Скидка, вторая вещь в подарок, зеркало в примерочной. Маргарита стянула через голову старую майку, и вся дрянь: резинки, ярлычки, прищепка с номерком — со стуком осыпалась на пол кабинки, словно кот опять ёлку перевернул, как больше уже не перевернет — помер, под машину попал. Отогнала грустные мысли, налетевшие сворой. Запуталась в кофточке, забыла, где выход.

– Роз, ну ты идешь? – крикнула она через шторку.

Роза не отвечала, шуршала где-то у вешалок, зато отовсюду отвечал ТЦ — ровным, прозрачным светом, прилипающим к коже, музычкой без слов, без начала и без конца — от нее в башке тикает весь день, даже дома во сне. «Галерея»-то восьмой год стоит на этом месте, а Маргарита сюда после школы бегала, потом после универа, потом просто так, без повода — тут спокойно, тут красиво, тут ты вроде на сантиметр стройней, чем есть. Зеркало не даст соврать.

— Иди примерь давай, — велела Роза, впихивая ей охапку вешалок. — Хорош телефон тискать, это тебе не титька.

Маргарита взяла три размера сразу, хотя свой знала. С запасом, чтоб обмануть кого-то невидимого, закатившегося в уголок глаза старой линзой. В зеркале горела своя лампочка, изнутри, и от этого света Маргарита выглядела почти сасной, и от этого делалось только хуже: значит, обычно-то — нет.

Манекены торчали по залу: белые, безглазые, с гладкими, ошпаренными мордами.

– Ну ты себя не мучай, – хохотнула Роза из-за соседней шторки, – две эски опять взяла?

– Отвянь, свиноферма, – огрызнулась Маргарита

Ткань была так себе, слипшийся полиэстер, дешевка, а на этикетке циферка стояла такая, будто соткали ангелы из своей собственной паутины.

Тут всегда прохладно. За окнами — если они вообще тут были, окна, Маргарита не помнила, — то ли утро, то ли день, а может — вечер. Люди ходили быстро, с пакетами, полными шороха, и лица у всех одинаково доверчивые, как у мелких в очереди за мороженым или пулями, или как у домохозяйки за бульварными романами. Маргарита не читала романов, никогда, но не помнила почему.

Охранник у эскалатора стоял так долго и так неподвижно, что стал кадкой с пластиковой пальмой. В него кто-то затушил бычок: центр ладони — дымная стигмата. Мимо него шли, мимо, мимо, к следующей вешалке. Никто не задумывался, отчего в «Галерее» ни на одном этаже нет часов.

– Ой, — сказала вдруг Роза совсем другим голосом.

Маргарита высунулась из примерочной в одном лифчике, придерживая шторку, – и тоже увидела.

Он стоял у стойки с пальто, между манекеном в бежевом тренче и корзиной с шарфами по акции, и первую секунду обе подумали — точно манекен, новая коллекция, живая реклама, — потому что человек так не стоит, так неподвижно, с такой невозможно прямой спиной. А манекены — не смотрят. Этот — смотрел. Не на них, а вообще, в пространство, будто разглядывал что-то за стенами «Галереи», за стенами города, за стенами вообще всего, — и от этого его взгляда в никуда у Маргариты заложило уши, как в самолете.

Красивый — аж диагноз, а не комплимент. Кожа бледная, будто светится изнутри тем же ровным светом, что лампы в потолке, только живым, теплым, немного потным, но ароматным, какими бывают только дорогие специи. Волосы длинные, светлые, фотошопного оттенка, что в жизни не увидишь — ну словно светятся. И уши, когда он на секунду откинул волосы, — чуть заостренные кверху, тонкие, будто отдельно вылепили и аккуратно приставили.

— Сасный пончик, — выдохнула Роза, забыв, что на ней чужая юбка задом наперед. — Ты глянь, а? Так бы и съела.

Маргарита ничего не сказала. Внутри тонко зазвенело, как мокрым пальцем по краю бокала, — противно, но не оторваться.

Он мерил куртку. Простую, из тех, что по три штуки в ряд висят, одинаковые, без лица, — и на нем куртка вдруг обретала шик, будто ее сшили лично для него, из другого, лучшего — Мира Тканей. Ещё по пути в ТЦ был Мир Дверей и Мир Окон, но, в отличие от Мира Тканей, те казались филиалами ада.

 

Продавщица топталась рядом слишком близко, слишком долго поправляла воротник.

