Синеватый октябрь раскинул крылья над хмурым заливом. Позади сверкали тусклые огоньки Ставрино, а впереди, ещё сонные, выползали из полутьмы седые хижинки Матвеевки. Старый порт, разбитый не войной, но временем, встречал путников серым туманом.

Серафима куталась в шерстяной шарф, осоловело поглядывая на Сергея — муж же смотрел на берег. Маленькая фигура отделилась из густой тени, подошла к воде и махнула им рукой.

«Бедная, бедная Матвеевка», качала головой Серафима. Ей всегда было до боли жаль такие места — некогда живые и шумные, полные людей, но вдруг покинутые.

Раньше в Матвеевке работал паром, на полуострове держали склады, а по выходным устраивали базар — посёлок финансировали, за ним ухаживали, его развивали. А потом река пересохла, и залив мог пропустить только маленькие катера, да рыбацкие лодочки. Время меняло климат, менялся и ландшафт.

— Чего грустишь, Сима? — бросил через плечо муж, насвистывая лёгкий мотивчик.

Ещё в далёкой юности Сергей покорил Серафиму своим фигурным свистом, теперь же свист звучал, как последняя колыбельная.

— Замёрзла, — соврала женщина. Муж оторвался от руля и недовольно цыкнул языком.

— Придержи, — коротко приказал он, накидывая на неё тяжёлую овчинную куртку.

Серафима зажала полы у себя на груди. В нос пахнуло шерстью и мужниным одеколоном, родным запахом, который грел даже изнутри. Женщина спрятала улыбку в куртке.

— Через пять минут пришвартуемся, — пообещал Сергей, и лодчонка снова нырнула в туман.

Фигурка на берегу мерцала, человек время от времени выскакивал из клочковатой ваты и прятался обратно. Вести приходилось осторожно, чтобы не натолкнуться на камень или обломок крупного мусора на мелководье.

— Спасателей ещё вызывать не хватало, — сосредоточенно гундел под нос муж.

 

— Игнат! — радостно воскликнул Сергей, причалив к берегу.

Плотно сбитый, рослый мужчина будто всю ночь ждал их, махая рукой, как лампочкой для мотыльков. Сине-белая в полосочку кофта его растянулась на груди, оголяя курчавые редкие волоски, лицо было небритым, по-сельски запущенным.

— Сергей Ваныч, — громыхнул Игнат. — Как прошло?

— Без сучка и задоринки, — подмигнул ему Сергей, протягивая руку жене.

Та боязливыми шажками выбралась на берег. Под правым ботинком чвакнуло — Серафима поморщилась, земля была рыхлой, жидкой, болотная травка росла метров на пять от воды, не оставляя и шанса выйти из неё с чистой обувью.

Азарт исследователя всегда был больше присущ мужу, чем ей. Это выяснилось ещё двадцать пять, страшно подумать, лет назад, когда они познакомились на конференции, посвящённой утерянным биологическим видам.

«Криптозоология — наука не для слабых», заявлял Сергей. «Не для тех, кто боится фактов, которые сложно поймать. Не для лабораторного планктона, сутки напролёт гнущего спины над увеличительными стёклами!» Да, так оно и было. Вся семейная жизнь Сергея и Серафимы укладывалась в два пузатых рюкзака.

Разъезды, командировки, ночёвки под открытым небом, болота и леса, ожесточённые споры с научным сообществом, отсутствие каких-либо грантов. Так и пролетели двадцать пять лет.

Серафима быстро подустала от всего этого, а вот у Сергея осталась всё та же юношеская заносчивость и полный заряд батареек на каждый выезд.

Так и выбрались они в далёкую, заброшенную жизнью Матвеевку, кинув часть вещей в Ставрино, чтобы посетить настоящую «адскую пустошь», как величали покинутое село местные. Здесь, говорили, что ни день, то какая-то мистика творится. Пустые улицы по ночам шумят сильнее, чем днём. Люди бегут прочь, оставляя обжитые дома. Скотина дохнет.

Найдя Игната, одного из последних жителей Матвеевки, Сергей срочно подорвался на поезд. Он был уверен, что в Матвеевке обитают даже не один, а целое полчище криптидов. Он рассчитывал встретить гуманоидное существо с собачьими чертами лица. Игнат обзывал того оборотнем.

«Оборотень» несколькими днями раньше увёл у него собаку. Верный пёс Свищ исчез тёмной ночью. Взорвавшись лаем, он ускакал через забор и больше не вернулся. Игнат горестно поведал об этом в своём письме Сергею, за страницей которого следил в соцсети.

Сейчас же Игнат крепко приматывал катер к берегу, найдя в грязи подобие колоды, и пыхтел так, что в занимающейся рассветной полутьме, его и самого, согнутого в три погибели, можно было принять за криптида.

— Тварь-то эта больше не являлась, — буркнул он, разгибаясь. Волосы его курчавились на голове также как и на груди, а посередь макушки торчала кочка лысой кожи. — Но я слышал другую. Она копытами «эть-эть», — Игнат изобразил языком цоканье.

— Видели её? — Сергей весь подобрался от любопытства. — Может та же?

— Не, — махнул рукой Игнат. — Та в темноте по порогу крыскала, вынюхивала три ночи, пока Свищ за ней не подался, и когти у неё, а не копыта. А у этой копыта самые настоящие, я следы в грязи видел.

— Остались ещё следы? Покажете? — ещё больше оживился Сергей. Серафима прищурилась, запахиваясь в овчину плотнее. Игнат тяжко вздохнул.

— Так дождь вчера прошёл, — он указал рукой на разбухший берег. — Всё смыло.

— Очень жаль, — поджал губы Сергей. — А сейчас проводите нас туда, где мы можем оставить вещи. Сердцем чую, грядёт день больших открытий, — он ободрительно похлопал Серафиму по плечу.

— Вы, главное, что... Поймайте тварь эту, а то сил уже нет, — сипло простонал Игнат и повёл их по скользкому берегу к поселковой улице без единого фонаря.

 

Солнце тянуло лучи по осеннему небу. Землю подмораживало, а после дождей, она хрустела и скользила под ногами. Пустые дома пялились всепонимающими проломами окон. Матвеевка встречала гостей надменной тишиной, с наносным равнодушием раскинув замшелые руки.

