Пирра не любит амазонок.

Лук амазонки не натянуть и десятерым смертным. В этот лук вместо стрелы, должно быть, можно вложить небольшое осадное орудие. Как такое луком называть?

Амазонки летают на грифонах. Лошадям не пробраться через Дикие земли, поэтому – крылья, и лапы вместо копыт, и прочные перья. Говорят, грифоны не рождаются сами, их собирают из львов и орлов, сплавляют кости и сшивают мясо. Ну-ну. Ещё грифоны выносливы, верны и смешно клекочут. Пирра любит грифонов, но в их конюшню ей больше хода нет, так что это не смягчит ни её сердце, ни приговор.

А приговор она уже исполнила. Только никто не знает.

Ростом амазонки на три головы выше Пирры, в плечах они шире её вдвое. Пока выслушаешь все приказы – заболит запрокинутая шея.

Тело амазонки – под защитой живого доспеха все долгие луны походов, такой не снять без сонма служанок. Живой доспех пожирает и пот, и кровь, и грязь, и вообще всё, что бренное тело исторгает во внешний мир. Будь Пирра заключена в такую темницу бессчётные дни напролёт, она бы тоже лишилась жалости, рассудка и человеческого облика – но это тоже не смягчит её сердце. Потому что она – часть этого сонма служанок, и её работа – снимать с нечеловечески мощного тулова тяжёлые пластины. Пожиратели пота, крови и грязи не прочь поживиться и пальцами, а пальцы служанок – товар расходный.

Всё это быль, а сколько об амазонках небылиц! Мало смертных глаз видело амазонок вблизи, мало смертных ног ступало по каменным полам их Форпоста, вот и треплются смертные языки. Что-де отрезают амазонки себе правую грудь, дабы стрелять было сподручнее. Что-де дышат они огнём, и пар валит из их ушей. Что-де похищают они юношей, а после страстной ночи сворачивают бедненьким шеи.

Лучше бы сворачивали.

Мужчинам ход на Форпост заказан, это в Кодексе прописано, за юношами и страстными ночами – в ближайшую деревню. Но не сегодня. Сегодня день особый: уставший отряд амазонок прибыл из Диких земель, впервые за много лун воительницы отринут доспехи и отмокнут в горячих водах термы Форпоста. Точно варёные раки. И только сегодня мужская нога может переступить порог – но не дальше термы, иначе смерть.

Этого в Кодексе не прописано.

И вот Пирра стоит в почтительной позе, уставившись в пол, подле купальни госпожи. И не заткнуть уши, и слышен каждый звук: стон, плеск, воркование с придыханием. Мерзко. И в доброй половине купален так – по два тела, а то и по три. Похотливые животные – все они, и воительницы, и их банные питомцы. Чуть поодаль валяется груда живого доспеха. Этот тоже животное, но посмирнее: никого не покалечил, пока его снимали, и всего лишь содрал Пирре кожу на костяшках.

Ничего, скоро всему этому конец, и оттого и сладко, и боязно.

Тонкий крик разрезал душный воздух термы: не амазонка, не мужчина, а служанка. Странно, все воительницы должны быть раздеты и вымыты, доспехи – сняты… разве что один из них, лёжа на проходе, вцепился в чью-то неосторожную ногу? Пирра обернулась на крик. От дальней купальни спешно тащили обмякшую фигуру, подхватив под мышки, оставляя алый след на мраморных плитах.

На кровь Пирре смотреть приятнее, чем на чужие лобызания. Когда полуобморочную служанку пронесли мимо купальни госпожи, Пирра увидела острые сломы костей руки – кисти как не бывало. Знакомое неуместное чувство прокатилось по телу: не то предвкушение, не то восторг. А по терме шёпотом прокатилось: "Кальперния, Кальперния!"

Пирра мало знала про Кальпернию, но много слышала. Это не искалеченная служанка, а та, кто её, верно, и искалечил. Амазонка-одиночка, она вечно отбивалась от своего отряда в Диких землях, возвращалась, чтобы молча принести голову гигантского чудовища или указать на карте единственный проход в непроходимой чаще, и снова летела вдаль на чёрном, как смоль, грифоне.

Похоже, Кальперния вновь отбилась от отряда и заявилась в терму позже всех. И первым делом её доспех откусил служанке руку. Даже не палец, без пальца жить можно, но без руки…

Ничего, скоро этому конец.

– А ну, медный мой, потише, – госпожа отлепила от себя льнувшего к ней мужчину и выглянула из купальни. – Бедняжка Кальперния, ц-ц-ц… Кто же теперь с неё доспех снимет?

– Никто? – фыркнул мужчина. – Какого бога ради вы эту бешеную псину терпите?

Госпожа потрепала мужчину по щеке, совсем как Пирра – грифонов.

– Я бы, медный мой, за такие слова к "бешеной псине" тебя и отправила, не дорос ты на сестёр наших тявкать, – гулкий голос был пугающе ласков, – да только дозорная башенка у твоей крепости высокая, долговечная, жаль такую крепость рушить. А вот кое у кого дозорной башенки нет, и кое-кого не жалко.

Бледные глаза на крупном, как у статуи, лице уставились на то, что у Пирры вместо души.

– Не нравишься ты мне, сегодня, Пирра, улыбаешься чему-то и по сторонам много глядишь. Иди помоги бедняжке Кальпернии.

Вот так просто? За шаг до конца всего? За шаг до победы? И правда же бешеная псина…

– Приказываю я, приказываю, – голос госпожи ещё глубже, ещё тише, ещё ласковее.

Какое же смехотворное зрелище – госпожа и её "медный". Её предплечье толщиной с его бедро, и длиной, пожалуй, тоже. Когда они вот так переплелись в горячей воде, его голова достаёт только до её груди.

Пирра не рассмеялась. Пирра изобразила поклон и пошла вдоль растёкшегося алого следа к дальней купальне. Склониться вновь, теперь уже перед своей новой госпожой-на-день, Пирра не успела: вся терма перевернулась, и мраморный пол ударил ей в спину. На плечах сомкнулись горячие когти живого доспеха, над лицом нависла гримаса гнева.

Пирра впервые увидела ужасную амазонку вблизи. Надо же, едва ли старше её самой. Огромное, идеально сложенное тело под плотно прилегающими пластинами – не то что позорно тощая Пирра. Лицо богини безумия под чёрным гнездом волос.

– Твои кожа… и кости, – прорычала Кальперния. Кожу продрало волной мурашек, кости – дрожью. – Они мои по праву. Отдай.

