Вначале мастер казался Поттеру придирчивым и недоверчивым. Ученикам дозволялось лишь растирать краски. Хорошо бы найти приработок, но не убирать же живописцам навоз с мощёных улиц. Слава богу, улыбнулась удача — на ярмарке неугомонные дарования познакомились с бродячими артистами и сами предложили им украсить хоть что-нибудь.

 

Вот где раздолье! Ошалелые от радости, ученики пропадали в балагане целыми днями. Наблюдали, как акробаты кувыркались, взвивались в сальто. Балаганщики пригнали со стоянки одну из серых, потёртых повозок ‒ освободили от лишнего хлама и позвали рисовальщиков. Те уставились на кособокую телегу, которую надо было преобразить в произведение искусства. В их глазах мгновенно угасла та рьяность и тот вдохновенный огонь, что помог убедить заказчика довериться юным гениям.

 

Юнцы враз приуныли, долго молчали, кто-то из них буравил взглядом землю. Поттер нервно загребал песок драным мыском туфли. Пелена блаженной отрешённости от их авантюры таяла на глазах, обнажая тусклую явь. Все они сразу передумали быть гениями. Волшебный фургон оказался скрипучей телегой под пыльной тряпкой, называемой пологом. Попробуй такой разрисуй!

 

Но договор есть договор. Пришлым умельцам торжественно выдали черепки с вонючей жижей разных оттенков, три кисти из свиной щетины и одну тонкую беличью. Натянутый на телегу полог ученики расписывали впопыхах, прерываясь ради игр. Кое-как урывками намарали фигурки зверей в комичном ракурсе и скелеты в пляске смерти.

 

Издалека расписной фургон выглядел ярким. Людей тянуло посмотреть, что за бабочка джунглей появилась в ряду молей, да и артисты остались довольны — зрителей прибавилось.

 

Поттер работал дольше всех — густо разрисовывал ящик с куклами. Этот самодельный сундук он, как горохом, обсыпал синими лошадками и собачками в кружевных юбках. Главный кукольник, увидев такие художества, почему-то поморщился, бросил рисовальщику мелкую монетку и быстро ушёл.

 

Что остаётся художнику, когда его усилия стоят меньше, чем куриная гузка? ‒ возмутился Поттер, и тут же сбежал вместе с друзьями. Но в мастерскую возвращаться не торопились. Они радовались каждой возможности вырваться из-под опеки наставника. Без нужды слонялись между длинными вереницами лавок на ярмарке. Бродили по городской площади — там люди гудели, дудки дудели, мальчишки свистели, зазывалы барабанили.

 

Даже у них — юных и сильных — уставали ноги и спина, закладывало уши, но глаза Поттера не переставали выискивать необычное.

 

— Вот бы стать стоглазым! — задиристо кричал он в толпу.

 

Оглушённые шумом, в изнеможении, друзья пробирались сквозь сутолоку ярморочной публики к грубо сколоченным подмосткам. Разглядывали диковинных животных и людей - уродцев такого устрашающего вида, что, несмотря на жару, потные тела зевак покрывались гусиной кожей.

 

Учитель встречал прогульщиков мрачным молчанием, а потом утомлял наставлениями.

 

— Запомните, бездельники! — говорил он. — Природа прячет дуб в жёлуде. А взгляд художника всегда ощупывает полотно бытия, будто пальцы слепца скользят по незнакомому лицу. Подавай-ка сюда натуру позамысловатее, чтобы было где разгуляться своевольному воображению. А вы, неразумные, глазеете на зрелище, где живописцу нечего добавить.

 

Тогда подмастерья принимали слова наставника за стариковскую причуду. Обсуждали между собой: мол, ни к чему такое красноречие. Мастеру полагалось учить рисовать, а не языком трепать.

 

Только по прошествии времени Поттер понял: довольно одной нечаянной подробности — и воображение пускает корни, выращивая невиданную доселе розу. Но перед тем как оформить розу мазками, неплохо бы нарисовать её словами. Хотя для многих его товарищей и красный цветок боярышника считался розой.