На завалинке сидел древний старик. Сигарета давно истлела в его пальцах, бельма глаз уставились в дымку раннего утра. Он словно кого-то выглядывал. Потусторонняя жалость к слепцу накрыла Серафиму, и она спряталась поглубже в куртку.

— Ба, а ты чего тут на холоде расселся? — наклонился к нему Игнат. Старик повернул голову.

— Бессонница, — бесцветно ответил он, окурок упал в грязь. — Я слышал шаги. У нас гости? — пустые глаза обратились на Серафиму.

— Учёные! — с гордостью объявил Игнат. — Приехали ловить скотину, которая Свища подрала.

Старик помотал головой из стороны в сторону. Его невыразительное лицо пряталось в глубоких морщинах. Желтеющий туман сползал под ноги.

— Это мой отец, Нахим Фёдорович, — представил гостям отца Игнат. — А это... Ба? Это Сергей Ваныч и Серафима Санна, — повысил голос он, но старик уже ушёл глубоко в себя. — Не обращайте внимания, он по осени чудит, — чуть смущённо улыбнулся Игнат. — Пойдёмте, — указал обеими руками на прибитую к земле дверь.

 

В доме пахло табаком, тушёной капустой и закисшими тряпками. Холостяцкая пыль смутила Серафиму — она опасливо обвела взглядом помещение, будто могла испачкаться только поглядев. Губы, сомкнувшиеся в неприязненной строчке, уткнула в воротник. Зато здесь было тепло.

На стене висело ружьё. С потолка свисали связки сушёной рыбы. По полу катались пустые бутылки из-под пива «Бурый медведь» — крепкого и очень дешёвого. Сергея же ничего не смущало, он кинул вещи на предложенный топчан и сел рядом. Довольно крякнул.

— Неплохо живёте, — воскликнул он, потирая ладони. Игнат занялся потухшей печью, с грохотом отодвинул заслонку, в комнату ворвалось облачко пепла.

— Ваш отец не замёрзнет? — поинтересовалась Серафима. Игнат подкинул поленьев в печь, вгляделся в еле тлеющие угли.

— Не, он любит, когда пасмурно... Чёрт, затухло. Спичек не найдётся? — мотнул круглой головой за плечо. Сергей перекинул ему коробок из своего рюкзака. — Спасибо. Да. Щас-щас, пойдёт, как миленькая... Папа любит по утрам посидеть у дома, пока хмарь не спала. Ему глаза не так режет.

— Но он же слепой? — Серафима покосилась на дверь.

— То-то да! — в печи треснуло, запахло древесиной. — Свет различает, а силуэты не может. Ему больно днём, — он выпрямил спину и, не поворачиваясь к ним лицом, схватился за чугунок. — Ща воды накипятим.

— Кофе — это прекрасная идея! — обрадовался Сергей.

Жена с сомнением глянула на него, но тот не показывал, что его что-то беспокоит. Она раздумала и решила, что кофе действительно может скрасить положение.

— Расскажите-ка, как вы тут поживаете? Вас тут сколько осталось, домов десять? — принялся допытываться муж.

— Пять вместе с моим, — ответил Игнат. Закончив с печью, он прислонился бёдрами к её боку и достал сигарету. — Не против? — вопрос был адресован Серафиме. Едкий дым заполнил комнату.

— Здесь будто все черти повылазили, давно сюда никто не заезжает. Я, отец, да несколько стариков. Вот и чалимся тут, — печально покачал головой он.

— Разве не уехать? — предложил Сергей. Он стягивал с ног мокрую обувь.

Серафима неспешно раскладывала вещи из рюкзаков на топчане. Игнат глубокомысленно хмыкнул, пуская колечко дыма.

— Отец против, — коротко ответил он. — Не брошу же я его.

Будто услышав его слова, входная дверь скрипнула, закряхтела, и в проход наощупь протиснулся старичок. Как призрак без трости, опирался он растопыренными ладонями о стену. Дошаркал до просиженного кресла и устроился в нём. На гостей никакого внимания не обратил.

Игнат равнодушно посмотрел на отца и наклонился, чтобы пошевелить угли. Сергей покачал головой, а Серафима отвернула лицо. Ей казалось, что старик повернётся к ней и всё-всё увидит: страх, растерянность, каждый её неверный шаг. Он пугал её больше, чем любые забытые виды, за которыми они охотились всю жизнь.

Даже на безлюдных болотах Востока, где они в ночи искали Палочника, ей не было так жутко. Она вспомнила ту поездку.

Туман, гуталиновое небо, серая вода под ногами и чахлые кустики, чавкающие под коленями, когда они с мужем ползли, пригибаясь к самой земле. Та ночь стоила им воспаления лёгких у Сергея и потерянной ловушки. Кто ловушку поломал, выяснить так и не удалось. Фотографии загадочным способом исчезли, плёнка оказалась засвечена.

— Где вы остановились? — голос прорвался сквозь воспоминания, и Серафима широко раскрыла глаза. В доме стало теплее. Она скинула с плеч отяжелевшую куртку.

— В Ставрино. Отель «Орхидея», — хихикнул Сергей. — Милое место.

— М, — качнул головой Игнат. — У старого порта, знаю хозяйку.

— Анастасию Павловну? Добрая женщина, — Серафима вспомнила весёлое веснушчатое лицо с чуть серой кожей, но зато с лучезарной улыбкой.

— Мы с Настей... Анастасией Павловной, — быстро поправился Игнат, взгляд его понежнел. — В одной школе учились.

— О, так это местная? — удивился Сергей. — Нужно будет с ней побеседовать, что ж она не сказала...

В углу дважды гаркнул старик. Звук вышел трескучий, словно по трухлявой деревяшке кто-то кулаком стукнул. Игнат метнул злой взгляд в сторону.

— Молчи, ба!

Старик затрясся, как чахоточный, закашлялся и повалился грудью на колени. Серафима метнулась к нему. От него тянуло тяжёлым духом старого тела. Кто-то схватил её за плечо, она оглянулась. Игнат стоял рядом.

— Не беспокойтесь, у него приступы астмы. Я знаю, что делать.

Серафима отошла к Сергею, косясь как сын присел перед отцом и до неё долетел шёпот:

— Глупый ты старик, я тебе говорил, не напрягайся, — Игнат засунул в беззубый рот отца трубку баллончика. Нахим Фёдорович несколько раз натужно вдохнул.