Гул ушибленного черепа, и дурманящая духота пара, и запах железа, зверя, крови. Не то предвкушение, не то восторг. Сейчас с Пирры снимут кожу и вытащат кости из её ничтожного мяса, и это будет хорошо. Не то чтобы в ней было что-то, кроме кожи и костей – разве что волосы.

Пирра задрала подбородок, подставила горло, но не зажмурилась. Она будет смотреть, как её разбирают на части и перевоплощают. Она будет видеть.

Та несчастная служанка чувствовала то же? Она была так же благословлена?

Нет! Не будет никакого хорошо, не будет никакого перевоплощения! Ей просто отгрызут руку или ногу, и будет боль, и будет жалкая жизнь с увечьем – или бесславная смерть. Пирру в любом случае ждёт бесславная смерть – какая ещё судьба уготована предателям? – но не сейчас, не в шаге же от задуманного.

Пирра этот шаг пройдёт.

Она повернула голову, приложилась щекой к вцепившимся в плечо когтям. У доспехов нет ушей, но они слышат, если к ним прислониться лицом. Пирра снимала с воительниц доспехи сотни раз за своё служение, и знала: они не бывают такими горячими.

– О великий доспех, сжалься над смиренной слугой, позволь освободить тебя, окунуть в холодную воду, унять твой жар, – на одном выдохе оттарабанила Пирра.

Если амазонка хочет поживиться её костями, может, получится переманить на свою сторону доспех?

Не получилось. Когти судорожно сжались, высекли кровь и тут же прижгли раны. Пирра малодушно вскрикнула – и Кальперния тоже. Раскалённые пластины причинили боль своей хозяйке? Эти чудовища умеют чувствовать боль?

– Не-ет, – просипела Кальперния, закатив глаза. – Он меня… тебе не отдаст, это жадная тварь…

Как сложно думать, когда везде только жар, сверху, с боков, изнутри. Так это бешеной псине нужны её кожа и кости – или её доспеху? Или доспех думает, что она, Пирра, отберёт у него бешеную псину? Какой дурак…

– Я не заберу твою госпожу, клянусь матерью, которой я не знала, клянусь грифоном, который не будет моим, клянусь тем, что у меня… сейчас будет дыра в щеке… отпусти меня, отпусти её… всё скоро закончится…

Когти разжались. На Пирру повалился весь вес воительницы – обычный, по-человечески тёплый вес.

Боль стучалась в обожжённые плечи и щёку, и не получалось вдохнуть. Кальпернии было, похоже, плевать: её спокойное дыхание холодило ожог на левом плече. Амазонка упала в обморок. Пирра выжила.

С трудом выпроставшись из-под груды мышц и защитных пластин, Пирра осмотрелась. Любопытные лица из других купален отворачивались обратно – отмокать в пузыристой воде или лобызать своих любовничков. Уж простите, не получилось крови и зрелищ – так, совсем немного. Ничего, скоро сами зрелищем послужите.

Амазонка в полном облачении, правда, мешала делу. Даже бесчувственная амазонка, чей доспех обратился против неё самой. Доспех надо снять, Пирра обещала, ведь так?

Морщась от боли в плечах, Пирра прошлась пальцами по горжету лежащей ничком Кальпернии. Такое обычно снимали в несколько рук, но с этим доспехом Пирра, похоже, каким-то чудом договорилась: горжет отпустил хватку, стоило ей только поддеть его за края. Пластины отошли от мускулистой шеи, чёрные корни с влажным щелчком вышли из-под кожи, оставив за собой круглые раны.

Пирра вытерла кровь лежавшей на краю купальни губкой. Странно. Да, все живые доспехи крепились к телам амазонок напрямую, без поддоспешника, ремней и завязок, впивались корнями в мясо, но чтобы настолько глубоко?

Наплечники, спинная пластина… Они отшелушивались охотно, как шкура с варёной рыбы – но эти корни, эти черви, что вылезали из плоти и тут же прятались в пластинах, становились всё длиннее и толще. Освободив могучую спину, Пирра залюбовалась месивом, в которое превратилась смуглая кожа. Не чета коже других амазонок – чистой, ровной, кроме созвездий аккуратных рубцов в местах, куда пускали корни доспехи. Не спина, а сплошной нескончаемый шрам – где-то старый, где-то свежий. Пирра обеими ладонями коснулась выпуклой карты чужих страданий, прочертила линии вдоль её гор и долин. Каждый раз, когда Кальперния облачалась в доспех, он пытался её сожрать, вместе с грязью и пóтом откусывал кожу, пронзал её хищными корнями там, где больнее. Пирра понимала. Будь она доспехом, она бы делала точно так же.

Пол и стены термы тряхнуло – несильно, землетрясения вблизи Диких земель редкостью не были, поэтому никто и ухом не повёл, лишь пара ругательств потонула в клубах пара. Пирра знала, что на самом деле значил этот толчок. Пирра знала: началось.

Кальперния очнулась, медленно приподнялась, оперлась истерзанной спиной на купальню, поморщилась. Бессмысленный слюдяной взгляд, полуоткрытые пухлые губы – куда только подевалась богиня безумия? Гора мышц в истерзанной шкуре, и всё. Тайна "бешеной псины" оказалась до обидного проста: она не ладила с собственным доспехом, и тот её мучил.

– Надо же, уступил всё-таки, сам уступил, – тихо пробормотала Кальперния.

– Именно так, госпожа, самый послушный доспех на свете, в жизни таких не видела, – закивала Пирра. – Давайте, пока он в добром расположении духа, снимем то, что осталось, вот так… Позволите, госпожа?

– Позволяю.

Пирра чувствовала на себе тяжёлый прозрачный взгляд, но не могла поднять глаз. Что если её снова охватит желание быть разобранной на части? Что если доспех передумает быть послушным и сделает с ней то же, что с предыдущей служанкой? Руки тряслись, а в сердце колотился лихорадочный восторг. Соберись, Пирра. Если амазонка, способная в одиночку найти проход в непроходимой чаще и одолеть любых чудовищ, останется при доспехе, когда начнётся по-настоящему…

Тёплая латная перчатка разжала хватку на грубых пальцах с изгрызенными ногтями – вряд ли их грызла сама Кальперния. Нагрудная пластина поддалась с одного движения и обнажила грудь – одну, левую, на месте правой змеился толстый рваный шрам. Вот вам и небылицы про одногрудых амазонок. Доспех изволил пошутить, похоже. Может ли он заставить свою хозяйку дышать огнём? Или свернуть шею юноше после страстной ночи? Впрочем, вряд ли юноши позарятся на такое тело. Юноши чувствительны к уродствам и несовершенствам. Ещё одно нагромождение старых и новых шрамов бугрилось наверху живота, чуть ниже солнечного сплетения. Здесь доспехи обычно не крепились – а это что была за пытка?

