Я бежал первым. Ледяной осенний воздух забивался в ворот шинели. Та, покрытая грязевой коркой брони, скреблась об колени. Глаза невольно слезились.

За домами впереди что-то ухнуло, огнем мазнуло по вечернему небу и заплясало искрами. Сигнальная ракета, оранжевая.

Я засмотрелся на ее огни всего на стук сердца. Сапог успел соскользнуть на маслянистой жиже, врезался подошвой в заледеневшую корку, я удержал равновесие, рванув корпус вправо, и попер дальше.

Радиатор на левом боку трещал вхолостую. Трубки хлестали по бокам, тянулись к ранцу. Тот вминал лопатки на каждом шаге, клапаны дребезжали, где-то у плеча посвистывал пар.

По протоколу радиатор надо было раскочегарить на полную еще в начале погони. Но я держал его на холостом, как и все старшие товарищи. Кожух и так гулял шальной девкой на креплениях. Дай только повод, и выскочит наружу. Включенным, он сперва прожжет шинель, потом доберется до кожи. У Кривого такой успел прожечь два слоя одежды, и добрался до кости, прежде чем мы отодрали его. Кабинетные крысы, что писали инструкцию, эту долбаную штуку явно никогда не таскали на бегу.

Впереди снова рвануло. Над крышами полыхнуло синим снопом. Из-за угла вылетел мужик в исподнем, задел меня плечом и побежал дальше, не оглядываясь.

Наши орали уже совсем недалеко. Наушник опять полез из левого уха; я дернул головой, прижал его плечом и едва не врезался в угол дома. Помехи заскребли по уху, кто-то матерился, кашлял, потом прорвался задыхающийся голос Бура:

- Пацан...в кепке и сером…семнадцать на вид... огнем харкает... ведем вдоль Листовой... встречайте...

На груди колотился слухач, латунный коробок бил в ребра. В наушнике заскворчало жареным салом.

- Уходит, поганец... на крышу сиганул... быстрый гад... Потопольского прижарил... медиков к Листовому…

Потопольский. Вчера в караулке стрельнул у меня до получки полпачки махорки.

Сзади тяжело топал Лоп. Поравнялся, ткнул вправо. Я нырнул в кишку между домами, а его бас уже сотрясал эфир:

- Гоните к литейной. Мы на перехват.

Проход резко кончился. Мы вылетели на литейный закоулок - пустой, темный и провонявший остывшим шламом.

Сверху грохнуло. Пацан спрыгнул с крыши котельной метрах в сорока от нас. Грузно приземлился на четвереньки, качнулся, поднялся. Увидел нас и замер.

Взгляд метнулся к Лопу, ко мне, на перекрытый проход. Шлак захрустел под его сапогом.

- Стой! - рявкнул Лоп, доставая из кобуры пистолет.

Затвор лязгнул.

Пацан вскинул руку. Между пальцами затрещали синие искры.

Я крутанул вентиль раньше, чем понял зачем. Тот пошел туго, трубки завибрировали. Воздух перед грудью загудел и задрожал серым маревом.

Синее пламя сорвалось с кисти пацана. Сгусток лопнул о щит, жар хлестнул по лицу. Искры обогнули нас. За спиной выбило окно, женский крик утонул в звоне стекла.

Второй плевок пришел следом. Я довернул вентиль, радиатор забурчал гуще.

- Парень! Давай побазарим! - заорал Лоп.

Третий удар уже размазало по щиту длинной огненной кляксой.

Мы пошли вперед. Шаг за шагом, вминая сапоги в спекшуюся жижу. Кирпич по стенам осыпался трухой.

Пацан пятился и бил почти без остановки. Огонь растекался по щиту, перед глазами плясали искры. Радиатор выл. Кожух начал жарить бедро, клапаны тарахтели. Стрелка манометра дрожала на двух третях.

Двадцать метров. Тонкая струя синего огня врезалась в меня. Продавила серое марево, струя застыла в паре сантиметров от лица. Жар сушил глаза.

Я не двигался, сдвинусь - уйдет глубже.

Радиатор взвыл, забивая перепонки.

Марево задрожало и выплюнуло струю из себя. Пламя плеснуло под ноги, вспыхнув короткими огоньками. На миг пацан высветился, совсем мальчишка, не больше пятнадцати. Впалые щеки, глаза навыкат, рот открыт, жадно жевал воздух.

Лоп щедро оскалился, хищной улыбкой.

Пятнадцать метров. Пацан выбросил руку снова.

Дохлый сноп искр, и тонкий сгусток пламени пролетел несколько метров, погас во тьме.

Пар от трубок заволок переулок. Пацан стоял у мокрой стены. Кисть дымилась черной головешкой.

Пацан прыснул вглубь перехода, прижимая руку к груди.

Лоп сорвался первым, я следом. Крупицы песка, вперемешку с шламом и кирпичной трухой, сплавились в стеклянные капли, под сапогами трещало до тошнотворности.

Лоп на ходу вскинул пистолет и выстрелил. Пуля ушла куда-то вперед.

Спустил курок еще, и еще.

Звон. Звон. Тонкий всхлип.

- Подранок. - Крикнул Лоп в рацию.

В наушнике захрипело:

- Бежим по соседнему...примем тепленького...

Из темноты навстречу рванул синий сгусток.

Я дернулся в сторону. Ком прошел мимо и разбился о стену.

- Выдыхается гаденыш, - сплюнул Лоп.

Мальчишка огрызнулся еще раз. Пламя развалилось на полпути и погасло в луже.

Я на бегу глянул на манометр. Стрелка стояла на двух третях.

Пацан завернул мимо депо и нырнул между цехами. В закоулке стало теснее. Ранцы и медные трубки скребли по копоти, въевшейся в кладку так глубоко, что кирпич казался литым из чугуна. Сзади тяжело дышал Лоп.

Над крышами давило низкое бурое зарево сталелитейного.

Кишка выплюнула нас в заводской дворик.

Кто-то умудрился разбить здесь несколько клумб с редкими цветами. Под его сапогами полетела земля, стебли легли в грязь.

Я резанул следом. Сапог поехал на жиже, плечом приложило о водосток. Воздух вышибло из груди. Оттолкнулся от стены, поймал шаг и через несколько метров снова нагнал Лопа.

За углом проход раздваивался. Пацан мелькнул слева, в сторону Сталеваров.

Я знал, куда он бежит. Правый проход огибал склад и выходил туда же.