— Вы не обращайте внимания, он у меня язва, — оглянулся Игнат. — Мы сколько лет спорим, что нужно переехать в Ставрино, а он всё смеётся надо мной. Настя то... Анастасия Павловна. Мы с ней когда-то любили друг друга, пока она не вышла за бандита..., — он замолчал и оставил старика. Пошёл к печи. Было видно, что мужчина делает это, чтобы занять руки.

— О, любовная история!

Серафиме захотелось прикрикнуть на Сергея. Её муж никогда не отличался учтивостью, всё ему нужно было знать, до всего докопаться.

— Можно сказать и так, — однако не смутился Игнат. — Печальная. Она развелась недавно, и вот я снова на Ставрино смотрю. Но, как видите, — он развёл руками и невесело усмехнулся. — Не могу пока.

— Тут и бандиты водятся? — забеспокоилась Серафима. Её снова пробрало холодом.

— Ещё какие! — всплеснул руками Игнат и схватился за следующую сигарету. — Только не принято говорить об этом у нас. Некоторые вещи до сих пор везут на наш полуостров...

— Какого рода? — уставилась на него Серафима во все глаза.

— Сами понимаете... Нелегальное всякое, — отмахнулся Игнат.

— Да уж, — Сергей нахмурился, уперев руки в боки. — Полицию бы сюда.

— Уг-х, полицию, — хмыкнул хозяин. — Полиция тоже под колпаком.

— Бардак, — пробормотала Серафима.

Пока они разговаривали, она на автомате выложила на топчан всё, что они с собой взяли для первого контакта с местностью: два локатора, четыре ловушки среднего размера, фотоаппарат на длинной выдержке, прибор ночного видения и микрофон. Отдельно лежали сменная одежда и обувь.

Они часто сталкивались с ложью и наговорами от местных, поэтому старались проверять всё на месте, поговорить лично до того, как разворачивать крупную экспедицию.

В Матвеевке всё пока выглядело многообещающе. Та же пропажа собаки. Что, конечно, могло указывать и на след диких зверей в этой истории, но с другой стороны... С другой стороны, это мог быть и криптид. Серафима посмотрела на мужа.

— Солнце встало. Пора осмотреться.

И, действительно, из-за пыльных окон выглядывал яркий свет. Даже сквозь грязь и копоть пробивалось синее высокое небо. Утро вошло в полную силу.

— Кофе-то не выпили! — засуетился Игнат и ошарашенно уставился в котелок, который недавно ставил на печь. — Вот растяпа, — сокрушился он. — Вода почти выкипела.

— А вы нам сюда налейте, — протянул ему Сергей маленький термос. — Много не надо. Спасибо за помощь, — сердечно поблагодарил он хозяина.

 

Сизая борода тумана развеялась, но воздух ещё клубился над землёй — морозные узоры украшали растрескавшийся асфальт там, где сохранилась дорога.

Подмёрзшая грязь хрустела под ботинками, передразнивая каждый шаг. Под светом белого солнца Матвеевка обрела очарование — шарм места, где жизнь законсервировалась много лет назад.

Пустое здание бывшего Дома Офицеров красовалось гигантским муралом: «СВЕТЛОЕ БУДУЩЕЕ ВПЕРЕДИ!».

Серафима задрала голову, щурясь на слишком яркое небо.

— У Матвеевки будет огромное будущее, если у нас всё получится, — тихо проговорил Сергей, обнимая жену за талию.

— Жутко всё это, — откликнулась Серафима и положила голову ему на плечо. — Ты бы сюда переехал?

Шальная улыбка раскрасила рот Сергея.

— Конечно! Вот прямо в это здание, — он ткнул пальцем в разбитые окна строения неподалёку.

Там скорее всего находился домик для обслуживающего персонала бывшего порта.

— Я бы пирожки пекла, — прикрыла глаза Серафима. — А ты бы их продавал. И билеты на паром.

Она представила, как суетливые рабочие таскали тюки с поклажей, капитаны прикрикивали на рабочих, логисты носились от причала к причалу с плоскими папками в руках, и солнце... Оно было жёлтым, а небо синим, безоблачным. Такое небо бывает только в детстве, а потом куда-то исчезает.

«Удивительно, куда делось моё небо?», спросила сама себя она. Её небо смотрело голубыми, чуть поблекшими с возрастом глазами мужа. Он будто прочитал эти мысли и прислонился в сухом, прохладном поцелуе к её лбу.

— Сима-Сима, — ласково прошептал он, согревая её щёки своим дыханием.

— Здесь как война прошла, — поёжилась она под приятным-неприятным холодком. Муж усмехнулся.

— Куда хуже, голубка. Здесь прошёл человек.

Она покачала головой, и хотела уже было предложить пойти дальше, но совсем рядом скрипнула под чужими шагами земля.

Между домов, из проулка вышагивал сморщенный, сухопарый дедок. Его руки тянули за собой большую телегу, на телеге возлежала гора баулов. Дедок остановился и склонил голову набок.

— Здоровы будьте! — крикнул он.

Сергей помахал сельчанину, а сам шепнул жене:

— Вот и местные, — и обратился к дедку. — Здрасьте! Мы учёные.

— Наслышан-наслышан, — подкатил телегу к ним дедок. — Ток зря вы тут шастаете, опасно больно. А смысла нету, — в улыбке его сидела глубокая усталость. — Нашли что-то?

— Пока нет, только вышли на поиски, — махнул рукой Сергей. — А что вы везёте?

Дедок пошлёпал ладонью по тугому баулу.

— Продукты! — с гордостью гаркнул он. — У меня единая телега на моторе на всю деревню-то. Да вот заглохла как обычно, старуха окаянная! Столько лет уже пашет, а глохнет с первого дня!

— Вам помочь? — Сергей тут же ринулся бой. Не умел и не мог он оставлять людей в беде.

Серафима глубоко вздохнула. Сейчас это грозило тем, что они потеряют ещё несколько часов, а значит пробудут здесь дольше. А ей хотелось домой. Колено, разбитое ещё в поисках Йети на Карельском перешейке семь лет назад, ныло на позднюю осень. Но Серафима никогда не жаловалась, поэтому тоже улыбнулась старику.

— Если не долго, мы с удовольствием.