– Что ж, ты дожила до того, чтобы меня вымыть, – хмыкнула Кальперния, когда Пирра застыла в готовности рядом с купальней. Доспех она свалила в кучу подальше. – Я бы сказала тебе не бояться моих шрамов, но тебе они пришлись по вкусу, правда?

Нет-нет-нет. План предполагал, что Пирра не будет касаться воды – точно не после того, как Форпост тряхнуло в первый раз. Да, Пирру ждала незавидная судьба предателя, но не такая же!

– О, напротив, госпожа, помнится мне, что это вы очаровались моей кожей! И костями. Хотя костей моих вы не видели, в отличие от костей бедняжки, что была до меня.

Белые осколки в красном мясе, яркие капли на мраморных плитах.

– Я погорячилась, – пожала плечами Кальперния и зашипела, когда от спины в воде расплылось кровавое пятно. – Твоё счастье, что я быстро остываю.

– Ой, да с этим поспорит весь Форпост! Знаете, как они вас зовут? – Пирра округлила глаза.

Да, да, подначивать бешеную псину – верх дурости. Но лучше побыть дурочкой и выиграть время, чем дотронуться до воды в купальне. И чем побежать раньше времени и вызвать подозрения.

– Знаю, как вы зовёте нас всех, – светлые глаза сверкнули сталью. – Вы не представляете, на что мы идём, чтобы удержать Дикие земли подальше от ваших распрекрасных домов и семей. Слышала, как происходит Метаморфоза? Когда из смертной девочки делают амазонку?

– А вы такими разве не рожда…

– Молчать! Ты не знаешь, какая боль разрывает растущие кости. Не знаешь, каково это, когда… хорошо, если половина вас выживет. Каждая из нас потеряла боевую сестру, каждая! Не глупую детскую подружку для сплетен и игр в пышные приёмы. Наши души едины, наши тела – слаженный механизм для боя. А потом ты её теряешь, думаешь, что она не выдержала, что её кости её же убили, а она, видишь… сбежала!

Кальперния свирепым духом отмщения поднималась из купальни. Пирра не представляла, положено ли ей было знать про эти Метаморфозы: не зря же она о них ни разу не слышала за все годы, проведённые среди болтивых служанок. Не представляла, положено ли было Кальпернии о них рассказывать. Но никакого отношения к её детским трагедиям Пирра не имела. Зато она имела отношение к…

Бам! Грохот прокатился от источника – по трубам – к каждой купальне с проточной водой. И вода вспыхнула. И вода расцвела. В одно мгновение расцвела, потому что с первым подземным толчком лопнул пузырь с собранными в Диких землях семенами, и их унесло от источника – по трубам – к каждой купальне. Слишком крохотными, чтобы заметить человеческим глазом, больше похожими на серебристую пыльцу. Амазонки были слишком заняты, чтобы заподозрить неладное в осадке на дне.

А сейчас второй подземный толчок пробудил семена. И то, что из них вылупилось, было… в духе Диких земель.

Из купальни Кальпернии полезли толстые лианы, покрытые рыбьей чешуёй. Мускулистые ноги оплела сеть пульсирующих кровеносных сосудов, и она с криком рухнула обратно в воду. Лозы, свитые из волос, перекинулись через край купальни и принялись ошеломляюще быстро расти, то и дело выплёвывая цветы, похожие на маленькие лошадиные хвосты. Пирра не стала ждать, пока дикоземельный подарочек придушит Кальпернию или пока волосяная лоза не схватит её саму. Она быстро смешалась с вопящими в панике служанками. Лишь бы не потерять выход, лишь бы его не закрыла собой молодая резвая поросль. Чуть не упала, когда что-то острое влетело между лопаток, и спину согнул незнакомый вес. Попыталась стряхнуть, дёрнув плечами. Не вышло. Не время для этого, потом узнает, что за мерзость в неё вцепилась, потом попробует отцепить.

В одну амазонку впивались сосновые ветви, вместо игл ощетинившиеся когтистыми лапками огромных жуков. Другая барахталась в купальне, вместо воды наполнившейся рыхлым жёлтым жиром, и что-то неумолимо тянуло её вниз. Бывшая госпожа Пирры выползала из своей купальни, орудуя только руками: ниже груди её сковал прозрачный слизистый кокон. Смешные голые ноги её "медного" торчали из воды и бились в конвульсиях.

– Воровка! А ну вернись! Помо… – прохрипела она вслед Пирре.

Пирра не обернулась. Никакая она не воровка, она предательница и палач, и она сбегает с места казни.

Кто-то протрубил тревогу. Какими бы беспечными ни стали амазонки, как бы они ни обленились и ни ослабили ремни собственного кодекса, часть из них всё же стояла на страже – из другого отряда, свежего и полного сил, а не вернувшегося из Диких земель. Только они ждали нападения со стороны границы, а не из собственной термы, и досматривали гостей-мужчин, а не верных служанок. Верные служанки, кстати, бросились к выходу, к воротам крепости, а Пирра – к грифоньей конюшне. С воплями:

– Спасайтесь, скорее спасайтесь! Там кошмар! Все погибли! Мамочки!

На амазонке, сторожившей грифонов, даже доспеха не было. Да и кто бы мог увести этих летучих гигантов, которые слушают только каждый свою хозяйку, а человека могут размазать одной лапой? И всё же, какая беспе…

– Пойдёшь со мной, наденешь мне доспех. Быстро.

Так. Нет. Она – истеричная служанка, которой крышу снесло от страха. За такое полагается суровое наказание, но Пирра не собирается оставаться в Форпосте. Скоро и Форпоста не будет, чтобы в нём оставаться.

Истеричная служанка, визжа, пронеслась мимо амазонки прямо в конюшню, к беспокойным зверям, почуявшим неладное. Тут бы истеричной служанке настал конец, но…

Но Пирре не просто так запретили работать в конюшне.

– Что у тебя на спине?!

Пирра сама хотела бы знать, но это подождёт. Едва-едва избежав ручищ стражницы, она поднырнула в знакомое стойло, где бесновался внушительный чёрный грифон. Почуяв Пирру, он успокоился, прекратил рыть солому огромными птичьими лапами и склонил голову набок. Смешной такой. Из-за него её и избавили от почётной обязанности чистить стойла и менять воду: не положено грифону так слушать кого-то, кроме хозяйки – тем более простую смертную. А он, подите-ка, слушал. Вот и сейчас – даже сел и голову на землю положил, чтобы Пирре удобнее было на спину взобраться, умничка такая. Пирра взобралась и ухватилась за жёсткие перья руками и ногами. Грифон вышиб дверь стойла, отбросил горе-стражницу, как куклу, и выбежал во двор Форпоста.