- Лоп, направо! Прижмем с двух сторон!

Он кивнул и нырнул между складом и котельной.

Я рванул за пацаном.

Расстояние сжималось. Ранец тянул вниз свинцовым гробом, но пацан уже подволакивал ногу, цепляя плечом стены.

На развилке дернулся вправо, тут же обернулся и вскинул на меня руку.

Я встал. Ладонь легла на вентиль.

Он только этого и ждал.

Метнулся в закуток между двумя узкими проходами.

С противоположного выхода уже гремели сапоги Лопа.

Пацан осекся. Шарахнулся назад. Поздно.

Я перекрыл один проход. Лоп вышел из второго.

Мальчишка замер между нами. За спиной дырявый котел и штабель ящиков. Высокий, тощий, сажа по щеке. Обугленную руку прижимал к плечу, пропитавшемуся кровью. Кепка съехала на затылок. Дышал часто, ртом.

Глянул на стену. На лом. На крышу.

- Все, малой. Побегали и хватит. Руки вверх, пальцы чтоб я видел. Не глупи.

Лоп шел на него, держа пистолет перед собой.

- Поедешь в распределитель. Там тепло и кормят до пуза. Жизнь у вашего брата по расписанию. Витек, братишка мой младший, там давно. Говорит, жить можно.

Мальчишка попятился, спиной уперся в котел. Вскинул руку, редкие искры погасли на полпути.

- Никто тебя не тронет, дурень. Поработаешь на благо народа, как и все. Отдашь долг обществу.

Мальчишка перестал искать выход. Посмотрел прямо на него.

- Видел я ваше благо, - выдавил он. - Черти чернорукие.

Слухач дернулся на груди. Еще раз. Треск ударил в ухо так, что я скривился.

- Лоп!

Латунный коробок заходил ходуном.

- Что?

Из щели слухача пошел дым. Мальчишка улыбнулся. Совсем чуть-чуть.

Я рванул вентиль.

- Назад!

Лоп только начал разворачиваться. Пацан вскинул руку к лицу и впился зубами в запястье. Хрустнуло, сухим деревом.

Зеленое свечение заполнило вены. Взбугрились и проступили наружу. Шея, виски, все лицо.

Воздух вокруг него закружился в вихре. Кирпичная крошка подпрыгнула. Следом рвануло вверх жестянки, болты, обрезки металла.

Я схватил Лопа за ворот и дернул на себя.

За спиной затарахтели медные трубки. Вентиль был выкручен на всю. Воздух дрожал перед нами.

Сперва пришла волна воздуха и сразу вдавило нас в землю. Лоп врезался плечом мне в грудь.

Манометр дернулся. Стрелка пошла к нулю. Слишком быстро.

Лоп разрядил обойму, пули застыли перед пацаном, вклинившись в вихрь.

Мальчишка стоял, раскинув руки. Кирпичи отрывались от стены. Котел за спиной застонал металлом.

- Твою мать!

Клапаны орали паром. Кожух обжигал бедро.

Мальчишка исчез в бело-зеленой вспышке. Воздух сжал грудь и тут же вышиб обратно. Стена котельной разлетелась первой. Кирпичи пошли через переулок единой массой. Старый котел сорвало с места и впечатало в стену.

Марево прогнулось почти до лица. Радиатор взвыл и сорвался на аварийный сброс. Пар ударил мне в подбородок. Что-то больно врезалось в бок.

Меня швырнуло спиной в мусорный бак. Металл смяло подо мной, грохота уже не было. Только гул. Я лежал, открыв рот, и не слышал собственного дыхания. Попытался подняться, рука подломилась.

Радиатор дергался на боку. Из разорванной трубки бил пар. Темная жидкость текла по шинели. Слухач расколот пополам. Я с трудом поднялся на колено. Радиатор булькнул, захлебнулся и сдох.

Поднял голову, осмотрелся. Стен не было. За ними вскрылся жилой дом. Комнаты стояли наружу. Обои, кровати, шкафы.

Женщина на третьем этаже прижимала к себе оторванные маленькие ручки. Внизу кричали. Сирен не было.

Я сплюнул кровь. Мальчишки тоже не было.

На его месте чернела воронка. По краям асфальт запекся стеклянной коркой.

Кусок кепки тлел возле стены. Справа закашлялся Лоп. Я шагнул к нему и упал.

Последнее что я расслышал - сирены.

***

Проснулся от жуткого жжения в боку. Грудь сжимало острой болью. Ссохшиеся веки отлиплись, чмокнув.

Надо мной склонилась фигура в белом и прижимала что-то черное и длинное к моему телу. Все было мутное. Моргнул, раз, два. Мир прояснился.

Высокий медик в халате нараспашку и длинная черная трубка колола в ребра. За болью приходило ноющее тепло.

Я лежал на спине и дышал мелко, по-собачьи. Потолок в госпитале был болезненно желтый и в подтеках. Лампа под ним трещала и ругалась.

- Давно капсулу не меняли?

Медик прищурился.

- Новичок значит. Заряжен на правила, да? - не повернув головы, он кольнул ниже, ближе к почкам. От неожиданной боли чуть не прикусил язык. - Скажи, ты бы предпочел, чтобы в один прекрасный день, мы не вытащили одного из ваших с того света, потому что капсулы закончились и все лимиты уже съели?

За стеной кто-то душераздирающе закричал. Затем ор сменился на надрывистый плач.

- Ваш коллега, Потопольский. Колдовство огонь, зажаривал его изнутри. Полторы капсулы только на стабилизацию убили, а ведь еще залечить повреждения надо. Только на обезболивающее тратить уже расточительство. - Медик закончил вливать инъекции и сложил трубку, та уместилась в ладони. - Поверьте, проще излишки подкопить, чем потом объяснять почему ушло в три раза больше положенного.

- Да я просто спросил.

Я принюхался, смердело хлоркой и чем-то пережженным. Не сразу понял, что это от меня. Шинель висела на спинке койки, и запах шел из нее - металл, озон и мясо.

Медик спрятал трубку в карман и достал блокнот.

- Ага ага. А потом доносы пишут, бывали и такие неблагодарные пациенты. Нам на свет в квартал выдают одну, на отопление ещё пару. Мы с коллегами дожимаем до нуля. Где можем экономим и подтираем, иногда завышаем, иногда ваши коллеги приносят. Курочка по зернышку на общее дело, так сказать.

Медик зачирикал в блокноте.