Глаза его засверкали, как мороз в застывшей грязи под ногами. Голос зазвенел.

— Спасибо! — он ринулся жать руку Сергею и даже попытался расцеловать Серафиму, но она первой перехватила его руку и пожала мозолистую ладонь. — Всего пять домов, а у меня радикулит, понимаете... Таскать эту балду всё тяжелее, — он неодобрительно посмотрел на телегу, словно та была его домашним питомцем, который нагадил в углу. — Троих я уже обошёл, осталась только Баб Мила и мой улов. Вы до старушки помогите дотянуть, а там я уж сам.

 

Пять домов. Все старики, кроме Игната. Раз в неделю Василий Адамович, тот самый старичок с мототелегой, возит продукты из города. Вот и весь скромный быт Матвеевки, о котором узнали Сергей и Серафима, пока помогали тянуть тяжёлую телегу по хрусткой дороге. Василий охал-ахал, а потом вдруг остановился.

— Вы верите в ад? — неожиданно сурово спросил он. Так священники вопрошают грешных прихожан о том, что те успели сотворить за неделю до исповеди.

— Нет, конечно. Мы учёные. Мы верим в факты! — воздел палец в воздух Сергей.

— Много необъяснимого происходит, но всё в конце концов объясняется, — сказала Серафима.

— Я вам и объясню! — воскликнул Василий, вдруг обрадовавшийся непонятно чему. — Здесь самый настоящий ад, ни больше, ни меньше! Точно где-то дырища между мирами торчит, вот и лезет от неё всякая пакость. Уж всю скотину пожрало, теперь сидим на магазинном.

— Вы про нашего криптида! — оживился Сергей.

— Челособ, угу, — буркнул дед. — Или псовек, как хотите.

— Оборотень, — тихо поправила Серафима.

— Не оборотень, а гуманоидное существо! — поправил жену Сергей. Он не любил шуток с природой, считал, что природа и сама прекрасно с юмором справляется. — Я своими глазами видел датированные шестнадцатым веком, рисунки, описания, свидетельства, — не на шутку завёлся он. — Криптид, который может доказать, что человек развивался от нескольких ветвей сразу! Полицентрически!

— Ну и почему же не развился этот ваш криптид в человека? — угрюмо глянул на него старик. Он снова опёрся о телегу и стало заметно, что он слегка поджимает левую ногу. Сергей не растерялся.

— Ах, это условность! Акулы тоже не развились в человека. А ваш голубчик выжил только тут, потому что от разлива идут древние степи, которые за курганами. Когда было людно, он сидел в степях. Я точно знаю, там много чего интересного можно отыскать! А вернулся он, потому что люди..., — Сергей замолчал, подбирая как выразиться наиболее корректно.

— Бросили это место, — не побоялась высказаться Серафима. Василий поджал ногу ещё сильнее, и она обратилась к нему. — А на людей этот ваш криптид нападал?

Василий уставился на неё чёрным, немигающим глазом, и угол его рта скосился. Он опустил взгляд в землю.

— Зрите в корень, — глухо усмехнулся он. — Этот ваш криптид меня и покалечил.

— Давно? Почему вы сразу не сказали? — взвился Сергей и с интересом уставился на ногу, скрытую растянутыми в коленках спортивками.

— А чего тут скажешь..., — Сергей с охом наклонился и выправил штанину из сапога.

Муж и жена ахнули. Они смотрели на жуткий шрам. Жировая ткань от лодыжки к бедру выглядела высохшей, белая и бугристая кожа местами прилипла к кости. Несмотря на ужасающий вид, шрам выглядел очень старым.

— Двадцать лет назад, — пожал плечами Василий, заправляя штанину обратно. — Я охотником был, в степь ходил. Вот и клацнуло оно меня. Баб Мила выходила, упаси господь её душу..., — он махнул головой в сторону приземистой избушки, чья крыша если ещё не сравнялась с землёй, то уж точно стремилась к ней. — У неё как раз беда в том году случилась.

— Тоже из-за криптида? — поинтересовалась Серафима. Василий достал смятую пачку из кармана.

— Если бы. Митяй, муж её, за обеденным столом помер. Тромб говорят оторвался, — тяжёлое колечко дыма скользнуло в воздух и застыло в безветрии.

— Беда, — покачала головой она. Сергей выразил молчаливое согласие.

— Так вот, в ад я верю, потому что сам его видел и этого вашего криптуду тоже, — жёстко закруглил разговор Василий. — Пойдёмте, как раз со спасительницей своей познакомлю!

Натужно скрипнув, телега подкралась к низкой, заброшенной с виду постройке. Только занавесочки на окне кокетливо подмахивали кружавчатами ручками.

На порог выползла глубокая старуха. Она молча уставилась на пришельцев, и, казалось, пролистнула их взглядом, задержавшись только на Василии.

— Вафли мои привёз? — еле слышно спросила она. Вваленные губы с трудом складывали рот в слова, беспощадно коверкая их.

— Конечно, Милочка, конечно! — Василий поспешно покопался в одном из баулов. — Вот! Лимонные, как ты любишь!

Баба Мила покачала головой, но непонятно было одобрительно или просто от тремора.

— Ладно, давай, — и исчезла в глубине домика за низкой дверцей.

Василий махнул лысеющей головой гостям и потащил баулы в дом. Сергей и Серафима переглянулись, всё-таки решив последовать за ним.

 

Жилище Бабы Милы было тёмным и каким-то жутко закопчённым. Серые стены впитали в себя пепел времени, и теперь давили, делая маленькую избушку ещё теснее. Под потолком сушились пучки травы, их дух носился по комнате и сухо бил в нос. Лежанка с грудой тряпья спрятался в углу. Миниатюрный, вытесанный из крепкого дерева стол остановился у пыльного окошка.

Сергей с любопытством крутил головой, пока Василий укладывал баулы с продуктами на скамью. А потом ткнул пальцем.

— Это ваш муж? — он указал на портрет в тёмно-коричневой раме.

Серафима разглядела лицо молодого мужчины. Черты было сложно разобрать в полутьме и из-за старости, но можно было сказать: юношей тот был симпатичным.

Баба Мила сверкнула на Сергея со злостью, но, когда открыла рот, тон её оказался дружелюбным и даже приятным.