Терма была потеряна. Она поросла глазастым плющом, она расцвела лилиями из гнилой плоти. Во все стороны от неё тянулись любопытные побеги: вены, жилы, черви. Амазонки честно с ней боролись: резали побеги мечами, кто-то тащил зажигательную смесь и факелы. Думали, получится сжечь. А поздно-поздно-поздно!

Один отряд амазонок в одночасье пал, другой – не сможет удержать Форпост от пробравшейся в него заразы, третий, ушедший в глубь страны, вернётся и обнаружит, что возвращаться некуда, и Дикие Земли сдвинули границу с миром людей в сторону мира людей. И это всё заслуга Пирры, и она, возможно, даже выживет, потому что грифон – её грифон! – распахнул крылья и взмыл в небо!

Кто-то из амазонок внизу крикнул: "Куда?!" – и направил в её сторону лук. Который как небольшое осадное орудие.

…или не выживет.

– Ну его, грифон Кальпернии, пусть летит! – в голосе другой амазонки священный ужас.

Пирра не выдержала – расхохоталась. Так вот кому принадлежал зверь, принявший её когда-то за свою! Отличная плата за ожоги, бешеная псина, всё равно летать тебе больше ни к чему. Тебя переваривает зараза Диких земель, а Пирру уносит грифон далеко-далеко…

В Дикие земли. Грифон летел в Дикие земли. Пирра тянула за перья, колотила пятками по бокам, умоляла. Снизу, на головокружительной высоте, тянулись к солнцу ветви крон, покрытых вовсе не листьями. Болели щека и плечи. Как же болела спина. Пирра протянула назад дрожащую руку, нащупала тёплое, твёрдое, знакомо-шершавое. И медленно осела на широкую спину чёрного грифона, лишившись чувств.

 

***

Пирра не любит амазонок, и на то есть причина.

Нет, не так.

История Пирры не начинается с нелюбви к амазонкам. История Пирры начинается с того, что она скрючилась над дорожной канавой и блюёт в неё чёрными червями. Пирре лет двенадцать, она высокая и тощая, и, кроме не самой обычной рвоты, страдает прыщами и болями роста. Имени своего она пока не знает. Она придумает его позже.

А раньше ничего не было. А после случается всякое.

Пирра приходит в деревню и находит бабушку. Внуков у бабушки нет, а скотину надо пасти, так что Пирра становится внучкой. Бабушка разводит уток. Бабушка перестаёт их менять на рынке и чаще кормит внучку утиным супом, жирным, наваристым – но не в коня корм. У внучки едва растёт грудь, у внучки едва идёт кровь, и мяса на костях тоже – едва-едва. Наверно, всё потому, что её история началась с чёрных червей.

Внучка растёт. Уходят прыщи, приходит пушок: над верхней губой, между плоских грудей, даже на спине. На голове зато волосы тонкие, жидкие, ломкие. Бабушка говорит: от худобы это, золотко. Внучка думает: это от чёрных червей. Чёрные черви, должно быть, родом из Диких земель, а Дикие земли известны тем, что с чужим мясом непотребства вытворяют. А сдерживают Дикие земли великие воительницы – с целый дом, говорят, ростом. Видать, не всегда сдерживают.

Нет, не потому Пирра не любит амазонок. Об этом после.

Внучку в деревне не жалуют, зовут уродиной, вошью-кровопийцей. Говорят: не быть тебе замужем. Вот помрёт бабка – придут в дом жить другие, далёкие, бабке – седьмая вода. А ты для них скотину пасти будешь и по хозяйству работать, а не захочешь – катись на все четыре стороны.

Бабка помирает. Внучка выпускает скотину на волю, тащит сено в дом, разводит огонь. И катится на все четыре стороны, пока соседи не забили тревогу, пока не забили её камнями. И жалеет об одном: что не увидит, как пламя перекинется на дома в округе, как зарево пожрёт деревню. Так внучка становится Пиррой.

Не возьмут Пирру замуж ни в другой деревне, ни в городе: где в ней, тощей, плод удержится? Куда ей идти? Известно, куда: на границу с Дикими землями, к амазонкам. Лучше у них по хозяйству работать, чем у кого-то ещё. Да и о том, что амазонки ростом с целый дом, должно быть, врут мужчины, которым они рожи набили – чтобы не прослыть слабаками. Вдруг амазонки пустят к себе обычную девку? Не по хозяйству, а драться? Чтобы она, Пирра, надела легендарные доспехи и села верхом на грифона?

Куда ей, тощей. Но надежду погасить сложнее, чем пожар.

И вот – Пирра живёт в деревне при Форпосте. Она уже знает и что байки про рост – не совсем байки, и что обычная девка туда может попасть только служанкой. Новых служанок берут, когда уходят старые: с недостающими пальцами, а то и руками, и с кошельком серебра. Что безруким кошелёк? Отдадут в обмен на то, чтоб им в подол камни зашили – и в реку. И всё равно новые идут в Форпост. Мало ли таких – кому некуда бежать? Вот и собираются они у подножия, ждут свою долю.

А ещё в деревне живут Сыны амазонок.

Дочерей амазонки увозят в места тайные, скрытые – тренироваться, наверно. А сыновей отдают в деревню, и там они растут: кровь с молоком, сила небывалая, хоть и меньше, чем у матерей. Лук амазонки не натянут и двое Сынов, и пятеро, зато смертным с ними не тягаться. И любят смертные Сынов, и отдают всё, что их душа просит – а кто не любит и не отдаёт, тот быстро свою ошибку осознаёт и искупляет.

В ночь перед тем, как настанет очередь Пирры идти в Форпост и становиться служанкой, её встречает у ручья один из Сынов. Говорит: не довелось ему с Пиррой как следует познакомиться, всё время находились кто попышнее да кто лицом удались. А теперь последняя возможность вроде как. Нехорошо отпускать, так друг друга не узнав. Ложись, девка, на мягкую траву и поднимай подол.

Пирра ложится на мягкую траву и видит себя как со стороны. Не на неё наваливается масса мышц и тупой силы. Не она слышит дыхание – как кузнечные меха. Не она чует вонь немытой скотины.

Не она достаёт из складок платья нож. Не она вонзает нож чуть пониже угла тяжёлой челюсти.

Она видит кривую гримасу перед своим лицом, и слышит бестолковый хрип, и чует железный запах крови. Кровь заливает её платье, и вес, что придавил её к земле, всё тяжелее, но это хорошая тяжесть. Беспомощная. Такая не навредит.