 

Девушки забыли спросить себя, с чего такому Ему тут быть, в «Галерее», среди китайского VIP-премиум и запаха девственной синтетики. Красота сама по себе казалась достаточным объяснением.

— Пойдем познакомимся, — зашептала Роза.

— Прямо так? — Маргарита кивнула на свой лифчик.

— Да ладно тебе.

Обе заржали, звонко, и звук ускакал наверх, под потолок, туда, где сидели и капали слюной черные корвиды камер и все так же ровно лилась очередями металлическая попса.

Пока Маргарита одевалась — пальцы почему-то не слушались, пуговицы не лезли в петли, — Роза уже вышла в зал. Подошла ближе, чем в магазине положено к чужому человеку, встала у зеркала рядом с ним, будто сама что-то мерила.

— Идет тебе, — сказала она про куртку, но не про куртку.

Он грациозно повернул голову. Как будто голова у него потяжелее, чем у людей, или как будто требовалось особое усилие вообще среагировать на звук из этого мелкого, суетного, дешево освещенного мира. Глаза светлые, почти прозрачные, с желтизной у зрачка, как у зверя из передачи про дальние страны, и когда он глянул на Розу, у нее дрожь прошла по спине — сладкая, словно в трусы налили горячего яблочного желе, а трусы спортивные и очень плотно прилегают к телу.

— Спасибо, — сказал он.

Голос обычный. Даже слишком обычный. Настолько человеческий, что от этого делалось жутче, чем если б заговорил на непонятном, — будто коту пришили человеческие губы.

Маргарита в этот момент как раз вышла, застегивая последнюю пуговицу, встала в трех шагах, глядя, как Роза липнет к незнакомцу, а он смотрит на нее этим своим взглядом в никуда, который вдруг, на секунду, собрался в фокус — и сфокусировался не на Розе, а поверх ее плеча, прямо на Маргарите.

От этого взгляда стало жарко в груди, аж под лифчиком взмокло, словно туда налили горячего сливочного пюре со шкварками, не прекращающими петь. Приятно и неправильно одновременно — так приятна бывает температура, когда начинается болезнь.

— Меня Роза зовут.

Он улыбнулся — сасно — но своего имени не сказал.

Маргарита подошла ближе, сама не заметив как, будто ноги сами понесли, мимо вешалки со скидками, мимо продавщицы с дрожащими от возбуждения губами, мимо тихого манекена с вывернутой шеей ноги, — к зеркалу, в котором отразились теперь все трое: две живые с сумками, полными нужного и ненужного барахла, и он — светящийся, ровный, немигающий, идеальный, как вареное яйцо.

Он посмотрел на них обеих разом — две одинаковые вешалки, перепутавшиеся плечиками, — и в этом взгляде было ровно столько интереса, сколько бывает у кассирши на минимальной ставке к очередному пакету на кассе. Скучающая, гладкая, отшлифованная какая-то презрительность, будто он уже все про них понял, и особенно понял хорошо то, что они сами не поняли и никогда не поймут. Куртку он не снял, просто оторвал ценник и пошел прочь.

— Э, а деньги? — тявкнула вслед продавщица, но как-то неуверенно. — Ладно, сама заплачу.

Остроухий уже растворился между вешалками верхней одежды, между манекенами, между людьми с их шуршащими пакетами — и втянулся в толпу, как капля воды в горячую сковородку.

— Стой! — заорала Роза так, что от нее шарахнулась кучка школьниц у примерочных, пороняв свои телефоны. Поднялся крик — заметив новую трещинку на экране, одна из девочек заалела лицом и начала орать одной нотой, при этом исторгая из себя в пол агрессивную струю мочи.

Маргарита уже неслась следом, забыв про сумку с барахлом, — и Роза за ней, роняя с плеча один из пакетов, который тут же подобрала какая-то бабуля и зачем-то прижала к груди, как котенка, начала гладить и плакать.

Они выбежали из «Галереи» через боковой выход для сотрудников, но никто их не остановил — охранник у этой двери был пластиковый.

На улице было душно, сахарно, машины липко сигналили, где-то рядом бабахнула отбойным молотком стройка, а он уже шел вдалеке, не оглядываясь, легко и неправдоподобно ровно, будто по улице прошлись утюгом, и толпа расступалась перед ним сама.

— Куда он, а? — задыхалась Роза. — Куда он, сука, так быстро…

— Потому что ноги… Такие длинные, такие накачанные. За ним, сис, — сказала Маргарита, снимая шпильки.