— Митенька мой, — пролепетала старуха. — В тот день ветер как в трубы дул. У-у-у! У-у-у! А я всё сидела-сидела, смотрела-смотрела на него, а потом всё, — она натянула рукава свитера на кисти, стиснула их в пальцах, хватаясь за воспоминания страшного дня.

— Вот! — воздел палец Василий. — Я говорил, ад здеся творится! Потом и чудище меня покусало!

Баба Мила шикнула на него. В глазах Сергея загорелся алчный огонь любопытства.

— Нет никакой чудищи! Нет! — помотала головой старуха и пригрозила пальцем притихшему Василию. — Степь да пустота тут, да запруда наша высохшая. А там..., — она взглянула в окно, словно можно было что-то разглядеть за пятнами слипшейся пыли. — Волки ходют. И тебя, Васька, волк покусал. А Митеньку сам Господь прибрал. Такое тут случается... Везде случается.

Серафима взглянула на Сергея — тот скуксился. Она его знала — муж мысленно ищет то, что доказало бы существование криптида и его отношение к нападениям на местных жителей. Василий же скривил губы, прикусил сам себя, при Бабе Миле он выглядел не старичком, а помолодевшим лет на тридцать. И обида на его лице подростковая поселилась, когда он всё-таки прогудел:

— Случай не случай, а меня точно не волк покусал. Что я, волков не видел, что ли..., — он отвернулся к двери.

— Нет никакой чудищи, — пробормотала Баба Мила ему в спину.

Серафима вдруг страшно заскучала по огням города на той стороне запруды. Грубого, пыльного, но там хотя бы жили люди, а не странные, проплесневевшие фигуры тех, кто не смог покинуть разрушенную пристань. Ей захотелось туда. В отель. А потом домой, к телевизору и свежим пирожкам, что она лепила вечерами, чтобы разгрузить голову, тихо напевая себе под нос под бормотание радиоточки. Здесь было одиноко, неуютно. Ей просто хотелось уехать. Муж этого желания явно не разделял.

— Нам пора, — он ухватил её за локоть и улыбнулся старухе и Василию. — Ловушки ставить, — задорно подмигнул обоим.

Серафима первой пошла к двери. Её мутило.

 

— Что за чертовщина? — хмурил брови мрачный Сергей, разглядывая рисунки на песке. Вокруг валялись останки поломанной фотоловушки. Рукотворный сачок-приманка для мелких криптидов, исчезла с концами.

Каких-то три часа назад они установили оборудование и ушли ужинать в дом Игната, а когда вернулись, увидели то, на что совсем не рассчитывали. Серафима куталась в плотный ватник, который ей выдал Игнат взамен отсыревшей овчины, а Сергей тёр покрасневший кончик носа и сквозил взглядом по каракулям.

— Дети, наверное, нарисовали, — несмело предложила Серафима. Сергей бросил на неё угрюмый взгляд.

— Такую технику поломать, надо же! — крякнул он, а потом вдарил себя ладонью по лбу. — Какие дети, Сима? Тут одни старики живут. Это же самое настоящее послание! Значит, существо разумно!

— И кровожадно, — прошептала жена.

Ветер к вечеру дул сильнее и откуда-то с севера. Он приносил запахи хвои, древесной гнили и сырой земли. Задувало от древних курганов, они выглядывали издалека, в свете неверного рыжеватого солнца, а за ними простиралась степь. Длинная, долгая и одинокая. Сергей коротко рассмеялся.

— Это ещё надо проверить! — обида на потраченную технику улетучилась, а в голос вернулся былой энтузиазм. — Баба Мила говорила, что волки тут дикие, на живность нападают. Но как криптид научился жить с ними? Наш гуманоидный волк умеет общаться, это точно, — он ткнул пальцем в художество.

Кто-то взял палочку и начертал прямоугольники с треугольниками — домики, рядом — смазанные пятна фигур, вроде и люди, но странные по своему облику, неправильные какие-то что ли...

— Как он сдружился с хищниками? Может и человека, и зверя понимает? — мечтательно воззрился Сергей на первую яркую звёздочку в небе. — Вот это будет открытие!

— Что он хотел этим сказать? — Серафиму не переставала бить дрожь.

Никогда она бы не назвала себя трусихой, но именно здесь ею обуревал почти животный ужас. Хотелось прибиться к земле и ползти в сторону безопасного места, накрыться одеялом и сказать «я в домике», закрыться от грозящей опасности.

Много заброшенных мест они посещали, но Матвеевка обладала чем-то таким... Дурно здесь было. Не тело, не разум, но сердце Серафимы чувствовало это, и она никак не могла от чувства этого отделаться.

Пока Сергей раздумывал над ответом, вокруг стало совсем тихо. Только скрипела на том конце деревни деревянная рама. Или то доски старого пирса плакали под гнётом лет. Не важно.

— Не важно, что он хотел этим сказать. Важно, что он идёт на контакт! — объявил наконец Сергей.

Жена его радости разделить не могла. Темнело стремительно, и глаза уже переставали различать рисунки на песке. Серые мушки сумерек забегали перед глазами.

Когда на краю зрения что-то шевельнулось, она тонко вскрикнула. Муж тут же подскочил к ней и схватив за плечи, отодвинул себе за спину. Серафима чувствовала его напряжение всем телом, даже не прикасаясь. А потом тёмное пятно шелохнулось снова и оказалось старушкой, завёрнутой в кучу тряпок.

— Баба Мила! — крикнул Сергей. Серафима выдохнула, пусть не до конца, но страх отпустил. Сердце понемногу успокаивалось.

— Напугала вас? — хихикнула старушка. — Я прогуливаюсь тут обычно по вечерам, иначе ноги то совсем деревенеют, — она приблизилась, и все тряпки её оказались кучей свитеров, надетых друг на друга, с проплешинами повсюду, а сверху — огромный шерстяной платок, который скруглял её фигуру ещё больше. — А что это вы тут делаете?

Баба Мила наклонила голову к земле, прищурилась.

— Плохо вижу, — посетовала она и сгорбилась, надувшись под одеждами. Серафима задержала на ней долгий взгляд.

— Аппаратуру нам поломали, — её муж не видел ничего жуткого в старушке, он охотно вступал в диалоги с людьми, выдавая им сходу огромный кредит доверия. — Нарисовали что-то. Здесь дети живут? — наивно спросил он.