- Ты конечно, везунчик. Десяток трещин с переломами, да пара мелких ожогов. Но картину в отчете обрисуем, чуть посолиднее. - Он посмотрел на радиатор в углу, на разорванную трубку. - Может к награде представят.

- Когда меня притащили?

- Вчера вечером. Радиатор до спирали сгорел. Впервые видел, чтобы все так оплавилось. Опасного типа вы, видать, загнали.

Он бросил мне на койку слухач. Старая потертая латунь и большая вмятина на углу. Мой валялся расколотый, рядом с радиатором.

- Твой коллега, просил передать как очнешься. Он ждет внизу.

***

Лоп разлегся на крыльце. Курил, щурился на рассвет. Будто ночевал дома в теплой постели, а не проверял собой твердость кирпичной кладки. Ссадина на скуле, и все, как после плохого бритья.

- Ну что, - сказал он вместо приветствия. - Держи, с боевым посвящением тебя.

Протянул серебристую фляжку. Я глотнул. Сладковатое, теплое, мятой кольнуло горло и стекло вниз.

- Ликер мятный. Редкая вещь. Бутылка как два моего жалованья. Экспроприировал при налете на штаб магов полгода назад.

Я протянул фляжку Лопу обратно.

- Ты знал, что в больнице с капсулами жульничают?

Он забрал фляжку из моих рук, встряхнул над ухом, проверяя остаток, и спрятал в длинный карман шинели. Потом потянулся, хрустнул плечами. Я только посмотрел, и ребра тут же напомнили, почему мне повторять за ним не стоит.

- Обычно стажеры не попадают через две недели в больничную койку. - отряхнул себя от пыли. - Пошли по дороге дорасскажу. Нам еще на склад, а потом бумажки глотать.

Город просыпался. Фонари вдоль улицы гасли один за другим, по очереди. Дневная схема: капсулы переводили с освещения на трамваи. Я знал это с детства и никогда не задумывался.

Мимо со звоном прошел трамвай.

- Ты ведь знаешь, что в капсулах?

Алкоголь уже растекся по венам, стало тепло. Даже дышать будто полегчало.

- Знаю, знаю. Выкачанная мана из магов. Еще в школе каждый день талдычили нам. Забудешь тут.

- Вот. Только вам не говорили ману получают из их кровушки.

Лоп ткнул подбородком на трамвай. Тот набирал ход, тяжело стуча на поворотах.

- Вот эта штука жрет одну в месяц. Фонарь за полгода. А представь, что со средненького мага мы получаем штук пять-шесть в месяц. А не средненького, как вчерашнего нашего бомбера, еще попробуй поймай.

Он вытащил папиросу, покатал между пальцами. Закуривать не стал.

- Мой косяк, конечно. Недооценил его. Пожадничал.

Рабочие тянулись к заводским воротам. Трамвай проглотил еще несколько человек и, звеня, покатил дальше.

- Надо было сразу в голову стрелять. Хоть на органы пустили бы.

Он сказал это спокойно, почти лениво.

Я повернул голову к нему. Лоп заметил.

- Так что, рука руку моет. Врачи мухлюют где могут, наши закрывают глаза на неправомерное использования. И нам конечно же, всегда первоклассное лечение. Все довольны.

- Кроме магов.

Лоп перестал вертеть папиросу, посмотрел на меня.

- О, как алкоголь на тебя действует.

Он усмехнулся и сунул папиросу обратно в карман.

- Ничего. На фермы тебя свожу. Посмотришь на нашу бывшую аристократию поближе.

- На фермы?

- Увидишь.

Он хлопнул меня по здоровому плечу.

- Кровью, так сказать, возвращают долг обществу. Доят до пустоты.

- Пустота?

- Пока мана не перестает восстанавливаться. Потом кого куда. На регенерацию, на органы или в утиль.

Он пожал плечом.

- Потому и нужны новые постоянно. Оттого с тобой всегда при деле и без корки не останемся.

Склад стоял во дворе казармы, низкий барак с решетками на окнах и очередью у окошка. Лоп кашлянул, недовольные глаза осмотрели его и очередь расступилась.

Лоп двинул дверь плечом, та ойкнула и распахнулась. С порога в нас впились крючковатые наглые глаза кладовщика. Он посмотрел на мой перепаянный радиатор, на разорванную трубку, поцокал языком.

- М-да, акт с собой?

- Какой акт?

- Акт на списание, с печатью и заверенный подписями трех лиц. - Он даже не потянулся к прибору. - Без акта не приму. Кто тебя знает, снес в ломбард все ценное, а прибор раскурочил.

Лоп положил локти на стойку. Не резко. Просто лег на нее всем весом.

- Григорий Ильич.

- Что. Порядок такой.

- Ильич, парень вчера в Сталеварах под бомбера угодил. Неужели не поможешь молодому герою?

Кладовщик засопел.

- Акт тебе принесут через неделю, когда следствие закроют. Все будет как положено, с подписями. - Лоп говорил ровно, почти ласково. - А нам сегодня в поле. И если мы сегодня в поле пойдем с этим, - он щелкнул ногтем по разорванной трубке, - и оно у нас в руках развалится, знаешь, что я напишу в рапорте? Что кладовщик Григорий Ильич выдачу задержал до предъявления бумаги.

- Не задержал, - сказал кладовщик. - Отложил до выяснения. Лопухов, ты на понт меня не бери. Пуганные.

Лоп молча смотрел на него.

Кладовщик отвел взгляд первым. Сгреб мой радиатор под стойку, черкнул в журнале.

- Распишись вот тут и тут.

Выдал новый. Тот же вес, та же вонь машинного масла, только клапаны не разболтаны и кожух сидит плотно. Я сунул руку под ремни, повел плечом,ранец лег чуть иначе.

Затем кладовщик достал стальной ящик. Крышка, скрипя, открылась, достал по одной капсуле и протянул нам.

- По одной.

- Нам на выход по две положено. - сказал Лоп.

- Где положено, там наложено. Особое распоряжение. До новой партии вам по одной в день велено.

- Особое распоряжение, у тебя уже месяц как эта песня.

- И буду и два, и три говорить. - Кладовщик перевернул страницу. - Если потребуется.

Лоп сгреб капсулы.

- Ильич, не в службу, а в дружбу. Вообще никак?

- Не найдется, работайте лучше. Поставки уже совсем хилые стали. Всем по сто раз в день объяснять приходится.

- А как нам работать на одной в день. Случись что, мы с голой задницей будем в поле.