 

***

 

В этом охотничьем месте его знают как Поттера. А может Питера. В трактирах не слишком помнят имена, если за гостями не числятся долги или преступления. Сначала он мальчишкой прибегал сюда посмотреть на охотников. Потом подмастерьем засиживался за столом в дымном заведении, чтобы набить руку на зарисовках. Приехав погостить в отчий дом, он едва ли не на следующий день спешил прямо в трактир рисовать с натуры.

 

Теперь трактирные завсегдатаи считают Поттера возмужавшим малым, вошедшим в полную силу своего мастерства. К нему нередко подходит очередной зверолов и просит увековечить себя с достойной добычей. Охотники любят позировать.

 

Перед художником лежит чистый лист бумаги, кусок угля и тонкая графитовая палочка — подарок отца. Поттер помнит всех, кого рисует. Один непременно ставит сапог на убитого зайца, будто тот убежит с дырой в сердце. Другой требует нарисовать себя с оленьей головой, держа её за рога, словно это не рога, а поводья удачи.

 

Тщедушный крысолов, несмотря на чахлый вид, оказывается особенно кровожадным. Он замирает в горделивой позе, перекинув через плечо вязанку дохлых крыс, и просит добавить побольше крови. Кровь, по его мнению, придаёт рисунку убедительность.

 

Художник не жалеет угля и сангины. Вскоре удается изобразить крысолова так, что его невеста ‒разбитная деваха, получив портрет в подарок от жениха, восклицает:

 

— О, дорогой! Ты настоящий Бахус в накидке. Вон, он на картинке ‒ висит на стене.

 

Девица настойчиво тычет портретом жениха чуть ли не в глаза первому попавшемуся.

 

— Ха-ха! У хорошего рисовальщика и лохань поплывёт кораблём, — грубо вторгается в девичьи восторги красивый забияка, украдкой стреляющий глазами по прелестям чужой невесты.

 

Радость ценителей искусства не знает удержу и всегда выражается бурно. Художника долго и яростно подкидывают до потолка. Могут облить пивом, осыпать грибами, орехами, увенчать венком из сушеной рыбы.

 

Расплачиваются кто чем может: кадушкой мёда, внушительным куском оленины, кружкой вина или шкуркой не первой свежести, уже отдающей затхлым духом.

 

Поттер рисует быстро. Рука привычно выводит линии. Память, точно назойливая мошкара, кружит вокруг мелочей: шуршат ремни охотников, душит трактирный дым, смердит собачье дыхание.

 

У входа — сапоги с широкими голенищами, от них тянет то ли краской, то ли прогорклым клеем. Совсем недавно заезжий балагур с жаром уверял трактирный люд:

 

— Сапоги вымажьте чем-нибудь липким, оставьте под развесистой сливой. Мартышка тут как тут. Лапу сунет в сапог — и… готово. Вези в зверинец. Вот тебе и прибыток.

 

Тогда к болтуну выдвинулся бывалый зверобой с крепкими кулаками и презрительно фыркнул:

 

— Ха, пустобрёх! Это охотничья байка — не свисти тут.

 

Слово за слово — и вскоре загремели лавки. Бывалый и болтун колотили друг друга чем попало: головой, коленом, кулаком. Кидались колченогими стульями, палками и даже поленьями.

 

Болтун первым заскулил, отплёвываясь осколками зуба. Теперь у двери брошенные сапоги, а их хозяина и след простыл.

 

Поттер уверенно набрасывает углём размашистые штрихи. Замирает. Задумчиво оглядывает пространство вокруг себя. Угрожающе скрипит вертел местной жаровни. Под потолком висит распятая медвежья шкура. Над дверью всё так же скалится голова кабана. Поттер помнит её ещё с чёрными пуговками вместо глаз. Теперь пустые глазные впадины будто осиротели.

 

Между охотничьими трофеями висят потемневшие гравюры с лесными расправами.

 

В дальнем, выскобленном дочиста углу приколочен простой деревянный крест. Под ним — картонка с библейской цитатой, прислонённая к выемке в стене и удерживаемая букетиком сухоцветов.