Баба Мила надтреснуто фыркнула, затряслась её куча тряпок, и несколько мгновений Серафима провела в оцепенении. Ей казалось, что бабка вот-вот превратится в монстра из детских страшилок.

— Не, — наконец-то отсмеявшись, ответила та. В монстра она, конечно, не превратилась. — Какие дети? Не у кого здесь детей держать, скотины и той не осталось.

— Кто тогда мог напакостничать? — поинтересовался Сергей.

— Ерунда, — вяло отмахнулась Баба Мила. — Все эти штуковины, которыми вы тут занимаетесь. Они выходят только если ты приглашаешь их сам.

— Как так? — не удержалась Серафима. Её бил озноб, но таинственные слова старухи родили в ней интерес. Нет, следов безумия в лице не наблюдалось, только следы давнего горя и старости. Та поймала её взгляд.

— Лично надо быть там, говорю! Лично..., — Баба Мила покачала пальцем.

Воздух становился всё гуще, всё плотнее. Уже не одна, а несколько звёзд выстроились рядком над их головами. Ветер стих.

— Ну, как скажете, — рассмеялся Сергей. Серафиму что-то толкнуло изнутри, и она прикоснулась к плечу мужа.

— А вдруг? Вдруг так? — шёпотом спросила она. Сергей недоумённо захлопал глазами.

— Ты то куда, Сим..., — начал он.

— Пойдём-пойдём, — поторопила его жена, потому что увидела, как Баба Мила развернулась и побрела в сторону старого пирса. Она чувствовала, что та зовёт их за собой. Только если они осмелятся... Она хочет им что-то показать.

Серафима потянулась следом, и конечно не мог отстать от них растерянный Сергей.

 

«Светлое будущее впереди!», пронеслось в голове у Серафимы, когда они остановились у пирса.

По воде пролегла широкая лунная дорога. Их катер был аккуратно пришвартован сноровистым Игнатом и стоял там, где его оставили. Без слов они забрались внутрь и Серафима сама запустила мотор, а её муж держал путь ровно по лунной дороге. Моторная лодка, мягко урча, направилась по ней в тёмное небо.

— Куда дальше? — буркнул Сергей, когда они отошли с мелководья.

Он уже смирился с новым маленьким приключением и не чувствовал ни грамма страха. За опасения в их паре отвечала вторая её половина. Но и Серафима вдруг отмела сомнения, последовав за странной старухой. Может даже безумной, а может просто скучающей и одинокой. Кто знает правду?

Костлявая кисть высунулась из-под тряпок и указала вперёд. Серафима напрягла зрение и увидела, что там, недалече выступают очертания острых обломков. По мере приближения оказалось, что стоят они на небольшом островке, окружённом водой.

Поросшие камышом берега шелестели и шептали. В самом центре островка стояло здание, такое дырявое, что сквозь него было видно небо. Серафима с тоской оглянулась. Позади и справа играл огнями прибрежный Ставрино, чуть левее — подмигивала тремя глазами горящих окон Матвеевка, а перед ними в гробовом запустении вырос заброшенный дом.

— Здесь останавливались рыбаки, — догадалась Серафима.

Баба Мила кивнула на фонарь, Сергей взял его в руку и включил.

— Здесь жил мой отец, — севшим до баса голосом сказала она.

Сергей передал фонарь жене, она машинально подняла его повыше, чтобы он нашёл, куда можно прибить катер. Мелкая птица вылетела из зарослей камыша и устремилась бесшумной тенью к звёздам.

— Для чего мы сюда пришли? — недоверчиво уточнил Сергей. Он понимал, что ещё мгновение, и ему придётся ступить в студёную воду. Ему требовалась веская причина для холодных и мокрых ног.

— Встретиться с теми, кто поломал ваше оборудование, — ответила Баба Мила.

В груди у Серафимы собрался колючий, холодный ком дурного предчувствия.

 

Грязь чавкала, узкая тропа не давала разойтись вдвоём, поэтому шли гуськом. Скользкий склон опасно хлюпал под ногами. Сергей с фонарём шёл посередине, впереди семенила Баба Мила, а дыша прямо в спину мужу, замыкала процессию Серафима.

Туча налетела на луну, и стало совсем темно, как в подземелье. Только птицы тихо хлопали крыльями, пересаживаясь с дерева на дерево.

По правую руку стояли чёрные развалины. Серафима старалась не поворачивать лицо в их сторону — ей казалось, что оттуда за ней наблюдают, и она больше всего на свете не хотела встретиться с наблюдателем взглядом.

Спина притихшего мужа и солнышко фонаря в его руке — вот всё, на чём она концентрировалась, чтобы не повернуть обратно. Она уже и забыла, как они тут оказались и зачем сюда пришли.

— Детки? Детки мои!

Серафима вздрогнула, она решила, что Баба Мила обращается к ней. А к кому ей было ещё обращаться? Тропа закончилась, и окружённая хилыми деревцами, перед ними раскинулась небольшая полянка.

— Вы нам? — впервые за долгое время Сергей подал голос. Баба Мила стояла к ним спиной, она вышла в центр полянки и раскинула руки.

— Детки мои! Я вернулась! Идите сюда. Не бойтесь! — каждую фразу она выкрикивала громче прежней, а последняя грянула так, что перепуганные птички, провожавшие их всю дорогу, шмыгнули врассыпную.

— Что происходит? — шёпотом обратилась Серафима к мужу. Сердце в груди сжалось, будто его кто-то стиснул в кулаке. Сергей успел только повернуться к ней, чтобы ответить и предложить убираться, но увидел, как застыло лицо жены.

Именно в этот миг туча отпустила луну из-под своей тени, и белый свет залил верхушки деревьев. Фонарь в руке Сергея тускло мигал, стараясь отвернуть свой яркий глаз от зрелища, которое открылось испуганным наблюдателям.

— Мамочки, — всё-таки прошептала бледными губами Серафима и пошатнулась. Сергей взял её за плечо — он чувствовал дрожь, это дрожала его собственная рука. У него просто не осталось слов, чтобы объяснить увиденное.

Полянку обступали не деревья — длинные фигуры вытянутых существ, поросших шерстяной коростой и почти недвижимых. Они тянулись к Бабе Миле, которая дарила каждому свой взгляд. То, что в тени казалось широким камнем, было существом под панцирем, навроде нелепой, карикатурной черепахи, с четырьмя вполне себе человеческими глазами с четырёх сторон от купола. Глаза поочерёдно мигали.