Ильич покряхтел, склонился под прилавок и вынул грязный сверток. Раскомкал, внутри лежали две промасленные капсулы. Почесал шею, сплюнул на пол, протянул Лопу.

- От сердца отрываю.

Лоп кинул мне две штуки в ладонь.

- Во, другое дело.

Я взвесил капсулу в ладони. Теплая, всегда теплая, сколько ее ни держи. Внутри плясали синие искры.

Уже во дворе Лоп сплюнул.

- Не сердись на него. Он не вредный, просто ссыкливый. Такие, как он, бумажкой прикрываются, потому что больше нечем. - Он поправил ремень. - С ними по-хорошему нельзя. С ними надо, чтоб они себя в бумажке на чужом столе увидели. Сразу человеком становятся.

***

В дежурке пахло чаем и морозным утром. За дальним столом сидел незнакомый сотрудник без шинели, в одной рубахе распахнутой до груди, и корчился над бумагами. Стопка перед ним была толщиной с кружку, что дымилась рядом с ним. Он макал перо, писал, сверялся с журналом и снова строчил. На нас внимания не обратил.

- Это кто?

- Мартыныч. В этом месяце он отдувается. - Лоп сгреб со стола бумаги, сел. - Раз в месяц один заполняет за всех журналы. За все капсулы отчитывается, за расход, за рапорты, за поломки. Сидит и насилует бумагу.

- Целый месяц?

- Нет конечно, он за день-два все бумаги подобьет и свободен. Одному эффективнее. Через два месяца моя, кстати, очередь, там-то тебя и познакомлю с бумажной стороной. - Он обслюнявил палец, поддел верхний лист. - Без бумажки ты какашка. Спалил капсулу - строчи. Задержал кого, так это вообще в трех актах отразить. А не напишешь, потом тебе взыскание прилетит.

Мартын за своим столом что-то совсем тихо буркнул и потянулся за новым бланком.

Лоп сел за свой стол, откинулся и начал перебирать. Зачитывал быстро.

- Сосед по ночам светится. Так, одна херня. - отложил лист в левую сторону. - Бухает он по ночам, а не светится.

- А если и правда светится?

- А зачем магу светиться? Да и свечение такая вещь, что был бы не одиночный донос.

- Ну а вдруг.

- Вдруг бывает только вдруг. На такие мусорки мы молодых гоняем закрывать, когда другой батрачки нет. Через месяца три тебя со стажера переведут, и будешь уже в поле закрывать левые листы. - Он подцепил следующий лист. - Такс. Мальчик угадывает карты. Шулер растет. К гадалке не ходи.

- А разве так не могут?

- Могут. Только тот, кто может в такие выкрутасы, в карты в подворотнях не садится. - Он не поднял головы. - Если пацан выежиыается на весь двор, значит, у него не дар, а ловкие пальцы.

- Постоялец выходит из комнаты третью неделю только по ночам, из-под двери тянет жженым. - Лоп подержал лист, перечитал. Отложил направо. - Может, самогон гонит. А может, и нет.

- Проверим?

- Гарь. - Он взял следующий. - Самогон воняет иначе, и хозяйка бы про запах браги написала, она сама наверняка не раз употребляла. А тут гарь. Может, ерунда. А может, что еще. Инженер с Литейной завел кошку, а раньше кошек ненавидел. - Он хмыкнул, но отложил направо.

- Это-то тут при чем?

- Скорее всего, баба у него завелась, а кошка, так, придаток. Но пишет без злобы и спокойно, да и не просит ничего в письме. - Он пожал плечом. - Настоящих замечают по мелочи, за которую цепляется один человек, и то не сразу.

Мартын попросил передать сахарницу. Лоп толкнул ее по столу.

- Женщина зимой без пальто ходит. Ну полный отвал. - Помедлил, прочел дальше. - И пьяница. Мужика увела видать. Почерк женский. Все понятно, влево.

Я потягивал чай, Мартын бурчал. Стопка слева от Лопа росла, направо легло всего несколько листов.

Он шлепнул очередной. Голос стал сухим и злым.

- Знаешь, сколько тут настоящих? Одна на сотню. Одна. Остальное месть, обида, наследство, да и зависти тоже хватает.

- А проверять все равно надо.

- Каждую, пусть и с отпиской.

Я подумал про воронку в переулке Сталеваров. Про женщину с детскими ручками.

Лоп отложил еще два листа влево. Один даже не дочитал.

Потом взял следующий и замолчал. Прочел еще раз.

- А вот тут интересно.

Протянул мне.

Дочка Орловой Анны стала закутанной по самую голову ходить. В доме не снимает. Печь нетопленная, но в доме тепло. Кузнечный тупик четыре, Слободка.

- Чувствуешь разницу?

Я перечитал. Мелкий аккуратный почерк, без ошибок.

- Не жалуется. На мелочь обратила внимание.

- Молодец. - Лоп забрал листок. - И на улице видела и в дом заходила, значит знакомая, и странность приметила. Мать бинтует ее, чтоб не грелась на людях. Старый способ.

Он поднялся, сунул донос в карман шинели.

- Опять эта долбанная Слободка. - Лоп хмыкнул. - Потом отмывай форму от помоев.

- Почему опять?

- Ну ты совсем как маленький. Магов тоже женщины рожают. - Лоп усмехнулся. - Да добрая половина всех случаев, на эту дыру приходится. Господа-то чистоту крови блюли будь здоров, родословные чуть не до сотворения мира считали. Но по девкам ходить это им не мешало. Кто-нибудь да наследить успевал.

- Так их лет тридцать, как того.

- Ну правды ради, не всех и не везде. Иначе зачем мы бы были нужны. Но тут дело в другом. Кровь не водица, и стреляет не сразу. Иногда у сына, иногда правнука, а иногда и веками сидит внутри. Жили-жили нормальные люди, а потом у прачки сын свечку пальцем зажигает.

Он застегнул шинель.

- Мартыныч. Эти четыре забираю, остальное раздай шалопаям.

Мартын кивнул, не отрываясь от бланка.

***

Постоялец оказался именно тем, чем и пах.

Комнатушка под крышей, жара как в парилке. А на столе отсоединенный змеевик, позеленевший от патины, рядом полная бутыль с мутной брагой, алюминиевые стаканы валялись тут же. Сам мужичок стоял у стены в майке и подштанниках, сизый нос, руки прижаты к груди, и ждал.

Лоп подошел к аппарату, послушал слухач. Ткнул пальцем в змеевик, понюхал.