 

*Schept my een reyn herte, o Godt: ende vernieuwt in't binnenste van my eenen vasten geest.*¹

 

Пламя свечи колеблется, и тени скользят по стене. Поттеру кажется, будто написанные слова то проступают яснее, то исчезают во тьме. Эту молитвенную невесомость прерывает горластый трактирный служка.

 

— Эй, как там тебя? Петер или Поттер?! — С петушиной сиплостью в голосе выкрикивает мальчишка, неловко вытягивая шею. Суетливо вытирает о штанину жирные пальцы.

 

— Ты заказывал горох с салом?

 

Ответить художник не успевает.

 

— Говномаз! — орёт и бросает мутный взгляд в его сторону какой- то растрёпанный вахлак.

 

Сидя за столом с собутыльником осоловелого вида, вахлак грозно оглядывает притихших посетителей и добавляет:

 

— Чё он скоблит и скоблит своей заляпанной клешней? Ещё и платят за мазню. И я так могу. Бывало, намусолишь башку живичным маслом, вот те и картина — волосня зализанная. Скреби хоть палкой — вши такие кренделя выписывают, никакой рисовальщик не намалюет.

 

Грубиян громко и противно ржёт. Его красная рожа совсем рядом с Поттером.

 

Поттер только усмехается:

 

— Стало быть, ты знатный рисовальщик? Или твои вши? Похоже, мыло у тебя не в ходу.

 

У вахлака глаза выкатываются, как шаровые молнии. Он с грозным видом поднимается из-за стола. Вышибает табурет из-под ухмыляющегося рядом товарища. Тот с грохотом падает ничком на пол и отползает в тёмный угол.

 

Мимо пробегает служка с подносом, тоже попадает под горячую руку вахлака. Он хватает недоростка за шиворот, вырывает у него поднос с едой, приготовленной для художника. Затем разворачивает бедолагу лицом к кухне и пинает грязной ступнёй по мягкому месту.

 

— Горох мой, я первый приказал. Да притащи-ка мне две кружки белого вина, и крошёного мясца прихвати.

 

Слуга быстро скрывается за скрипучей дверью и возвращается со сковородкой. В ней шкворчит в масле яичница из пяти яиц.

 

— Вот, передали… Извинения просят. — Мальчик ставит сковородку перед художником и скрывается в кухне.

 

— Эй, объедала! Ну-ка, не балуй! — одёргивает буяна хозяин, выглянувший из кухни.

 

— Крепкого пива, художник. — Трактирщик сам выносит пинту пива и ставит на стол перед гостем.

 

— Щедрых постояльцев, Корнелис, — приветливо улыбается Поттер, принимая угощение.

 

***

 

Сальные волосы вахлака шевелятся. Он чешет голову, а Поттер замечает подвижность сероватых крупинок. Вши уже не бестолково копошатся, а обходят вихор на клиновидной макушке, словно это крепостная стена. Поттер следит, как полупрозрачные существа пробираются по волосам. Самая крупная вошь карабкается на жёсткий седой волос, торчащий флагштоком. Видимо, насосавшись крови, красная букорага командует остальными. По её приказу все одновременно начинают плести из грязных волос подобие силков, свивая в колтуны за ушами.

 

Над головой вахлака вьётся едва заметная дымка. Поттер может только догадываться: вши собирают что-то летучее, непрочное, призрачное — всё, что узколобый балбес тратит впустую: смыслы, забытые образы, ненужные сны.

 

— Да какого чёрта?! — Поттер вскакивает и тут же усаживается за стол обратно. Внутри него сгущаются мысли, рассуждения. Нарастает тревожное предчувствие, телу становится зябко, а голова горит огнём.

 

Ему ясно одно — невозможное уже не развидеть.

 

Бах-плюх — рядом с художником неловкий раззява роняет кружку. Пиво растекается по полу и складывается в силуэт оленя. Струйки выстраиваются необычно, словно отскакивая от уклона.

 

Олень поднимает голову. Капли сливаются — собираются в ветвистые рога. Один рог ветвится всё дальше и дальше. Поттер видит, что это уже не рог, а непролазный лес.

 

Мало того, по этому лесу строем передвигаются те самые вши, но в охотничьей амуниции, с мушкетами наперевес. На цепких лапках насекомых гетры, натянутые до острых колен. На каждой крошечной головке лихо заломлена охотничья шляпа с рябым, должно быть, фазаньим пером.