То, что казалось кустами — длинные, сухие тени. Иные тремя конечностями упирались в землю, другие извивались, воздевая костистые выросты в воздух.

В траве, у самой земли шелестели низкие, круглые шарики с множеством ножек. С ветвей одного из настоящих деревьев спрыгнул и покатился по земле огромный паук с угадывающимися на спине крыльями. Взгляды существ горели лунным светом, они молчали и медленно двигались к центру поляны, туда, где стояла ничуть не испуганная Баба Мила.

Старуха выпрямила спину и неспеша повернулась к застывшим Сергею и Серафиме. Беззубая улыбка чёрным провалом посреди лица сделала её похожей на фантасмагорических созданий, что её окружали.

— Не бойтесь, детки, не бойтесь, — с радостной безуминкой в голосе сказала она.

— Кто вы? — прошептала поражённая Серафима. От нервов ей свело пальцы.

— Я мать! Мать детей этого места, что спасла бедные души от неминуемой гибели! Я собрала их по крупицам и отнесла в свою печь, сложила из глиняной крошки, удобрила чистой водой, спекла по образу и подобию. Я созвала своих детей, чтобы увидели вы и сказали мне: разве ваша глупая техника стоит больше, чем чудо, которое я создала? Разве жизнь какой-то псины стоит того, чтобы охотиться за моими детьми? Почему вы не хотите оставить нас в покое? — лицо старухи полыхало гневом, луна некрасиво оттеняла её дряблые щёки.

Чем ближе существа были к старухе, тем яснее виделось, как горят их пустые глаза, устремлённые с тупым благоговением на мать-защитницу. Сергей надрывисто вздохнул.

— Из пепла и пыли, из разрушенных камней и рыжей глины, вложила сердца в грудины, и задышали они вновь!

— Это големы... Она говорит о големах! — срываясь, прошептал он.

Серафима не могла оторвать взгляда от поляны. Страх нахлынул с новой силой, придавил ступни к земле, захватил лёгкие. Опасность как бы отошла на второй план, и она тупо пялилась на то, как вместе с Бабой Милой существа надвигаются на них с мужем.

В том месте, где предполагается у людей грудная клетка, у големов горели огоньки — крохотные комочки глины сверкали и переливались, выставляя рукотворные сердца напоказ.

Серафима увидела, как сердце ближайшего к ней существа сделало медленный импульс. Застыло. Сделало ещё один. Снова застыло.

Зрение помутнело. Разум отказывался верить в то, что видели глаза. Они с Сергеем всю жизнь искали неизведанное, всю жизнь гнались за загадками, а когда встретили загадку в жизни — не знали, что с ней делать.

— Стойте! — протянул руку с фонарём Сергей, когда Баба Мила двинулась к ним, увлекая за собой жуткую армию.

Он использовал фонарь как защиту, но его свет не мог прорубить пелену ледяного ужаса. Он сделал шаг назад, и задел маленький камушек.

Глаза Бабы Милы покрылись голубоватой ряской, и она сделала ещё шаг навстречу к ним. Такой же шаг сделали существа, словно привязанные к ней невидимыми нитями.

— Я — жена и мать, сестра и дочь, роженица и защитница! — ясный голос лишился старческой хрипотцы и звенел, как у юной девушки. — Вам не остановить меня! Пришельцы! Не посмеете вы тронуть моих детей! Я защитница, я создательница! — она потрясала в воздухе сухими руками, и тряпки её колыхались, как перья ночной птицы. — Я созвала их, вынула из пучин гибели, дала жизнь, населила место, что погибает на моих глазах! Матвеевка будет жить благодаря мне, и вы не сможете меня остановить!

Серафима открыла и закрыла рот. Её взгляд одновременно был прикован к старухе и метался к сердцу голема. Биение ускорялось. Сучковатые руки-ветви тянулись в их сторону. Льдом сверкали безучастные глаза. Лёгкий запах гнили и собачьей шерсти донёсся до обоняния. Один из големов был измазан засохшей дочерна кровью. О, она была уверена, что это именно кровь. Ничем другим быть оно не могло.

«Свищ три дня её выслеживал», вернулись в память слова Игната. Время застыло.

— Сима, — хрипло шепнул кто-то над самым ухом. Кожу обдало холодным сквозняком. Сергей? Хотела спросить она и повернуть лицо к мужу, но не успела.

— ААА! — вырвалось из её горла. Кто-то коснулся плеча, и внутреннюю пружину разомкнуло.

Серафима взвилась, будто лишние двадцать лет возраста с себя сбросила. Рядом тонко вскрикнул Сергей. Она стряхнула с себя оцепенение и с ужасом увидела, кто тронул её. Тронул его. Отшатнулась в последний миг. Над ухом просвистела тяжёлая плеть.

Сергей отчаянно боролся, отрывая от себя костлявые руки. Голем пытался схватить его за лицо. Сердце в груди существа билось быстрее, чем раньше, но не так быстро, как у Серафимы.

— Уйдите! — оглушительно завизжала она и бросилась в бой, отталкивая мужа в сторону.

Ею завладело безумие, и она уже не видела ничего — только красные пятна плясали перед глазами, чёрные мушки рассыпались в воздухе.

Она действовала на отточенном природой механизме — бей или беги. Она била. Потом бежала. Рядом бежал Сергей. Фонарь остался валяться на земле где-то позади. Ни он, ни она не оглядывались. И неслись, насколько позволяли им ноги, а ужас гнал их дальше, к берегу, не разбирая дороги. Только чудом они не свалились по дороге в грязь.

Луна бесстрастно наблюдала с неба. Дети её — россыпь мелких и крупных звёзд рассказывали свои, совершенно другие истории, никак не относящиеся к тому, что происходило там, докуда долетал их свет.

 

Пришла в себя Серафима, когда катер отошёл от берега достаточно, чтобы очертания заброшенного дома скрылись во тьме. Напротив сидел Сергей — совершенно мокрый и нахохленный, он крупно дрожал. Первым чувством после ужаса, который ослабил её тело и разум, стала трепетная, сносящая с ног жалость. Но её не хватило для слов. Только на то, чтобы стянуть с себя пуховую куртку и накинуть на плечи мужу.