Они бежали через сквер, мимо ларька с шаурмой, из которого несло горелым жиром и луком, мимо бабки с ведром пионов у метро — розовых, мохнатых, пахнущих сладкой гнилью. Маргарита, не сбавляя шага, цапнула из ведра целую охапку, роняя мелочь мимо ладони бабки, и та завыла что-то вслед, но Маргарита уже не слышала, только чувствовала, как стебли колют ладонь и как капелька сока стекает по запястью — липкая, зеленая кровь.

— Это я так, для себя, ты не подумай, — крикнула она Розе.

 

Роза не ответила — у нее были свои дела. Навстречу, распираемый гордостью, шел мальчик лет семи, обеими руками неся перед собой картонную коробку с тортом, придерживая крышку подбородком, а сзади плелась мамаша с шариками «С днем рождения!», и громко хвалила его за аккуратность раз за разом, каждые шесть с половиной секунд. Мальчик был толстый и необычно волосатый для своего возраста, что вызвало в Розе волну липкой ненависти. Роза, не останавливаясь, вырвала коробку из детских рук так профессионально, будто всю жизнь тренировалась именно этому — отнимать торты у детей, — и та, пусть чуть смявшись под мышкой, все-таки не развалилась.

– Э, сукатварь! – завопил мальчик, и завыл, отчаянно, на одной ноте, как сирена перед бомбежкой, — а мамаша с шариками застыла с открытым ртом, не в силах понять, что вообще произошло, потому что такого просто не могло произойти по правилам этого света.

— Мне больше надо! — крикнула Роза через плечо и побежала дальше, прижимая торт к груди, словно обгорелого котенка. Сунула в него палец, лизнула. Вкусно. Сладко.

Остроухий незнакомец уходил все дальше, ни разу не обернувшись, и от этого, как ни странно, догонять его было проще — будто он сам вел их за собой, оставляя за спиной ровно такую дистанцию, чтобы они не отстали, но и не догнали. Свернул в переулок, потом еще в один, потом нырнул в арку, темную, пахнущую мочой и сырым камнем, — и Москва вокруг стала какой-то ненастоящей, открыточной: желтые фонари зажглись все разом, хотя солнце еще не село, голуби на асфальте не разлетались, когда девушки чуть не наступали на них, а просто откатывались и начинали кричать.

Дверь нашлась в самом конце непривычного двора-колодца — обычная железная дверь, серая, с облупившейся краской, из тех, что всегда ведут или в подвал с трубами и запахом кошек, или в котельную. Он остановился перед ней первый раз за всю погоню, положил ладонь на ручку, и — Маргарита могла бы поклясться на матери — усмехнулся, не оборачиваясь, одними плечами.

Дверь открылась без скрипа. За ней был свет — яркий, ровный, кожаный, тот же самый, что в «Галерее», только гуще, слаще, как сироп от кашля. Остроухий ступил за нее и сразу исчез.

— Ну чего, — сказала Роза, все еще прижимая к груди чужой торт со сплющенным сбоку кремом, — идем?

Маргарита прижала к себе полуворованные пионы, липкие от сока и уже слегка подвявшие, и шагнула через порог первой.

За дверью оказался коридор — белый, гладкий пластик, покрашенный под мрамор, покрашенный под стены. Пол пружинил под ногами, как батут, обитый ковролином. Свет не отбрасывал теней — вообще, ни одной, ни от девушек, ни от торта, ни от цветов, — и от этого казалось, что обе они, и Маргарита, и Роза, стали немного пластиковыми.

Там, где коридор загибался и терялся в потустороннем сиянии — вдалеке, мелькнул всё тот же ленивый, презрительный, но приглашающий взгляд через плечо.

Очень далеко, будто с той стороны железной двери, глухо провыла милицейская сирена. А может то просто мальчик все еще плакал по своему торту, уже почти неразличимо, тонко — комар в темноте спальни.

Коридор взвильнул в последний раз, пружинящий ковролин под ногами манерно чавкнул, раз, и сладкий свет вдруг лопнул, осыпавшись нюдовой пудрой.

Они вывалились прямиком на изнанку Москвы.

Вместо неба натянулся безупречный, матовый натяжной потолок цвета «принабухшая пепельная роза». Воздух пах свежим пластиком и озоном. Будто кто-то только что распаковал огромный новый айфон. Размером эдак с материк. Деревья вдоль аллеи стояли абсолютно симметрично, а их листья шуршали, как новенькие банкноты. Все вокруг было гладким, отполированным, лишенным пор и изъянов. Идеальная, возведенная в абсолют витрина. Простая правда.