Когда хрипы стихают, а тяжесть больше не шевелится, Пирра выбирается на волю и стирает платье в ледяном ручье, пока не исчезают чёрные пятна под лунным светом. Натягивает на себя мокрую ткань и идёт по лесу – к Форпосту, мимо деревни, не забрав свои скромные пожитки. Там она без движения сидит под воротами всю ночь, ожидая рассвета.

Вот теперь Пирра не любит амазонок. И всё в ней просто и односложно. Тупое оцепенение. Холод от стылого сырого платья. И завершённость.

Она не видела, как её родную-неродную деревню пожирает огонь. А теперь наконец увидела, пусть вместо деревни – Сын, а вместо огня – нож. Это красиво. Пирра хочет ещё.

На рассвете её впускают в Форпост – её и ещё двух деревенских женщин, чья очередь пришла. Не спрашивают, почему сверху платья – следы крови, а снизу – прилипшая грязь, просто дают другое, поношенное и тоже с разводами на рукаве, только застарелыми. Её обыскивают, но нож она выбросила. А больше им, похоже, ничего не важно. Как неважно знать, что становится с покалеченными служанками, которых они выкидывают, едва подлечив. Как неважно знать, что творят под их носом их же Сыны. А ведь сколько на них, амазонок, надежд: у каждой проданной дочери, у каждой истощённой матери, у каждой взмыленной жены. Пирра принимается за работу: мыть полы и стены, чистить стойла в конюшне, надевать и снимать хищные доспехи. Но всё сильнее хочет услышать низкий предсмертный хрип и почувствовать жар крови амазонки, хочет увидеть, как горит Форпост.

Когда Пирру находит посредник кого-то из патрициев, кому амазонки перешли дорогу – столько серебра, как у них, от одних походов в Дикие земли не получишь, серебро платят в домашних землях, погрязших в распрях, – она почти не слушает щедрые предложения. Почти не слушает обещания защиты и безопасности. Она знает: это ложь, патриций, способный отдать кусок собственных земель на сожрание Диким ради мести и интриг, не станет никого защищать. Он совсем как Пирра, а себя Пирра знает хорошо. Она соглашается почти сразу, для приличия изобразив сомнения и раздумья. И несёт к горячему источнику, откуда берёт воды терма Форпоста, пузырь собранных в Диких землях семян.

Пирра не любит амазонок, и это хорошо. Так считает доспех Кальпернии, по крайней мере. Он пустил в неё корни, чтобы покопаться в её прошлом – потратил целую спинную пластину, присосался ею к Пирре, пока та сбегала. Да, только Пирра виной тому, что Форпост разрушен, что соратницы госпожи мертвы, что госпожа сама недалеко от смерти, но доспеху до этого нет дела. Сколько раз госпожа была при смерти? Сколько раз виной этому был сам доспех? Предостаточно. Это мелочь. Главное – что Пирра не собирается забрать у него госпожу. Значит, можно заняться тем, для чего доспех и создан: защищать от губительных миазм Диких земель.

Грифон начинает снижаться. Доспех не видит кроны, покрытые совсем не листьями, но чувствует их пытливую жажду: исследовать и преобразовать. Чувствует, как эта жажда приближается. На Пирре только одна спинная пластина и столько беззащитного мяса, чтобы Дикие земли с ним наигрались. Не дождутся. Толстая пластина медленно растекается по поверхности тела, истончается, пускает корни в плечи и бёдра. Съедает платье, сандалии, пот, грязь, отросшие ногти, пушок на спине и между плоских грудей. Кусает кожу на шее, на ступне, на животе, проверить: где вкуснее?

Везде вкусно. Как и всегда.

 

***

С тех пор, как Пирра очнулась, прошла или вечность, или несколько часов. Она перестала кататься по земле в попытках содрать с себя слишком тесный, слишком кусачий доспех. Она лежала на траве, подставив заходящему солнцу лицо, закрытое неровным решетчатым забралом. Трава ударялась о глухую поверхность доспеха, тщетно пытаясь пробраться внутрь. Доспех пил размазанные по лицу слёзы, а Пирре пить было нечего.

Даже доспехом назвать это было сложно. Вместо толстых пластин – тонкая цельная перчатка на всё тело, непробиваемая вторая кожа. Вторая кожа, которая пыталась её сожрать. Её, наверно, вообще не снять – так Пирра и помрёт в этой тюрьме. А она помрёт, потому что пить или есть что-то из Диких земель…

Амазонки даже не пили и не ели, и что с ними стало.

Как назло, грифон скрылся в лесу, а пробираться в одиночку сквозь деревья из многопалых кистей рук и кусты из гремучих змеиных хвостов не хотелось. Как назло, грифон оставил её у бодро звенящей речки. Пирра перевернулась на живот и подползла к пологому берегу. Зря.

Такая чистая вода могла быть только у горной реки, никак не у лесной. Пирра видела каждый камень: губчатые, блестящие, прозрачные, менявшие цвет, – ни одного одинакового. Видела стайки рыб: мохнатых, как собачонки патрициев, и лысых, как слепыши. Видела радужные водоросли. Чуяла запах воды – свежесть после грозы.

Что ей оставалось? Ждать, вдруг грифон одумается, вернётся за ней и унесёт в верном направлении? Идти пешком через непроходимую чащу, мимо павшего Форпоста, до новой границы Диких земель, где бы она ни была – и всё это без капли воды во рту? Будь на то воля Пирры, она бы умерла от жажды, а не от того, что Дикие земли наигрались с её телом. Но тело слишком боялось первого и не понимало второго. Поэтому Пирра подняла забрало и набрала трясущимися ладонями пригоршню воды.

После часов мучительной жажды вода казалась, конечно, нектаром небес. Пирра вволю наглоталась – и тут же схватилась за живот. Не от боли, больно не было. Вода исследовала её изнутри. В распоряжении воды были пока только пищевод и желудок, но ощущение чужого и неправильного захлестнуло целиком.

Очень быстро Пирра выяснила, что вода не слушается ни двух пальцев в рот, ни воплей до срыва глотки, ни бессмысленных ударов по покрытому доспехом животу, ни застрявшей в голове мысли "чего ещё ты ждала дура чего ещё ты ждала". Очень скоро Пирра лежала на берегу, скрючившись и желая, чтобы всё кончилось. В её нутре что-то росло, новое, любопытное и восторженное – и совсем не в той его части, где должны расти новые, любопытные и восторженные создания. Пирра не знала, чем оно было, и это пугало больше всего. Когда сегодня – неужели это было сегодня?.. – она под наваждением желала быть перевоплощённой, всё казалось правильным и знакомым, казалось, что она возвращается домой. Но не сейчас, нет. Пожалуйста. Пожалуйста, прекратись. Что угодно, чтобы ты прекратилось.