 

Голодное воображение Поттера тоже в охотничьей стойке. Любая зримая случайность — добыча. Так зверь берет след даже по запаху падали и обязательно отыщет себе пищу.

 

Труби, рожок! Вместо рогатины — взгляд.

 

Прощай, ученическая выучка и ремесленная точность! Чтобы волосок к волоску, шерстинка к шерстинке и каждая муха в натуральную величину.

 

Поттер всегда настороже, готовый шагнуть за порог привычного мира, в эту странную нечаянность.

 

Грохот и гам. В углу смеются охотники. Но смех постепенно становится похож на лай гончих.

 

Лающие люди.

 

Когда Поттер оборачивается, за столом уже сидят не люди, а звери в человеческих кафтанах.

 

В самом разгаре игра в кости.

 

Каждый кубик падает хищной мордой кверху.

 

Озверевшие игроки залпом выпивают, хлестко спорят, по-заправски бросают игральные кости.

 

Поттер жмурится, моргает — и снова перед ним обычные люди.

 

Мёртвый заяц лежит на ближней лавке. Его стекленеющий взгляд следит, не отпускает из виду Поттера. Вдруг длинноухий всколыхнулся: трясет задней лапкой, поднимает морду, оттопыривает раздвоенную губу и протяжно лопочет.

 

— Художник… художник… кто нарисует судью?

 

Медвежья шкура на растяжке ходит ходуном. Потертый мех шевелится. Кажется, зверь оживает. Поттер настораживается. Нет же… нет — куски медвежатины давно съедены.

 

Внезапно от трофейного меха исходит шуршащий шепоток:

 

— Художник… художник… кто нарисует судью?

 

Тем временем в трактир входит промокший охотник. С плеча у него свисает убитая лисица. Её вывалившийся язык распух, видимо прикушенный от ужаса.

 

Верзила вытирает рукавом взмокший лоб, швыряет тушку лисы на лавку к зайцу. И в эту секунду все разговоры затихают. Замолкают мухи, замирает огонь в камине, даже дым перестает подниматься. Людей теперь можно было бы принять за чучела ‒ бездвижные и безвредные.

 

А лисица на лавке медленно открывает уцелевший глаз, поворачивает голову — игриво смотрит на Поттера и скрипит как не смазанная дверь:

 

— Художник… художник… кто нарисует судью?

 

Притихший было вахлак неожиданно оживает и тоже идет вразнос. Мигом вскакивает на перевёрнутую бочку, выпячивает пузо.

 

Глядя на него, Поттер ухмыляется — ему чудится муравей, вскинувший брюшко под тычками тростинки и вообразивший себя грозой луга.

 

Вахлак раскраснелся — всклокоченный, с диким взглядом, поднимает левую руку, оттопыривает указательный палец с грязным ногтем и, ткнув им в Поттера, долго сопит, закатывая глаза.

 

Из его огромной груди выпархивает слабое блеяние:

 

— Оболочку рисовать всякий может. Ты душу нарисуй, сынок!

 

Поттер вздрагивает, голова вжимается в плечи. Таким дребезжащим голоском когда-то журила его мать — маленькая набожная женщина.

 

А вахлак, судя по безумным глазищам навыкате, и сам не разобрал, что с языка слетело. Он хватает загребущей горстью опустошённую большую кружку, переворачивает её и нахлобучивает на свой тупоконечный череп. Вмиг горделиво расправляет плечи, выгибает грудь — теперь он Цезарь в шлеме. Однако хмель сшибает с ног. «Цезарь» не ведёт легионы, а валится под стол. Шлем-кружка слетает набок. Великий явно не огорчён своим падением — он уже мирно похрапывает.

 

В замершей тишине никто не замечает новоявленного полководца — кроме озадаченного Поттера. Ему не до улыбок.

 

— Душу?.. Он умеет писать глаза, складки одежды, морщинки и, конечно, каждую выпуклость тела. В его мастерской хранятся несколько прекрасных офортов, где шерсть зверей отливает бархатом, заставляя забыть, что это всего лишь гравюра. Но может ли он написать человека, поймать мгновение, когда из-под защитной маски выглядывает душа? Это как же надо приблизиться, чтобы увидеть самое сокровенное выражение на чужом лице?