— Сим, — прошептал он, но она резко толкнула его рукой. Сиди, мол, грейся. Сама встала к рулю. Звук мотора радостно взвыл и понёс их обратно к Матвеевке.

Сначала Серафима думала свернуть в Ставрино, к людям, к огням, подальше от страшного места, населённого то ли криптидами, то ли големами, то ли монстрами, но в Матвеевке был Игнат, и она хотела его предупредить. Ещё там был его отец, да и Василий тоже. Они виделись ей жертвами Бабы Милы, пусть они об этом пока и не знали. А ещё там были их вещи, их оборудование, их немногочисленные записи. Поэтому, в последний раз поглядев на светящуюся полосу нового порта, она повернула в другую сторону — к трём хилым огонькам старых хибар.

Что-то было не так... Серафима проморгалась. Ночной воздух, мреющий одним лишь намёком на предстоящий рассвет, утапливающий в себе последние звёздочки, начал резать глаза. Темнота стала душной, она оставалась холодной, но теперь у неё появился отчётливый запах.

— Гарью несёт, — поморщился Сергей за её спиной. Она обернулась.

Катер подбирался к берегу, и, да, в воздухе определённо повис дым, не видимый от того, что ещё было темно, но вполне различимый. Серый клубки растворялись в воздухе, били в нос горелым деревом и умирающей сыростью. Нос лодки с шипением ударился о берег.

— Сиди, — приказала Серафима, и сама спрыгнула на мелководье, совсем не заботясь о том, чтобы промокнуть.

 

Уже выйдя на пустую улочку, муж и жена увидели огонь. В конце улицы горел дом. Рыжие всплески света радостно плясали на их лицах, а дым забивался в лёгкие. Серафима прокашлялась.

— Игнат! — догадался Сергей. — Это дом Игната горит!

— Бежим, — впрыснула свой голос Серафима.

Воздух гудел, шипел, утренний ветер усилился, и огонь там, впереди, ответил ему благодарным вздохом.

Снова усталые ноги бежали, уже не так резво — возраст дело такое, много не набегаешь, — но упорно, с целью добраться. В доме были вещи, в доме были люди, там остались те, кто мог объяснить то, свидетелем чего стали исследователи этой ночью.

— Э-эй! — сквозь шум огня раздался голос Игната.

Хибара его, маленькая и жалкая, полыхала как стог сена, и от того ещё жальче становилось её — хрупкое пристанище последних жителей Матвеевки. В огне Серафиме чудились глаза, чудилось крохотное глиняное сердечко, бьющееся медленнее, чем человеческое. Она уставилась на огонь и замерла. Игнат вышел навстречу.

— Отец сигарету забыл потушить, — лицо его было серым от копоти, а глаза сверкали белками. Он тяжело дышал. — Еле проснулся. Вытащил старика, — он махнул рукой в сторону соседнего домика. На крыльце сидел Нахим Фёдорович, его белёсые глаза пусто пялились в темноту, он тоже был покрыт копотью.

Сергей смотрел на Игната, чуть разведя руки в как бы изумлённом жесте, и не мог вымолвить и слова.

— Хорошо, что никто не пострадал, — тихо сказала Серафима. На её лицо упал первый, нежно-персиковый луч солнца, и её кожа показалась уставшей, постаревшей за эту ночь.

— Придётся ехать в город, — с какой-то очень сильно затаённой надеждой ответил Игнат. — А вы где были? — внезапно вспомнил он и воззрился на Сергея. Тот шамкнул сухими губами, он тоже успел постареть.

— Бабу Милу вашу встретили, — ответил он и замолчал. Брови его сошлись к переносице.

Серафиму толкнуло спросить у Игната, что он знает про големов, про смерти, про истинную причину пропажи Свища и гибели скота, но она промолчала. Глаза Игната потемнели, он несколько раз быстро моргнул, от взгляда не укрылось, как он сжал и разжал кулаки.

— Судьба, получается, — вставил не к месту Сергей, и неясно было, что именно он имеет в виду. Игнат мотнул головой.

— Получается так, — и лицо его стало обычным. А на губах родилась робкая улыбка. — Как я вам возмещу ваши шмотки, — он развёл руками. Сергей хохотнул.

— Брось, главное, что все целы! Давайте собираться, — весело предложил он. — Пора домой.

— Домой, — кивнула Серафима и заметила, что солнце почти встало.

Страх в душе рассеивался с каждым новым лучом, с каждой тучкой, которую прогоняло утро, с каждым клубком дыма, улетавшим в светлеющее небо. Они долго стояли и молча наблюдали, как горит дом. Когда последнее перекрытие рухнуло, пронёсся общий вздох, он звучал как прощание с чем-то старым и давно изжитым.

 

Прибыв в Ставрино погорельцы остановились в мотеле Анастасии Павловны, «Настюши», как звал её ласково Игнат. Настюша тоже помолодела, когда увидела Игната и тут же предложила Сергею и Серафиме новый номер получше, чем тот, который они снимали раньше. За счёт заведения. Но они вежливо отказались. Ближайший поезд уходил через полчаса.

После скомканного прощания, они отправились на вокзал совсем налегке. Многие их вещи сгорели, только самое ценное оборудование оставалось в мотеле, чемоданчик тащил Сергей. Серафима уже перестала бояться, лимит её страхов оказался исчерпан.

Уже под стук колёс, когда она с удовольствием пригубила чай из стеклянного стакана в медном подстаканнике, желудок скрутило. Женщина прислушалась к себе. Нет, всё-таки страх не ушёл до конца. Перед внутренним взором стояла полянка, посреди которой — Баба Мила и её дети, криптиды, големы или просто чудовища, сотканные из душ давно покинувших Матвеевку людей.

Серафима поняла, что они останутся с ней, и жёсткий комок в желудке завозился, удовлетворённо улёгся на дно. Она прикрыла глаза и прислонила голову к стенке вагона.

— Чу-чух, чу-чух, — сказал поезд.

— Отдохни, Сима. Отдохни. Всё позади, — она почувствовала руку мужа, которая гладила её по лицу.

Сон налетал со страшной скоростью, разбивал мысли, слеплял слова в голове в кашу. Одна лишь последняя искорка висела в воздухе — маленькое, глиняное, медленно ускоряющееся сердечко голема.