула. Следом – череп. Ключицы, лопатки, ещё рука. Изогнулись дугой позвонки, вспучились рёбра, и вот уже весь скелет поднялся и встал, сутулясь. Следом за ним из лужи полез ещё один и также встал, горбясь, а за ним выполз другой и третий. Кости окутали волоконца мышц, оплела сетка жил, облегла гладкой плёнкой кожа. Волосы, ногти, глаза – на Романа скалились Сашины копии. Порез на горле затянулся, стих свист. И они бросились.

Упал планшет – экран вдребезги. С глухим чавкающим звуком нож пробивал тела. Как швейная машинка – туда и обратно. Одному Роман размозжил голову, другому – своротил челюсть, третьему вспорол живот, а четвёртому лезвие вонзилось меж рёбер, и он лопнул. Саша – тот, что остался в дверном проёме – лишь чуть наклонил голову, когда нож пронёсся мимо его уха. Удар, стремительный и незримый, оглушил Романа. Вспышка и миг темноты. Новый удар – и внутренности будто скручиваются в тугой узел. А из лужи тянется новая рука, а осколки, клочки и потроха уж взметнулись, и вправились, и отросли, так что прежние четверо опять целёхонькие. Навалились и придавили. И зубы вгрызлись в плечо.

Но раздался стук. Саша скорчился, схватился за сердце, упал на колени. Роман выбрался из-под груды обмякших тел.

– В ящике комода, – сказал он, приближаясь. – Я ведь попал. Этот нож из ничего создаёт воздух, и сейчас он проткнул вместилище твоей души. Что будет, если в одной точке образуется много воздуха? Правильно. Бум.

Роман приподнял Сашу за ворот. Саша захрипел.

– Этот нож зачаровала та, которая была дорога мне, – сказал он. – В заповедную ночь она погибла. А ты дубликат, пустышка, резервное сохранение. И в это тело до конца не перекинулся. Так что стоит мне шевельнуть пальцем, стоит хотя бы подумать, и пуф. Сгинешь. В заповедную ночь ты поможешь её вернуть. Слышишь ты?

И Роман встряхнул Сашу.

– Эхе-хе, – просипел Саша, и в глазах его мигнули голубые искорки.

– Подсоблю тебе я, – вдруг сказала Алёна.

Она подошла и встала так близко, что едва не касалась. Роман отпустил Сашу. Тот с оханьем рухнул.

– Нет, не ради него, – сказала Алёна, и Роман разглядел, как на лице у неё пропотевают рубиновые капли. – Просто пусть в заповедную ночь и моя мечта сбудется.

***

 

В этот поздний час инспектор возился с замками личного пространства. Превосходная задумка награждать выдающихся сотрудников подобным местечком. Не комната для жилья и не кабинет, а помещение, где измученный службой может побыть собой. Обустраиваешь, как захочешь, и наслаждаешься. Правда, так как работа является частью тебя самого, а себя из себя не выкинешь, то и приходится ставить замки, чтоб всякие выскочки не дёргали.

Он уселся за стол и побарабанил пальцами. Нечисть побеждена, премии выписаны, да к тому же и спокойствие по области такое, какого прежде не припомнишь. Инспектор покосился на телефон. И замки теперь новые, даже Роман не вскроет. Промакнув платком пот со лба, инспектор поднял трубку и набрал номер. Гудки. Во рту – омерзительный горький привкус. И откуда взялся – не ясно. Одно средство – сесть на диету. Вот прямо с этой секунды.

– Доброго времени, – донеслось из трубки.

– Наилучшим образом всё складывается, – сказал инспектор. – Романа ранил упырь, так что теперь отстраняй или нет, он чудить не станет. И поисковики молчат, по области тихо. Только вот… Только вот людей у нас теперь маловато. Не справиться можем, случись что.

– Так это же хорошо, – сказал голос из трубки. – Человеку что-нибудь прикажешь, а он по-своему сделает. А не будет человека, и ошибаться будет некому.

Инспектор хотел было возразить, но язык стал как-то туго ворочаться.

– А что тебе надо, так это расслабиться, – говорил голос. – И крепко-крепко поспать.