- Свекольный, что ли?

- Он самый, - просиял мужичок.

- Дрянь.

Мужичок закивал, хотя непонятно было, соглашается или оправдывается.

Лоп подцепил крышку бака, заглянул, опустил. Обошел комнату по кругу.

Слухач ни разу не дернулся.

- Чисто, - сказал он. - Пошли дальше.

Мужичок не поверил. Стоял и ждал.

- Чего замер? - Лоп уже открывал дверь. - Окно открывай. дурень, хоть иногда. У тебя тут дышать нечем.

На лестнице я спросил:

- Мы его не сдадим?

- Кому? - Лоп пожал плечом. - Мы по магическим проблемам, а самогонщик не наша забота.

Помолчал, спускаясь.

- Наваренного запаса у него нет. По лицу не скажешь, что он пьет не просыхая, а значит, сбыт есть. Я в главном наводку потом дам, пусть роют. У них, в отличие от нас, есть план.

Он шел легко, насвистывал. Я старался не отставать, и ребра на каждом шаге напоминали, что стоило бы все-таки попросить у мужичка стопку.

- Учись, стажер. День не кончился, а у нас уже закрытая заявка.

***

Слободка начиналась сразу за железнодорожным переездом. Транспорт сюда не ходил. Мы перебрались через шпалы и сразу почувствовали ногами разницу. Промозглая земля облепливала сапоги, всасывала в себя.

Местные дома давно слились с землей, окна висели на уровне колен. Заборы прибытие криво и накось из того, что было под рукой: трухлявая доска, лист ржавого железа, спинка кровати с облупленной лакировкой. Воняло кислой капустой. Где-то за домами глухо били в железо.

Тут нам никто не кивал, местные прятали детей и захлопавали калитки. Баба с ведром увидела нас издалека, развернулась и ушла обратно во двор, будто вспомнила что-то. Мальчишка на заборе смотрел, не мигая, пока мы не прошли, потом свистнул кому-то.

- На стреме сидят, - сказал Лоп без злобы. - Тут пошурши, всегда найдешь за что зацепиться.

Я знал эти улицы. Не эти, но такие же, они все были идентичны. Там я вырос.

- Дед мой в Слободке жил, - сказал я.

Лоп глянул, не перебил.

- На рудниках у Ярвицких батрачил. С одиннадцати. В честь семейного долга его с братьями забрали. Одного завалило камнями, двое с легкими слегли намертво. Сам так и не рассказал, как выбрался.

- А что рассказывал?

- Да мало по сути. Он вообще молчаливым был. - Я поправил ремень, ранец все норовил сползти. - Один раз только, он тогда напился, а я мелкий был, лет шесть вроде. Совал мне в лицо выжженный черный череп на ладони, и говорил, что теперь то их кровушки напьемся.

- Пометили, - повторил Лоп. - Как скотину.

- Как скот.

- И правильно сказал.

- А был трезвым, говорил, что теперь все наоборот. Что мы их метим, как они нас. И ничего хорошего из этого не будет.

Лоп остановился. Посмотрел на меня внимательно, без улыбки. Я его таким еще не видел.

- Слушай сюда. Я тебе расскажу, ты запомнишь, и больше к этому не возвращаемся.

Он полез за папиросой. На этот раз закурил.

- Витька, брат мой. Младший. На шесть лет. Хороший пацан был, тихий, в отца. Лет в тринадцать у него началось. Сначала мелочь, вода в кружке теплая, трава в доме прорастать стала, животные его обходили. Я заметил, а мать нет. Или делала вид.

Затянулся, выдохнул в сторону.

- Я тогда уже здесь год протрубил. Видел всякое, во что это превращается. Или в кого. Приходишь, а там уже и дома нет. Только сожженные стены, и кто-то в углу воет, что не хотел так. Оно само.

- И ты…

- И я написал. Сам. Анонимку. - Он посмотрел на папиросу, будто удивился, что она в руке. - Мать до сих пор не знает, что это я.

Я молчал. Не знал, что тут говорить.

- Хожу к нему раз в месяц. Ругаются, но пускают. - Голос у него не дрогнул. - Лежит. Теплый. Дышит. Смотрит. Иногда, кажется, будто узнает.

Он бросил окурок в лужу, тот зашипел.

- Так что дед твой на рудниках сидел, а брат мой на ферме. Разница какая?

- Не знаю.

- А то что раньше, меньшинство жило без забот, за счет большинства. - Он двинулся дальше. - А теперь большинство. Только на этой разнице сейчас город и стоит. И мать моя в тепле спит. Вот и вся философия.

Прошел шагов десять. Потом добавил, глядя вперед, ровно, как заученное:

- Так было безопаснее, для всех. Они все срываются.

Я не сразу понял, что он говорит это не мне.

***

Кузнечный тупик, дом четыре.

Калитка настежь, дверь тоже. На крыльце сидела кошка и смотрела на нас так, будто ждала, что ее покормят.

Лоп сбавил шаг раньше меня. Рука ушла к кобуре.

- Хозяйка!

Тишина. Кошка спрыгнула и свистнула под крыльцо.

Мы вошли аккуратно озираясь по сторонам.

Одна комната, печь, стол, две кровати, большая и маленькая. Занавеска на окне, обшитая крестиком. Посуда вымыта и составлена стопкой, стол вытерт. Даже веник стоит в углу щетиной вверх. Все было на месте.

У порога отпечаталась грязь. Широкий каблук, рядом второй, поменьше.

- Двое было. Пришли, взяли, ушли. - Лоп присел, тронул след пальцем. - Грязь еще влажная.

Замолчал. Потом сказал другим голосом, тише:

- Третий адрес за месяц.

Я приложил ладонь к печи.

- Теплая еще.

Он стоял над маленькой кроватью. Покрывала не было, только подушка с совсем маленькой вмятиной от головы.

- Одеяло забрали с собой.

Я не ответил. Я смотрел в угол за печью.

Там стояло ведро. Под слоем золы проглядывали скрученные серые бинты. Их стирали и мотали заново, стирали и мотали. И детская варежка поверх.

Я поднял ее, та пылала жаром. Слухач дернулся на груди, издав слабый ровный треск.

Лоп наклонился к коробку, послушал. Потом посмотрел на варежку у меня в руке.

- Фонит. Значит, соседка не выдумала. - Лоп задумался. - Часа два, может три. Но из города они уйти не могли. Где-то должны схорониться.