Пирра разомкнула опухшие веки, когда услышала над собой звериное дыхание, и встретилась взглядом с мокрой пятнистой мордой. А вот и "что угодно". На её крики, похоже, приплыла огромная дикая кошка… дикая кошка с толстым кривым рыбьим хвостом вместо задней половины. Хвост ходил из стороны в сторону, поднимал радужные брызги в закатном свете. На морде был написан голод.

Даже в полных доспехах, даже с не заражённой провизией и водой, даже нечеловечески сильные амазонки не всегда возвращались из походов в Дикие земли живыми. Значит, доспех не всегда спасает от чудовищ. Гигантская рыбо-кошка сломает ей шею. Гигантская рыбо-кошка не сможет сломать ей шею и бросит, наигравшись – и её ждёт безымянное, неизбежное преобразование внутри.

Гигантская рыбо-кошка тихо зарычала и занесла лапу. Под мокрой шерстью блеснула чешуя. Ну давай, ударяй, чего ты тянешь – нет, стой, не надо, я хочу жить я хочу жить – …

Что-то ещё более дикое, тёмное и неестественное набросилось на кошко-рыбу, примяло к земле, с треском свернуло шею. Хвост затрепыхался и стих. Солнце залило кровью кривые углы доспеха, выбившиеся из-под шлема косматые пряди, звериный оскал на лице совершенного человека. Мир сдвинулся на полпальца, повернулся на одну тысячную оборота, что-то сошлось, и щёлкнуло, и стало таким, как должно быть.

Кальпернию облачали в доспех точно не служанки. Пластины крепились кое-как, где-то наслаивались друг на друга, а где-то между ними оставались щели, заполненные такой же тонкой прослойкой, что и доспех на Пирре. Взгляд её был безумным от боли: наверняка чёрные корни впились в её мясо до костей, и от этой мысли Пирре стало почти хорошо.

Подволакивая ногу, Кальперния подобралась поближе и прохрипела:

– В третий раз не сбежишь.

– Куда мне, – Пирра попыталась улыбнуться. Губа треснула, – я здешней воды нахлебалась, во мне жизнь растёт. Что-то вроде такого, – она кивнула в сторону травы, слепо тыкавшейся обеим в доспехи. Каждая травинка была тонким, гибким пальцем без суставов. Некоторые из них венчали ногти. – И вообще-то второй, не третий. Что, избавлять от мучений будешь… госпожа?

Кальперния кивнула со скрипом. Положила ей руку наверх живота – и вздрогнула, как будто в неё вогнали иглу.

Или, напротив, вытащили.

Что-то произошло между двумя доспехами (нет, это один и тот же доспех, один на двоих у Пирры и бешеной псины, вот умора-то), и под рёбра Пирры впилась отрезвляющая боль. Корень. Это ещё один корень, но он вцепился не в мышцы, а в потроха, и достиг желудка. Мучительное мгновение спустя новое, восторженное и любопытное в желудке исчезло. Пирра даже не сразу осознала, что больше внутри неё нет ничего лишнего, кроме сосущего голода. И корней, конечно.

– Со мной такое сотню раз бывало, – пожала одним плечом Кальперния. – Кипятить надо эту воду, только котелки в Форпосте остались.

Так вот откуда у неё те шрамы пониже солнечного сплетения. Теперь у Пирры будет такой же.

– Я не знала, что ты так можешь, госпожа, думала, убьёшь меня и дело с концом.

Взгляд Кальпернии был тяжелее скалы.

– Я сказала: в третий раз не сбежишь. Я тебя убивать больше не хочу, и доспех не хочет. Чтобы боевая сестра с того света вернулась – не бывает такого, а поди-ка. Случилось. А за свою трусость и бегство ты и так натерпелась, вон, куда только подевалось мясо с костей. Вот прошла бы Метаморфозу… да что теперь говорить.

Только сейчас, когда боль и страх отступили, Пирра поняла: Кальперния не знает. Не знает, что Пирра – предательница и палач, что по её вине не стало и Форпоста, и многих соратниц Кальпернии. Правда, ещё она считает Пирру своей утерянной в детстве боевой сестрой. Как в слезливой книжонке – сама Пирра грамотой не владела, но некоторые служанки владели и вечерами читали вслух. В таких книжонках бедная несчастная героиня непременно оказывалась чьей-то потерянной в детстве дочерью. И что-то внутри – может, корень доспеха, а, может, чёрный червь из тех, с кого начался её жизненный путь, – подняло голову: а вдруг бешеная псина права? А вдруг она, Пирра, и правда должна была стать амазонкой, но что-то помешало, какая-то злая сила, какой-то недруг? Она ведь и правда не помнит ничего до той минуты, когда выблевала червей в дорожную канаву.

Смешно. Пирра рассмеялась.

Кальперния замолчала, отвернулась, взялась за изломанную рыбо-кошку – свежевать. Прямо-таки когтями доспеха. Ну да, она привыкла, Дикие земли ей что дом родной. Выпила не той воды – доспех высосет яд. Напало чудовище – отлично, свежее мясо. А у Пирры что? Ни привычки, ни силы, ни сноровки, только полусгнившая, давно мёртвая мечта да затупившаяся злоба. И кусок безумного доспеха. И сто сортов боли.

Пирра отползла к ближайшему стволу, оперлась спиной на корни. Среди корней сновали прозрачные жучки, и у каждого внутри – то камень, то цветок, то мёртвая муха. Травинки бесконечно и чувственно сплетались друг с другом пальцами и хвостами. Среди них там и тут торчали пушистые колоски, чьи крохотные семена знакомо серебрились в полутьме. Крона над головой ловила последние отблески солнца жильными сетями и костяными крючьями. Кальперния исчезла. Кальперния вернулась. Затрещал костёр – нет, правда, здесь есть что-то сухое, что-то горючее?.. Вернулся грифон, лёг грузной чёрной тенью, загородил собой реку. Костёр догорел, из углей потянуло сладким, солёным, печёным, мясным, рыбным. Мгновения – это часы, часы – это мгновения, вкусы – это запахи, весь мир – её язык, жадный, голодный, шершавый. Она – весь мир, все Дикие земли, её не удержит ничто, а доспех… а что доспех? Он всего лишь кожа, да кости, да чёрные черви. У неё нет границ, а если ей не хватает тела – можно взять ещё. Мир прекрасен, мир так бесконечно прекрасен, что земля плачет от счастья, и слёзы вырезают русла на её тёмном лице. Мир безграничен, в нём можно сделать что угодно, нет, правда, что угодно, а если не умеешь – тебе помогут. Ты уже помогала. Ты помогла комку безнаказанной силы узнать, что сила наказуема – и что с того, что лишь на один истекающий кровью миг? Ты помогла сплетению мести и интриг вырезать опухоль на теле его владений – и что с того, что эта опухоль была плотиной на пути реки крови? Ты помогла сдвоенным воинам познать их собственную колыбель, от которой они тщетно бежали, тщетно прикрывались своими иссушёнными панцирями – и теперь они спят в колыбели и видят сны о создании. Ты помогла – и тебе тоже помогут.