Инспектор приметил, что пальцы его посерели, и выронил трубку. Хотел встать – опрокинул стул и повалился навзничь. Дёрнулся пару раз и застыл. Глаза остекленели. Из висящей на проводе трубки доносились короткие гудки.

***

 

Саша брёл и пошатывался. Позади осталась парковка, миновали и пруды, и впереди был только лесопарк, густой и тёмный с наступлением сумерек. Эти двое. Они бросили его. Пришли, убили кота, и самого его оставили умирать.

В руке он держал шар. Из трещины подтекал вязкий сок, но казалось, что с того времени, как он покинул квартиру, эта дырочка будто бы стала меньше. Он ещё исцелится. Он им всем покажет.

– Молодой человек! – Сашу догоняла какая-то тётка. – Молодой человек, и не совестно вам в таком виде?

Саша обернулся. Тётка завизжала и бросилась наутёк. Пожалуй, после побоища стоило сменить футболку.

Впереди кончался свет фонарей. Там был причудливый мир с тысячей глаз и шорохов. Саша раскинул руки в стороны.

Задвигалась земля, и на свет фонаря выползла змея. В некоторых местах ей не доставало чешуи, и там проступали рёбра. Из дупла высунулась белка. Часто перебирая лапками, она спустилась по стволу и уставилась единственным глазом. Половины черепа недоставало.

– Найдите их, – сказал Саша.

Змея с белкой скользнули во мрак, и лес наполнился неслыханным ранее писком, шорохом и движением.

***

 

– Ты что-нибудь слышал? – спросила Алёна.

В горле першило. Временами казалось, что гортань сжимается до размеров игольного ушка. Корни, мох, всхлипы и хохот. Лесопарк с его аккуратными дорожками давно кончился, и начался настоящий бурелом. Безбрежный, не имеющий ни форм, ни расстояний.

– Звери бесятся, – ответил Роман, освещая путь фонариком. – Ты лучше скажи, какое желание загадаешь.

– Подойди и шепну.

Роман подступил, и Алёна прижала ладонь к укусу на плече. Так они простояли молча, будто бы ища что-то друг у друга в глазах.

– Больно, – сказал Роман.

– Значит, живой, – Алёна отвела ладонь. На месте раны разрослась гроздь грибов. Склизкие шляпки едва заметно сияли пурпуром. Рана больше не кровоточила.

– Я хочу истлеть, – сказала Алёна. – Тихо и медленно, как догорающий уголь.

– Не жутко тлеть в одиночку?

– Мы всегда одни.

Что-то хрустнуло. Роман посветил фонарём. На ветке иссохшей ели сидела сова. Птица повернула голову – голый череп с клювом. Свист ножа, хлопок, и перья разлетелись.

Новый шорох. На этот раз Роман приложил палец к губам и потушил фонарь.

– Рома, не иди ко мне, – голос был женский и звучал из-за соседних стволов.

В темноте Алёна различила, как Роман задрожал.

– Мы тебя видели, Рома, – говорил голос. – И хотим съесть.

Голос замолк, и послышалось бульканье. Затем всё стихло.

– Мы туда не пойдём, – сказала Алёна.

– Твори колдовство, – Роман утёр слезу. – Мы на месте.

Алёна присела на корточки и зашептала. Пробежал ветер. Деревья закачались, заворочали корнями, раздвинулись. Почву пробили листья папоротника. Они развернулись и расправились, будто крылья. Поднялась на толстом стебле лиловая почка. И отступила тьма.

– Загадывай, – сказал Роман.

Алёна набрала в грудь воздуха, зажмурилась и зашлась кашлем. Утёрла рот, подступила к папоротнику. Переливчатое сияние отражалось в зрачках.

– Не могу, – сказала Алёна.

Роман отодвинул её, наклонился и коснулся сияющего цветка.

– Сделай меня богом, – сказал он.

Не вздрогнула земля, не взметнулись над лесом птицы, и свет не поменял оттенка. А затем Роман обернулся, и Алёна увидела, что у него целых пять левых глаз. Незримый толчок швырнул её сквозь лес. Ветки царапали и рвали. Она молчала.

***

 

Саша брёл и брёл. С тех пор, как его воскрешённые приспешники вновь погибли, он потерял направление. Он думал, что перенапрягся. Тела своего он не чувствовал, и, казалось, упади он сейчас, больше не сумел бы подняться.