Он вышел на крыльцо, поднес рацию к губам.

- Слободка. Кузнечный, четыре. Маги забрали девочку, ушли часа два-три назад. Начинаем поиск. Прошу подкрепление.

Помехи. Потом чей-то усталый голос:

- Принял, регистрирую. Усиление прибудет в течение часа.

Лоп опустил рацию.

Посмотрел на меня. На новый ранец.

- Два часа от силы. Спешили, не все следы замели.

Он ухмыльнулся. Выкрутил слухач на максимальную чувствительность.

- Ну что ж. Если найдём логово, это даже лучше будет.

Я сунул варежку в карман шинели. Кошка выглянула из-под крыльца, посмотрела нам вслед. Слухач тихо стрекотал на груди. С каждым шагом от дома треск то усиливался, то прекращался.

Мы устремились за нарастающим треском.

***

Под городом смердело, и это, пожалуй, последнее что было в нем честного.

Я шел первым. По проходам заложенным, еще моим прадедом. Коснулся рукой скользкого кирпича. Кладка сложена на совесть, на века. Пережила его, наш дом, и всех, кто в нем родился. Кроме меня.

- Игнат Всеволодович. Ступеньки.

Сурин по левую руку взмахнул ладонью. Свет сорвался с кончиков пальцев и мячом покатился вниз, освещая внутренности прохода.

Я поднял руку, и вода расступилась. Мусор прижало к стенам. Держать такое было расточительством, но идти по щиколотку в том, что здесь текло, я не собирался. Есть вещи, к которым никогда не привыкнуть.

На стыке, где сток поворачивал в сторону старого города, в камне еще различался вензель. Буквы совсем истерлись. Но ветка с тремя розами нет.

Сурин посветил туда и тут же одернул руку. Мне не пришлось ничего говорить.

Наверху бурчали трамваи. Тяжелый рокот, стук на стыках, снова рокот. Каждая частица в городе жила за счет крови. Нашей крови.

Треклятые смерды...

За спиной топталась женщина. Дышала через рот. Несла девочку и не просила помочь.

Анна. Тридцать два, вдова, ткачиха, жила в Кузнечном.

Встретила нас с кухонным ножом. Стояла в дверях, руки тряслись. Я тогда просто протянул ладонь, и нож стал теплым, потом горячим, а потом она его выронила. Ни капли усилия. Она посмотрела на свою обожженную ладонь, потом на меня и вот тогда я сказал ей то, что говорил остальным:

- Мы знаем. Мы такие же. Мы поможем.

Три фразы. Действуют всегда безотказно, потому что это правда и потому что верить им больше некому. Минуту она плакала. На вторую собирала вещи и шептала девочке, что дядя хороший и не нужно бояться.

Дура, но храбрая. Два месяца бинтовала дочери руки, врала соседям про угар. Стирала бинты ночами и мотала заново.

Не помогло. Соседка стала чересчур настырной. Анна сама мне всё рассказала, взахлёб, будто извинялась.

Соседка явно написала. Они всегда пишут. Доносы единственное, что чернь делает на совесть. Мы просто успели первыми. Сурин учуял вовремя.

- Долго еще? - спросила Анна.

Я обернулся и улыбнулся ей так, как улыбался всем им.

- Вы молодец, Анна. Правда молодец. До всего сами додумались. У нас этому приему нянек специально обучали, фон скрывать.

Она посмотрела на меня, как они все смотрят, когда им впервые за долгое время говорят что-то доброе.

Девочка у нее на руках спала. Одеяло сползло, бинт на кисти размотался, и от маленькой руки шло тепло, ровное, густое, я чувствовал его с трех шагов сквозь камень и вонь. Сильная кровь.

Проход расширялся, Сурин пристроился рядом.

Из найденышей. В наше время его бы изъяли из семьи, дали новую фамилию, семье бы назначили пособие и запретили подходить ближе версты. А при этих по доносу сдоили бы в капсулу. Верный, как бывают верны только вытащенные из грязи псы.

- Вблизи печет, как от доменной печи - прошептал он.

Я кивнул.

- С твоим чутьем, это пытка. От меня в свое время жара было не меньше.

Сурин присвистнул.

- А мать?

- Даже зачатков нет.

- Жаль.

- Как знать, как знать. Возможно, что древо не совсем мертвое. В союзе с сильной кровью может дать пару одаренных. - Я переступил через обломок трубы.

- Раньше даже не посмотрели бы на нее.

- Что было, то вернем. - Я не стал договаривать. Он только читал, как это происходило. Я же видел это своими глазами. Один в семье случайность, двое с даром уже порода.

Такую делали младшей ветвью. Треть великих фамилий так поднялись. Кто-то наследил в крестьянской спальне и через века у кого-то появлялись одаренные.

Дед мой любил повторять, что мы оказываем черни милость, дав возможность стать людьми.

Я оглянулся на Анну. Она перехватила ребенка, и видно было, что руки дрожат.

- Тридцать два. Здоровая. Лет восемь. Двое, если повезет - трое.

***

Девочка сорвалась на повороте. Ступенька там выщерблена. Анна оступилась, и ребенок проснулся у нее на руках в темноте и в вони.

Я успел только развернуться. Воздух вокруг девочки вспыхнул жаром. Кирпич за спиной Сурина почернел и треснул. Вода в стоке вскипела, пар впился в потолок. Сурин заорал, выставил руки вперед для защиты.

Я вбросил ладонь вперед. Колени подкосились. Стена жара ударилась в меня, и я держал ее, как держат дверь, в которую ломятся. Как и тридцать лет назад...

Три секунды. Может, четыре. Стало тише.

Сурин держался за лицо. Щека красная, мокрая, бровь обгорела. Анна стояла на коленях, прижимала девочку и шептала ей что-то.

Я подошел. Все на месте. Выдохнул и только тогда заметил, что у меня дрожат пальцы. Такого я не ощущал уже давно.

- Тихо, тихо. - Я поправил одеяло, подоткнул под бок. - Все хорошо, Линочка. Все уже хорошо. Злые дяди тебя тут не тронут.

Она смотрела на меня мокрыми глазами и икала.

- Можно, я тебя понесу? У мамы ручки уже устали.

Анна дернулась, хотела возразить. Но я уже перехватил тельце.

Девочка практически ничего не весила. Тепло от нее шло ровным потоком. Такие рождаются, быть может, раз на поколение. И мы успели.

Анна шла сзади, не отставая ни на шаг. Что-то напевала Лине.