 

Поттер вспоминает, как недавно продал свою любимую работу — большое полотно со старой лошадью, терпеливо ждущей хозяина. Купили и миниатюрный холст с бесшёрстной собакой, которая глядит так проникновенно, что заказчик за портрет любимицы отсыпал монет больше, чем было оговорено. Вдобавок впечатлительный покупатель обнял художника и сказал, что выражение глаз лысой Венеры передано восхитительно.

 

Поттер пишет ворону — растрёпанную, нахохлившуюся, но упрямо летящую против ветра. Дымное помещение оживилось, снова не смолкает болтовня. В какой- то миг разговор обрывается на полуслове — смех становится глуше, ниже — и неожиданно превращается в вороний крик.

 

Поттер моргает, вздыхает, морщится. Машинально вытирает глаза — на пальцах разводы, но это не сажа, а желтоватая пыльца. Он поднимает голову, глядит наверх — ясное небесное приволье вместо закопченного потолка.

 

Запах жареного мяса перебивается терпким ароматом смолы. В нос тянет испарениями сырой земли, прелых листьев, хвои. Поттер даже расчихался от шикающих и свербящих в носу пахучих потоков. Острые запахи похожи на метки — оставленные диким зверем на траве, коре и ещё где-то, невидимо где.

 

— Интересно, каким кажется человек зверю за миг до смерти? — тихо бормочет художник, не замечая, что говорит вслух. Он с наслаждением ныряет в высокую траву и утопает в густой зелени.

 

***

 

Еловые ветки сплетались над головой, пряча Поттера от чужих глаз. За зелёной стеной открывалась обширная поляна. Казалось, вся лесная живность собралась на суд. Белки выглядывали из дупел, зверьё помельче — из нор, мыши и полёвки заполонили каждую ямку. Поляна словно обросла глазами. Куда ни взгляни — всюду молчаливые жалобщики. У каждой мордочки и рыльца — свои гримасы ожидания.

 

На дубовом суку покачивались собаки — единственные, кто мог сорвать заседание своим безудержным лаем. Теперь повешенные гончие хранили образцовую тишину.

 

Медведь, косолапо ковыляя, подошел к пню в виде кресла и, грузно поворочавшись, втиснулся в выдолбленное сиденье. Прямо перед зверем стоял потемневший от времени стол.

 

Медведь долго и внимательно рассматривал свои лапы, изредка поглядывая на подсудимых. Можно было подумать, он сравнивал лапищи с человеческими ладонями и ступнями.

 

На самом деле медведь вспоминал, как охотник легко оттяпал ему лапу топором и бросил своим псам. Сколько обрубков отдано на прикорм этим предателям со звериными челюстями и угодливо виляющими хвостами!

 

Лесной судья потряс ушами, словно стряхивая воду. Встрепенулся — подался вперед всей своей тушей и обхватил края стола передними лапами. Медвежий рык показался Поттеру раскатистым и говорливым, прогремел он с некоторой деликатностью, как новорожденная гроза.

 

— Да будет ведомо лесу и всякой твари, живущей здесь: суд открыт. Пусть каждый говорит по совести своей, ибо ложь и в чаще слышна. Пробовать на зуб подсудимых запрещаю. Покажем свою справедливую волю не по-скотски.

 

Одноглазая лисица передвигалась изящной рысцой, роскошная шерсть отдавала янтарным свечением, вместо хвоста за ней тянулся хлыст. После того как содранную с неё охотником шкуру пожрала моль, лисица могла принять посмертное обличье, какое хотела сама.

 

Когда убийца попал ей прямо в глаз, она не забыла, что в лесу остались несмышлёные крошки. Вспоминались их милые мордашки, то и дело высовывавшиеся из норы. Видимо, тогда её единственное око обрело безграничную материнскую зоркость.