Он вышел на поляну, покрытую грибами. Шляпки светились зелёным и фиолетовым. Посредине стоял исполин размером с целую избу, пузатый и с прожилками.

Они ждали. Стояли, неслышно шушукались меж собой, тянули соки из почвы. Однажды, когда Саша умрёт, и останутся только кости, они прорастут сквозь них.

Исполинский гриб повернулся, и в мякоти его открылся проход. Саша вошёл.

Там, вросшая в стену, покоилась Алёна. Он положил руку ей на лоб, холодный и скользкий. Она не шевельнулась. Саша оскалился, напрягся и ощутил болезненный сердечный удар. Чёрный шар треснул, оставив после себя груду осколков в вязкой жиже. Не открывая глаз, Алёна вздохнула. Саша ухмыльнулся и рухнул.

***

 

Роман висел над лесом. Парил, ощущая дуновения ветра, и наблюдал, как занимается заря. Он видел ураганы и трепетание крыльев бабочки. Видел упырей, дремлющих в норах, и людей, держащихся за руки. Видел чародеев, усмиряющих вулкан, и вращение крупиц сахара в стакане чая. И себя он тоже видел. Одного, другого и третьего, пухнущего, как тесто на дрожжах, разрастающегося, подобно опухоли, дикого, голодного, бесконечного и способного пожрать всё, что видит.

Снизу, из-под земли, к нему поднялся столб копоти. Сажа сгустилась, принимая очертания человека.

– Резервное сохранение? – спросил Роман.

– Оригинал, – ответил дымный человек.

Внизу по кронам деревьев пробежал ветер. Кто-то ухающий и тяжеловесный гулко шагнул, и вдалеке взметнулась стая птиц.

– Удивительное чувство, – сказал Роман. – Обретёшь весь мир, но чего-то всё равно будто бы не достаёт.

– Представь, если б ты её воскресил, – сказал дымный человек. – Представь, что она тебя ненавидит.

– Ты загадал цветку папоротника нечто подобное?

– Пойдём со мной, расскажу.

– Обманешь.

– Нет. У меня есть кое-кто, от кого ты сам уходить не захочешь.

– Тогда веди.

– О, печальный вид напрасен. Она тебя ждёт.

***

 

Рассвело. Сонный лес, сизый туман, тающие тени.

Алёна волокла Сашу и всё никак не могла взять в толк, как её угораздило вляпаться в подобную историю.

Один раз пришлось спрятаться в овраге, пока нечто большое и стонущее, ломая деревья, продиралось сквозь лес. Но Алёна не отчаивалась. Казалось, что ещё немного, и выбраться не составит труда. Она размышляла. Некая человекообразная сущность из зеркала выбрала её своим носителем. Возможно, она состояла в связи с другой сущностью, которая вселилась в Сашу, и потому они друг другу и помогали. Или всё-таки важнее были их настоящие чувства. Или сущности выбрали их из-за этих чувств. Одно было ясно – Саше, хотя бы из вежливости, следовало быть полегче.

Тут из-за деревьев выступил Роман. Вся верхняя часть лица была усеяна глазами.

– У тебя большой нос и оттопыренные уши, – сказал он, и голова его поделилась надвое.

– У тебя беды с поступлением, и тебя никто не полюбит. – Из его спины наподобие крыльев появились две огромные ладони.

– У тебя в голове бардак, и сама ты не знаешь, чего хочешь. – Он сделался похож на гигантскую картинку калейдоскопа.

Алёна зарычала. Из Романа полезли грибы. Пурпурные, на длинных ножках, они окутали его гифами и приковали к земле. А она закашляла и упала рядом с Сашей на ковёр из хвои. Затихла. Почувствовала, что не может вдохнуть. Подошёл кто-то в чёрных кожаных ботинках. Рядом с ним на хвою сыпался пепел. Он присел, и Алёна различила две крошечные голубые искорки.

***

 

Очнулась она у Саши в квартире. Вместе они лежали на полу. Дышалось свободно. Родители устроят взбучку. Следовало бы придумать мало-мальски убедительное оправдание, но Алёна с тем не спешила. Было ощущение, что она будет жить вечно. Саша поднялся, подошёл к окну и двумя пальцами подобрал муху. Та стала шевелить лапками и жужжать.