– А ну, что это у тебя, – что-то проворчало рядом, что-то хлопнуло по щеке. Осторожно, ласково, чтобы не причинить ещё больше боли. Голова стала ясной.

– Ага, – хмыкнула Кальперния, держа раздавленного прозрачного жука. – Пока такая тварь кусает, полдня можно в бреду проваляться, я думала, ты спала после всего, вот я и не…

Нет, не в бреду. Но такое глупое, простое животное, как Кальперния, не смогло бы понять и доли явившихся Пирре видений. Глупое, простое, идеально сложенное для выживания.

– Не бойся, жить будешь. Даже если бы тебя огненный скорпион ужалил, доспех бы вытянул яд, а эта тварь, считай, безобидная.

Никакая Кальперния не бешеная псина. Обычная, домашняя, угодившая лапой в капкан – вот и лаяла, и огрызалась, и грызлась. А стоило вернуться хозяйке – и вот уже хвост молотит по воздуху, и вот уже улыбка до ушей. Хозяйке… Жаль, Кальперния не вовремя прихлопнула жука, Пирре казалось, что она почти поняла какую-то важную истину о том, кто кому хозяйка и госпожа, что было предрешено и как распорядилась судьба. Или совершенно неважную, потому что судьба теперь – Пирра.

– Я нам мяса напекла. И рыбы. Уж не знаю, как на вкус, но в этих землях невкусного я не встречала. Только неправильное. А от неправильного ты знаешь, как спасаться. Эй, слышишь? А ну не хандрить! Надо наесться до отвала, завтра будем искать, кто ещё выжил. Силы пригодятся.

– А если никто не выжил? – спросила Пирра, просто чтобы спросить. Её рука пыталась нашарить кое-что среди извивающейся травы.

Кальперния пожала плечами.

– Они мне не сёстры, не по-настоящему, уж точно. Да ты и лучше меня помнишь сплетни, помнишь, кем я для них была. Если все точно мертвы, если Форпост не вернуть – обойдёмся без Форпоста. Сами покорим Дикие земли. Сами убьём всех чудовищ, вырвем с корнем все деревья, сами найдём того, кто спустил на нас эту чуму. Он пожалеет, что родился! Я бы и одна смогла, но вместе – вместе мы уничтожим всё!

Кальперния улыбалась. Пирра и не думала, что она умеет улыбаться. Дикой, кривой улыбкой, как оскал рыбы-кошки, как огонь, что занялся прямо под ногами, как острие ножа на пальце. Лицо живой статуи так близко… запах железа, зверя, костра…

Да, Кальперния. Вместе мы уничтожим всё.

Пирра сорвала пушистый колосок с серебристыми семенами, крохотными, едва разглядишь – такими же она отравила воду Форпоста. В последний раз взглянула в глаза доверчивой псины, блестящие азартом и жаждой крови. Такие знакомые чувства.

И дунула.

Серебристая пыль покрыла лицо, глаза, губы. Время сгустилось мягкой, податливой смолой – разогрей в руках да лепи. В ином мире, в иной час семена проросли бы буйным, непослушным садом из отданной на растерзание головы. В ином мире, в иной час доспех поглотил бы их без следа, слизнул бы с кожи, как слёзы, и откусил бы Пирре руки за такую дерзость. Но Дикие земли ждали, что же выйдет из-под её неграмотного пера, а доспех оказался ещё одной побитой собакой. Он принял её за свою.

Предвкушение и восторг. Одного движения руки хватило, чтобы груда мышц и кривых пластин повалилась навзничь. Пирра неловко взгромоздилась сверху. Она никогда этого раньше не делала – не разбирала себя на части и не перевоплощалась. Но Дикие земли согласились помочь ей. Дикие земли знали, что у неё получится. Доспех стиснул её плотнее, что-то хрустнуло внутри, но боли больше не было. Разволновался, бедняга. Пирра прижала руку в перчатке ко рту – у доспеха нет ушей – и сказала:

– Отпусти меня, отпусти её… отпусти себя. Скоро всё закончится.

Пирра запрокинула голову к чёрным узорам неземных ветвей на звёздном небе, задержала дыхание, как перед прыжком в реку. И нырнула – костью в кость, кожей в кожу. Тонкие лучевые кости преломились сквозь железную клетку рёбер амазонки, прошли навылет вывернутыми крыльями, и спинные пластины доспеха растеклись перепонками между ветвями фаланг. Позвонки переплавились в лезвие киля. Чёрные корни влились в синие вены, пластины доспеха стали пластинами панциря. Колени вросли в колени, стопы вросли в стопы, череп врос в череп. Искажённое лицо Пирры вынырнуло из затылка Кальпернии и окунулось в траву. Нет, не пойдёт. Двойная голова заскрипела четырьмя челюстями, умещая три в одно, натужно вращаясь, стыкуя лицо с лицом. В среднем глазу – два зрачка, рот на щеке, десна на десне на десне. И, наконец, мозг. Два бурных потока, столкнувшись, рождают водоворот.

Пирра видела, как юная Кальперния объезжала своенравного грифона и падала, едва успев взобраться на спину. Кальперния видела, как юная Пирра поджигала солому в осиротевшем доме. Пирра чувствовала, как трещит череп чудовища между мощных ладоней. Кальперния чувствовала жар крови Сына амазонки, стекавшей с ножа. Пирра слышала презрительный шёпот по углам Форпоста. Кальперния слышала слова патриция: куда именно надо отнести пузырь с убийственными семенами и какие всходы они дадут.

Ой. Узнала-таки, кто спустил на Форпост эту чуму.