 

Лисица разглядела, как детёныш выбрел прямо под ноги голодному волку. Тот перекусил глупышку пополам, отплёвываясь клочками детского пуха. Второй лисенок запутался в высокой траве. Вокруг него обвилась змея и долго не могла заглотить добычу. Змеиная пасть медленно раздвигалась, тело тянулось следом — будто сама гадина выворачивалась наизнанку, обволакивая вялую тушку жертвы.

 

Медведь терпеливо ожидал первого свидетеля. К судейскому креслу шустро выпрыгнул заяц. По прихоти своей посмертной воли он стал тигриного окраса.

 

Тревожно озираясь, заяц захныкал:

 

— Вот, смотрите! Тот тощий у дерева — главный зайцецап и шкуродёр. Всех моих пятерых зайчат приманил морковкой, вытащил за ушки и снял шкурки. Каждый новый выводок я учил: страшитесь удара, даже когда человек гладит по ушам. Получается, всё впустую?

 

Заяц на мгновение затих, вытянулся струной, внезапно заверещал что есть мочи:

 

— Я сказал…— смотреть на судейство!

 

Потом нелепо распластался, прижался к земле, уши его дрожали. Он скосил на медведя глаза, будто обрезанные по окружности острым лезвием.

 

Поттер, притихший в засаде, с печалью улыбнулся: «Надо будет набросать эту сцену по-другому».

 

Ему никак не удавалось поймать позу зайца — очень суетливого в сравнении со спокойствием главного судьи, больше похожего на объёмную муфту, чем на медведя. Глядя на него, Поттеру хотелось зарыться в меховое подбрюшье, до того уютным и безопасным казался зверь.

 

Ещё художник заметил оленьи рога, видимо сброшенные зверем осенью. Теперь разветвлённые рога служили ловушкой: они крепко удерживали пару мужчин у деревьев. Судя по поглупевшим выражениям их лиц, пленные мало понимали, что здесь происходит.

 

Судья мощно ударил по пню колотушкой.

 

— Да не перебивает никто говорящего, покуда слово его не иссякнет. Не потерплю суесловных речей, — рыкнул медведь. — Первой станет свидетельствовать перед лесом лисица.

 

Свидетельница уже запрыгнула на широкий пень для показаний. Удобно уселась, свесив хлыст между ног.

 

— Да. Я свидетель.

 

Она говорила с трудом, словно тяжелый ком тины наполнил её рот.

 

— Я увёртливее всех. Охотнику и даже собаке не угнаться за мной. Они с трудом пролезают между деревьями, а меня несёт ветер. Но огонь из длинных палок быстрее ветра. Убийцы не надеялись на свои руки — держались за железные зубы. А ещё — за острые палки, петли, сети, капканы. Человек всегда приносил с собой смерть в мешках. Терпение мое лопнуло. И теперь я готова хлестать людей кнутом.

 

Поттер обратил внимание на пленного хилого телосложения, прикованного рогами к дереву. Тот вначале ворчал как сварливая собака. Потом бубнил себе под нос что-то по поводу естественного порядка вещей, мол, заведённого веками.

 

Второй охотник, телом покрепче, но со злым лицом, теснился впритык к тощему товарищу. Не имея возможности пошевелиться, он вдруг завопил:

 

— Здесь собралась вся скотская гнусь. Разве вы ровня нам? Когти как вилы, зубы как рогатины, рога как у черта. Вы сотворены именно так. Значит, милость Господня с нами. Не вам меня судить!

 

Звери загалдели, заблеяли, запищали, зарычали, захрюкали.

 

Громче всех взревел олень, выступавший свидетелем. Исполин заметно нервничал. Он помнил, что был частично съеден ещё при той жизни.

 

— Человек, говоришь? Ты такой же двуногий зверь в кожаной оболочке. Только объявил себя властителем леса лишь потому, что научился делать железные палки, которые убивают издалека.

 

Оленя перебил кабан, он сипло захрипел:

 

— Смотрите, у меня изнутри труха.

 

Кабан засеменил вокруг пня на неустойчивых ногах. Стало видно, с каким усилием эти тонкие подпорки удерживали в общем-то не толстого зверя. Объём его телу добавляла лишь длинная шерсть, что красиво пушилась и отливала голубизной. Кабана явно огорчало такое частичное преображение в новой жизни. Ему хотелось обновить не только шёрстный покров, но и внутренности. При ходьбе его, вероятно, раздражало бряканье с трудом встающих на место костей.