Я узнал мотив на третьем такте. Няня пела мне то же самое. Правда, слова другие.

Я перестал слушать.

За спиной Сурин матерился сквозь зубы.

- Жить будешь, - сказал я.

- Да понимаю. - Он сплюнул. - Сам дурак, надо было сразу экранироваться.

***

Мы подбирались к убежищу. Здесь было сухо и пахло березой. Анну усадили, дали чаю, кто-то накинул ей на плечи шинель. Девочку аккуратно уложили на ящики.

Я поправил на ней одеяло. Она спала, дети после выброса спят как убитые. Прядь прилипла к виску, и я убрал ее пальцем.

Из-за спины подошел Сурин, я обернулся, он уже переоделся, и обмазал мазью щеку.

- Всплеск был сильный. Такое не могли не засечь.

Я выпрямился, отряхнул колени.

- Связующие?

- Прибудут только к ночи, - сказал Сурин из-за спины. - Перебираемся в запасное?

Я оглядел убежище. Близнецы с Литейной спали валетом под стеной, мальчишка лет восьми сидел у бочки и смотрел в пол.

Четверо. И все фонят.

- Не ждем. - В виске зажужжало острой болью. Я застегнул ворот. Разбиваемся. Взрослые уходят первыми, тремя группами. Детей ведем мы, главное выйти до реки.

- Игнат Всеволодович. А если в пути прижмут?

Я посмотрел на ящики. На маленький бугорок под одеялом.

- Лина первый приоритет.

- А мать?

- Мать пока нужна. Без нее ребенок будет орать и фонить на весь квартал. Ведем вместе, сколько получится.

Сурин не спросил, что значит пока. Он не первый год со мной.

***

Анна сидела, обхватив кружку двумя руками, и смотрела в одну точку. Ладонь, которой она держала нож, была перемотана.

Я сел рядом. Улыбнулся.

- Самое трудное скоро закончится. Слышите?

Она подняла глаза.

- Куда вы нас повезете?

- Место, где безопасно. Там таких, как Лина, сотни. Она будет ходить в школу, настоящую, а не эту вашу трехлетку. Ее научат держать себя в руках, и она перестанет бояться собственных ладоней.

- А я?

- А вы будете рядом. - Я сказал это мягко, глядя ей в глаза. - Мы вас не разлучим. Даю слово.

Я подождал. Потом накрыл ее обожженную ладонь своей.

- Вы дали ей все, что могли, Анна. Все, а дальше поможем мы.

Она закивала и вцепилась в мою руку.

Я держал ее ладонь и смотрел через ее плечо на ящики, где спала теперь уже моя Лина.

***

Из убежища выбирались тремя группами, в разные стороны.

Первыми ушли взрослые. Кто с даром, фонил. Надеялись, что слухачи захлебнутся.

Детей забрал я. Если накроют, из нас только я что-то смогу.

Всего четверо. Двое близнецов с Литейной, мальчишка лет восьми, который за весь день так и не назвал имени, и моя Лина.

Сурин нес младшего. Гаев замыкал. Близнецы шли сами и каждый десять шагов синхронно оборачивались.

Анну пришлось брать с нами.

Без нее Лина начинала хныкать, а вместе со слезами нагревалось все вокруг. Я объяснил это матери. Она кивнула и даже обрадовалась, что пригодилась.

Людям нравится чувствовать себя нужными.

Подземные переходы сменились дворовыми закоулками. Перебегали дворами, где можно - под крышами и сараями.

Город за ночь не изменился. Только теперь каждый шорох звучал иначе.

За крышами зазвенел трамвай. Нашими ездят. Фонари горели нашими. Госпитали лечили нашими. Даже ублюдки, которые нас ловили, прикрывались нашими. Все было краденым.

Лина дремала у Анны на руках. От нее тянуло густым теплом. Я чувствовал его сам, без приборов.

Такое не упрячешь. После стока я знал, что за нами придут. Вопрос был только когда.

Подходя к котельной Сурин дернул меня за рукав.

- Игнат Всеволодович.

Он смотрел назад.

Между складами мелькнули двое. Далеко еще. Один шел широко, почти не пригибаясь, второй заметно берег бок.

Ранцы. Шинели. Чертовы охотники.

Я остановился. Над крышами поднялась оранжевая ракета. Лопнула, рассыпала искры и погасла. Сурин выругался.

- Засекли.

Я смотрел на двоих. Убить их можно, неожиданно. Атаковать из-под земли. Подлейший трюк, но с животными только так.

Первого успею, второй быть может отскочит. Лет двадцать назад я бы даже не думал.

Но сейчас каждый удар секут. Каждый выброс как взрыв. Эти твари изматывают нас, сворой гончих на медведя.

Учителя брали пять десятков. Тогда еще не умели, лезли кучей, подставлялись, думали, что сильнее стали. Он положил почти всех. Но измотали. Я не сильнее.

Теперь они знают, как брать нас живыми. Но мы научились уходить красиво.

Я посмотрел на Лину. Потом на Анну.

Тридцать два. Здоровая. Я брал в расчет ее раньше. Потенциал для пустой крови, огромный.

Но теперь расклад получался другой. Четверо детей. И одна женщина.

***

Между складом и старой котельной проход сужался.

Стены хорошие. Старый кирпич, четыре этажа с одной стороны, три с другой. Сверху какие-то переходы, трубы, листовое железо.

Я остановился. Сурин сразу понял. Я прошел до середины прохода, посмотрел вверх. Вернулся. Анна пристально следила за мной.

- Что случилось?

- На нас вышли.

Она прижала Лину крепче.

- Тогда почему остановились.

- Нас окружают.

- Стоять это не выход!

- Анна.

Она отступила на шаг. Она поняла, не все, но достаточно.

- Вы ведь обещали.

Я не ответил сразу. Гаев смотрел в сторону. Сурин возился с ремнем, хотя тот был застегнут. Дети молчали.

- Есть другой путь? - спросила она.

- Нет.

- Вы же маг.

- Но не бог. Но каждое мое действие для них как магнит.

Она посмотрела на Лину.

- Вы их убьете.

- Двоих легко. Десять. Двадцать. Тридцать. Меня облепят как мухи и измотают. А дети...

Анна крепче прижала дочь.

- Вы мне обещали.

И это было омерзительней всего.

- Вы сказали, что нас не разлучат.

Я промолчал. Она смотрела мне в лицо долго. Потом сказала:

- Значит, соврали.