Пирра-и-Кальперния взвыла обеими глотками. Кальперния-и-Пирра вскочила с земли на кривые узловатые ноги, замахала бесполезными крыльями. Не успела соединиться до конца, не успела достичь совершенства. Она предатель, она палач, она этим гордится – она сотрёт себя с лица земли. Она любимица судьбы, она девочка из слезливой книжонки, которой вместо богатого отца достались целые Дикие земли – она подло обманутая тупица. Она бешеная псина. Она вошь-кровопийца. Она великая амазонка. Она жалкая пастушка уток. В ней нет ничего общего. Она ненавидит амазонок. Она ненавидит предателей. Она ненавидит, ненавидит, ненавидит…

Грифон отпрянул со смешным клёкотом и ужасом в глазах. Взмыл в небо, чтобы Пирра-и-Кальперния больше никогда его не увидели – не с такими перекошенными крыльями, как у неё, покорять небеса.

Оставалась только одно – единственная мысль, наполнявшая воздухом обе пары лёгких. Она пойдёт туда, где когда-то стоял Форпост, туда, где пролегла новая граница Диких земель.

Она уничтожит всё.

 

***

Одиннадцать лет назад

 

Матушка Пирры, Кузнец Плоти, не любила ковать амазонок и доспехи к ним – то ли дело грифоны. Об этом доспех Кальпернии узнал, от души вцепившись ей в руку и вкусив её крови.

Нет, не так.

Во-первых, её дочь звалась тогда ещё не Пиррой, а по-другому. Во-вторых, доспех тогда не принадлежал не Кальпернии, а мёртвой девочке Антонии, так и не ставшей амазонкой. В-третьих, у доспехов нет души.

И вообще история доспеха началась часами ранее.

Девочка Лидия и девочка Антония росли боевыми сёстрами. Вместе тренировались, вместе воровали еду (юной будущей амазонке вечно не хватает), вместе лупили других сестёр за сущие мелочи. Когда настал день Метаморфоз, им сказали: готовьтесь, многие не выдержат жестокий ритуал, выживут только сильнейшие. Может, умрёт кто-то из вас двух. Может, вы обе. Конечно, Лидия и Антония пообещали друг другу выжить вместе. Конечно, это было невозможно: важные люди решили заранее, что из них двоих сильнейшая – Антония, поэтому амазонкой станет она, а из Лидии получится доспех. Амазонка и доспех будут созданы друг для друга – но сама амазонка об этом не узнает и будет скорбеть по боевой сестре, не подозревая, что всю жизнь проносит её на себе.

Поэтому, прежде чем уложить спящих одурманенным сном девочек по разные стороны алтаря, высеченного из дикоземельного камня, Кузнец Плоти заставила Лидию проглотить дикоземельных чёрных червей, а дикоземельные лианы, обвившие алтарь, уложила так, чтобы жизненная сила текла от Лидии к Антонии, а не наоборот.

Ритуал начался как тысяча ритуалов до него. Тело Лидии становилось суше и тоньше, кости и кожа сплавлялись воедино, черты и конечности становились шершавой плоскостью пластин, а чёрные черви прятались в их сердцевине, чтобы стать потом корнями. Тело Антонии росло по минутам, наливалось чужой жизнью, но на середине Метаморфозы не выдержало её избытка и затряслось в конвульсиях. Жизненная сила перестала течь от того, что перестало быть Лидией, к тому, что перестало быть Антонией: течь было некуда. На левой половине алтаря лежали толстые бесформенные пластины, похожие на обугленные куски мяса, на правой половине – не по годам мускулистый труп.

Такое случалось нередко. А вот того, что было дальше, не случалось раньше никогда. Кузнец Плоти, бледная и мокрая от холодного пота, схватила недоделанный доспех в охапку и потащила к соседнему алтарю. Столкнула с его левой половины бесчувственную девчонку, в одночасье исхудавшую, но ещё не потерявшую человеческий облик, и кинула вместо неё недоделанный доспех. Дикоземельные лианы помедлили пару мгновений в замешательстве, но продолжили своё дело: остатки жизненной энергии потекли из доспеха в недоделанную амазонку на правой половине алтаря. Амазонкой, конечно, была Кальперния. А девчонкой, которую Кузнец Плоти передумала перековывать в доспех, была ещё-не-Пирра. Только доспех об этом не знал. Доспеху это было неважно. Доспех, хотя и не забыл пока своё прошлое в облике Лидии, не считал это прошлое своим. Он постепенно продолжал принимать нужную форму, и вместе с формой в нём росло чувство неправильности. Амазонка, к которой его приковывали навеки, была чужой. Не Антонией. Он чуял её связь с тощей девчонкой, чуял её связь с юным грифоном, которого она училась объезжать, и это были чужие связи. Доспеху стало обидно, что он чужой. Доспеху это не нравилось. Доспех смутно понимал, что непонятная дрожь, боль и злость никогда не исчезнут, а будут только расти и расти. Амазонка Кальперния была в этом виновата, но ещё больше виновата была Кузнец Плоти.

Поэтому, когда Метаморфоза завершилась, и Кузнец Плоти попыталась взять доспех в руки, он тут же съел целый сустав её пальца вместе с куском прочной рукавицы. Он бы и больше съел, просто промахнулся на первый раз. Пока Кузнец Плоти орала, доспех читал попавшую в него вместе с кровью память.

Оказалось, Кузнец Плоти не любила ковать амазонок. С грифонами было как-то проще: дети львов и орлов – не человечьи дети, и после того, как тело льва забирало у орла крылья, перья и клюв, от птенца не оставалось ничего, что могло бы жить дальше. Доспехи же были в какой-то мере живыми и, должно быть, безмолвно страдали. Но она привыкла, сердце её зачерствело и почти не ёкало, когда приходилось переплавлять очередной десяток невинных девочек в броню для десятка других невинных девочек.

Только дочь Кузнеца Плоти росла и тренировалась с будущими амазонками и будущими доспехами, и важные люди решили, что эта дочь будет не амазонка, а доспех, потому что её боевая сестра Кальперния – сильнее. Кузнец Плоти думала, что сердце её зачерствело, а сама она предана важным людям более себя самой. Она опоила дочь дурманным зельем, она скормила ей чёрных червей, но, как только началась Метаморфоза, чёрствое сердце не выдержало. Вот и вышло всё так, как вышло.

Истончавшую, но не переплавленную дочь Кузнец Плоти намеревалась напоить зельем, надёжно лишающим памяти, и вывезти её тайком – подальше от важных людей, подальше от амазонок и их страшных тайн.

Скучища какая. Доспех потерял к Кузнецу Плоти всякий интерес и решил про неё забыть.

Зато амазонку Кальпернию доспех забыть не смог бы при всём желании. И если их недоношенная связь сулила ему вечные страдания, кое-что было предельно ясно.

Страдать он будет не один.