 

Секач зачихал, пенистая слюна спадала с морды, с клыков, но он продолжал выхаркивать свою жалобу:

 

— Я честно добывал пропитание копытами, клыками. Рылся в грязи, не жалея рыла, а меня…

 

Тут Поттер чуть не кинулся бежать, но застыл от испуга, ведь меховая муфта вздыбилась на задние лапы. Медведь явно разгневался: его верхняя губа остервенело дрожала, уши прижались к огромной голове. Он рычал — от его порывистого дыхания трепетала трава.

 

Всё кругом сразу стихло, а рёв судьи эхом прокатился по лесу.

 

— Вы теперь не охотники, а подсудимые.

 

Медведь громыхал, приближаясь на задних лапах к людям, прикованным оленьими рогами к дереву.

 

— Вы обвиняетесь в том, что без нужды убивали нас. Выставляли напоказ звериные шкуры и головы.

 

Медведь тяжело опустился на четыре лапы. Теперь его голова оказалась вровень с людскими лицами. Охотники замерли. У одного из них по штанинам потекли струйки. Тела обоих обмякли, головы поникли, подбородки упёрлись в грудь.

 

— Разве голод заставлял людей истязать нас? Загонять в ловушки?

 

Голос его постепенно терял свирепость. Медведь медленно повернулся к жителям лесных чащоб и обратился уже к ним.

 

— А мы? Никогда не издевались над теми, кого поймали и победили в честной схватке?

 

Светящиеся глаза зверей моргали в едином мерцании, как стайка светлячков. Медведь окинул взглядом собравшихся на поляне.

 

— Так кто здесь зверь-мясоед? Отныне мы будем относиться к человеку как хищнику. Таков мой вердикт.

 

Опять всё кругом погрузилось в тишину, даже пчёлы замерли на клевере. Лес темнел под нависшими тучами. Мелкая живность разбегалась кто куда.

 

Суд отложили, прервавшись на перерыв. Белка принесла медведю орехи и ягоды. Енот — секретарь суда — быстро записывал что-то когтем на древесной коре.

 

Молодые деревца с зеленой корой качало. Прутики шумели, склоняясь к воде, как животные перед водопоем. Старые дубы напряглись, словно перед боем: между их шершавыми стволами сочился тусклый свет, напоминая мягкое молочное утро на прежних полотнах художника. Но здесь — на месте суда — нигде не было видно картинно рыбных рек и ярких цветов. На кронах кустов были развешаны силки и капканы. На дне лесного ручья посверкивали мелкими камешками пустые пули — теперь совершенно безобидные.

 

Художник раскладывал на широком пне листы бумаги. Несколькими штрихами намечал будущие сцены.

 

***

 

В трактире шумно и дымно. Яичница уже не шкворчит, а Поттер так и не притронулся к еде. Уголь между пальцами становится всё короче и теплее. Вскоре подручный уголёк крошится, как трухлявая кость. Поттеру приходится выудить из заветной шкатулки графитовую палочку.

 

Работа спорится. Один за другим он откладывает листы с набросками. Машинально проводит первую линию, потом вторую. Ещё несколько штрихов — и один образ рождает следующий. Линия сама находит продолжение.

 

— Здесь лев?.. — едва слышно шепчет Поттер.

 

Он не собирается рисовать зверей из зверинца, а на бумаге сам собой выходит следующий силуэт — уже различим слон с поднятым хоботом.

 

Поттер хмурится. Похоже, его рука начинает жить отдельно, а мысль лишь догоняет её.

 

Медведь, кабан, олень, заяц, лисица — эту лесную натуру он нарисует с закрытыми глазами. Только вот в его памяти они всегда бездыханны.

 

Но обезьяны, леопард перед зеркалом-ловушкой…Откуда? Изображения появляются на бумаге так уверенно, словно сами выбирают себе место на листе.

 

***

 

Кабан с трудом взбирался по каменистому косогору. Потом трусил по извилистой тропке всё выше и выше. Его раздробленные кости сухо постукивали, как камни под копытами.