- Да.

Сурин поднял голову. Я не отвел глаз. Она коротко вздохнула, напряглась. Хотела плюнуть мне в лицо. Не стала.

- Сколько времени я вам выиграю?

Я посмотрел на проход.

- Полчаса. Может, больше.

- А Лина?

- Для меня, как родная дочь.

Анна закрыла глаза. Лина проснулась и заерзала у нее на руках.

- Мама.

Анна прижалась губами к ее волосам. Стояла так долго. Я уже хотел сказать, что времени нет, но удержался. Пусть хотя бы это решит сама.

Она открыла глаза. В них уже ничего не металось.

- Что надо делать?

Из внутреннего кармана я вытянул связку капсул, скрепленных медной проволокой.

Ободранные, истертые по краям. Противно было думать, сколько нашей крови здесь. Но война, задвинула многие принципы назад.

Анна посмотрела на синий свет внутри. Узнала, каждый в городе знал этот свет.

- Снять колпачок. Под ним игла. Вдавить в корпус до щелчка.

- Потом?

- Закрыть глаза.

- Больно?

Я снова не ответил сразу.

- Недолго.

Она усмехнулась. Первый раз за все время.

- Умеете вы успокаивать.

Я вложил связку ей в ладонь. Она взвесила.

- Значит, этим город и живет?

За стеной снова прогремел трамвай.

- Этим.

Анна посмотрела вверх.

- Смешно.

Ничего смешного я не увидел.

- Дайте мне ее.

Сурин подал Лину. Анна опустилась на корточки. Что она говорила, я не слышал. Очень тихо. Лина сначала кивала, потом начала мотать головой.

- Нет. Нет, мамочка.

Анна поцеловала ее в лоб. Поднялась и вручила мне ребенка.

- Мама!

Анна уже шла в проход. Не обернулась.

Лина забилась у меня на руках.

- Мама! Мама!

От кожи пошло тепло. Я прижал ладонь к ее затылку.

- Тихо.

Она ударила меня по лицу.

- МАМА!

- Пошли, - сказал я.

Никто не двинулся.

- Пошли, вашу мать!

Тогда пошли.

За первым поворотом Лина все еще орала.

Я нес ее сам.

- Мама догонит, - сказал я. - Обязательно.

Второй раз дался легче.

***

У прохода слухач уже верещал вовсю.

Лоп достал пистолет. Я тоже. Первый раз за день.

Впереди стояла женщина. Одна.

Пальто нет. Платок съехал. Одна рука у живота, вторая висит вдоль тела. Мы остановились шагах в двадцати.

- Стоять! Руки покажи!

Она не шелохнулась.

- Орлова?

Женщина подняла голову.

- Анна Орлова?

Она посмотрела на меня. Я достал варежку, сам не понимая зачем.

- Девочка где?

Что-то изменилось у нее в лице. Совсем немного. Лоп сделал шаг.

- Анна. Послушайте меня. Нам нужна только девочка. Это ради ее...

Он осекся. Слухач захлебнулся треском.

Из щели на корпусе пополз дым. Он навел пистолет. Я тоже. Мушка легла ей на грудь.

Положил палец на спуск. Анна смотрела прямо на меня. Вчерашний пацан искал глазами выход. Она не искала.

За спиной Лоп что-то крикнул. Я не услышал.

Лоп выстрелил. Анна попятилась, разжала пальцы. Из ладони блеснуло синее.

Первым сложился кирпич. Стены будто подломили снизу. Сразу обе.

Меня швырнуло на землю. Сверху посыпалось железо. Что-то ударило по ранцу, радиатор захлебнулся, выплюнул пар.

Потом рухнула кровля. Все исчезло в пыли.

Я лежал лицом в грязи и ничего не слышал, кроме звона. Поднялся на локоть.

Прохода не было. От стены до стены лежала гора кирпича, балок и рваного железа.

Лоп выбрался первым. Лицо серое от пыли. Из носа кровь. Он посмотрел на завал. Потом на меня. Сплюнул.

Я сел. В кулаке всё ещё была варежка, серая от пыли и совсем холодная.

Лоп убрал пистолет.

- Ты чего не стрелял?

Я посмотрел на него. Он подождал. Потом махнул рукой.

- Ладно. Мы тебя еще закалим.

Больше не спросил.

***

До перекладных добрались уже к полуночи.

Транспорт задерживался. Пришлось сидеть в старом пакгаузе между ящиками и мешками. Сурин дремал у двери, Гаев менял повязку на руке. Лина не спала.

Сидела рядом со мной, завернутая в материнское одеяло.

Не плакала. Это беспокоило больше.

Я положил ладонь рядом с ее рукой. Ничего. Ни жара. Ни тепла.

- Лина.

Она подняла глаза.

- Все будет хорошо.

Никакой реакции.

- Самое трудное позади. Поедем туда, где безопасно. Там много таких, как ты. Там тебя научат. Бояться больше не придется. Мама этого бы хотела.

Лина подвинулась. Я думал, хочет что-то сказать. Она просто подняла руки.

Я взял ее. Она обхватила меня за шею и прижалась лицом к воротнику. Крепко.

Так, что стало трудно дышать. Я хотел поправить одеяло и вдруг вспомнил.

Проход. Другой. Я был маленький и тоже не доставал ногами до земли. Меня несли. Сверху грохотало. Кто-то кричал в доме.

Я уткнулся лицом в чужую шею и чувствовал запах мыла, пота и дыма. Женщина бежала.

Тяжело. Спотыкалась.

И все время пела.

Тихо, почти без голоса.

Про серого волчка.

Я помнил эту песню всю жизнь.

Лестница. Холодный двор. Чужие руки забирают меня. Я ору и тянусь обратно. Она поправляет мне воротник.

Велит не бояться. Потом поворачивается и идет назад. Я тогда не понимал зачем.

Кричал ей, что приказываю вернуться.

Наверное, смешно звучало из пятилетнего рта.

Она даже обернулась. Улыбнулась.

Так же, как Анна улыбнулась перед тем, как взять капсулу.

Я закрыл глаза. Лина дышала мне в шею. Няня спасла меня. Не отец. Не дед. Не фамилия.

Женщина, которая спала где-то наверху, ела после нас и всю жизнь называлась одним словом.

Няня.

Я помнил, как она пела. Как несла меня. Как осталась. Помнил даже трещину на пуговице ее пальто. Только имени не помнил. Не знал.

Кажется, никогда и не спрашивал.