 

Кабан не оглядывался. Охотник плёлся за ним, поникший и безвольный. В провожатые пленнику судья назначил гадюк. Они ползли за человеком, извиваясь следом, порывисто шипели, видимо в нетерпении впиться в ноги.

 

Тропа становилась уже. Камни выступали из земли знакомыми кабану ступенями. Здесь он однажды уже бежал. Вот корень, за который зацепилось копыто. Вот сосна, принявшая первую пулю. Вот расщелина, откуда сорвался камень, увлекая за собой землю.

 

Кабан узнавал каждый поворот. Вот кровавая метка, где он, подстреленный, кувыркался по отвесному склону, своей тушей выбивая острые куски из выступов окаменелой стены. По этой крутизне до сих пор вьются вниз выщербленные зигзаги цвета ржавчины. Кабан не забыл, как долго издыхал у скального подножия не в силах сделать последний вдох.

 

Теперь той же дорогой шёл человек. Помнил ли он этот склон?

 

Молчали не только птицы — даже серые камни осыпамлись беззвучно.

 

Кабан остановился у самого края — медленно отступил в сторону, освобождая тропу. Человек впервые посмотрел животному прямо в глаза. Не было в человеческом взгляде ни надменности, ни ярости — только испуг.

 

Зверолов не узнал свою жертву.

 

Кабан взобрался на валун и в упор уставился на убийцу.

 

«Здесь мы расстались, — словно говорил взгляд кабана. — Теперь твоя очередь».

 

Охотник попятился, но секач уже спрыгнул на землю— его клыки, как сабли, торчали из нижней челюсти и уперлись в живот смертника. Зверь подталкивал человека ближе и ближе к пропасти.

 

Земля под крепкими охотничьими сапогами осыпалась так же легко, как тогда, под копытами кабана.

 

***

 

У оленя в глазах отражалось пламя костра. Исполин приподнял переднюю ногу и копытом медленно стал поворачивать вертел с человеческим телом. Таким же образом когда-то люди поворачивали половину обезглавленной туши оленя. Перед этим пятеро охотников орудовали топорами и ножами, разделывая добычу. Они смеялись и наперебой предлагали друг другу рецепты «верчёного мяса дичи». С каким -то нелюдским оскалом удовольствия оглядывали полутушу, им казалось, она вздрагивала от жара. Наблюдали долго ‒ пока огонь костра не поджарил оленье мясо со всех сторон.

 

Да, всё было так же. Правда, тогда сильно пахло палёной шерстью. Вся округа погрязла в дурманящем чаду. От едкого дыма слезились и глаза людей и ‒ глаза лесных животных, прячущихся в зарослях. Оленю хотелось думать, что не только от дыма прослезились люди и звери.

 

***

 

Поттера всегда впечатляли изображения еретиков, сожжённых на соломенных кострах.

 

После медвежьего суда художник пребывал в постоянных раздумьях. Сможет ли правдиво передать то, что его взгляд выхватил из леса? Сможет ли изобразить сцену, где человека прожаривают, как когда-то прожаривали оленя? Ведь церковники сочли бы это дерзновенным зрелищем.

 

Только великие художники умеют наносить на полотно то, что люди боятся произнести вслух.

 

А разве Поттер не искусен? Разве он не посмеет? Наверняка придумает, как превратить лесной суд в иконописный сюжет. Он напишет картину маслом по дереву. Пусть святой Хуберт стоит на коленях перед оленем, у которого вместо рогов светится крест. Будто сами рога прорастают в распятие.

 

Поттер хочет верить. Нет, он истово верит: отзвук судного дня переживёт его и однажды коснётся тех, кто остановится перед его художественным творением.

 

Поттер знает: художник не умирает, пока хотя бы одна пара глаз задерживается на его картине. Может быть, зрители увидят в морде зверя то, что трудно заметить в человеческом лице. Жаль, что душу мало кому удаётся изобразить, ведь человек умеет лукавить даже взглядом.

1. «Сердце чистое сотвори во мне, Боже, и дух правый обнови во мне». Псалом 50:12 (в современной нумерации — Псалом 51:12), Statenbijbel, издание 1637 года.