Маргарита и Роза, потные, всклокоченные, с перекошенными лифчиками и чужими вещами в руках, смотрелись здесь как две грязные монетки на шелковой подушке ювелира. Но им было плевать. Они видели только Его.

Остроухий ждал их в конце аллеи, восседая на чем-то среднем между античным троном и дизайнерским креслом из белой кожи. Теперь на нем не было той дешевой куртки. Он сидел по пояс голый, обернутый в ткань, сотканную, казалось, из самого света софитов.

По бокам от трона, в высоких стеклянных колбах, похожих на витрины для элитного алкоголя, висели они. Другие эльфы. Сушеные, сморщенные, как дорогой крафтовый хамон, перетянутые золотыми нитями мумии. У них не было глаз, но их тонкие, пергаментные челюсти безостановочно двигались, исторгая из себя звук — нечто среднее между григорианским хоралом и зацикленной фоновой музыкой из бутика Prada.

— Грядут те, кто не просит, а берет... — шелестели мумии в стекле, и звук их голосов оседал на зубах сладким налетом. — Две девы, несущие Священный Сахар и Кровоточащий Цвет...

— Вы пришли, — сказал самец эльфа. Его голос обволакивал, тек по венам, как дорогой синт-ботуль, разглаживая изнутри морщинки сомнений. — Добро пожаловать в Хайльфэшнию. Я ждал вас многие тысячелетия. Вы — Избранные. Те самые, о которых барды поют уже долгие века, приняв обет сухой кожи…

Роза шмыгнула носом, опустила взгляд на смятую картонную коробку, из которой сочился розовый крем, и молча протянула ее Эльфу. Маргарита, как завороженная, шагнула следом и положила ему на колени охапку пионов. Липкий зеленый сок испачкал его идеальную кожу, но Эльф не поморщился.

— Это тебе, — хрипло сказала Роза. — Ты… ну. Очень сасный. Словно солнце и луна, и вот это вот всё. Еб, я Избранная. Кто бы мог подумать.

Эльф милостиво кивнул. Он принял дары, отложил их на безупречный белый пол, в который они мгновенно впитались.

— В награду, — бархатно произнес он и задрал свою тогу, — можете потрогать.

Девушки переглянулись. Ни одна не колебалась ни миллисекунды. Они протянули руки и прикоснулись к его прессу.

Это было нечеловеческое ощущение. Кубики под их пальцами не были мясом. Они ощущались как теплый, полированный мрамор, как приборная панель люксового спорткара, вибрирующая скрытой, маскулинной мощностью. В этом теле не было ни грамма лишнего, ни капли усталости, ни одной поры, из которой мог бы вырваться несогласованный пот. Маргарита гладила этот пресс, и в голове у нее было совершенно пусто, стерильно и радостно — как в тот момент, когда Бог наполняет соответствующую его форме дыру, словно участник японского телешоу.

— Но нашему идеальному миру грозит беда, — вдруг печально вздохнул Эльф, и от его вздоха мумии в колбах жалобно заскрипели. — Тьма сгущается на границах. Ужасная, бесформенная угроза.

— Кто это? — выдохнула Маргарита, не отрывая пальцев от его безупречной косой мышцы живота.

— Уроды, — с отвращением выплюнул Эльф. Само слово, казалось, испачкало его идеальные губы. — Они живут там, внизу, в Юго-Восточном Уродостане.

— Уроды? — переспросила Роза, скривившись.

— Да. Существа с асимметричными лицами. Их лица тянет к себе земля. Они плодят дешевые копии, они плачут, они потеют и воняют, они производят брак. Они хотят разрушить нашу высокую эстетику своей тошнотворной, бытовой функциональностью. Они хотят, чтобы все стало… Обычным. Одинаковым. Лишенным индивидуальности. Они ненавидят уникальность больше, чем себя.

— Фу, бля, — искренне сказала Роза, и Маргарита согласно закивала. Уродов они не любили. Уроды портили фон для селфи. Уроды стояли перед тобой в очереди и долго отсчитывали мелочь.

— Вы должны остановить их, — Эльф поднялся. — Вы, Избранные, не обремененные сочувствием к неликвиду. Вы очистите этот мир от дефектных партий.

Он щелкнул длинными, тонкими пальцами. Воздух рядом с ним пошел рябью, и из пустоты выпали два предмета.

Это были ружья. Помповые дробовики, отлитые из матового розового золота, с прикладами из белой перфорированной кожи, прошитой узнаваемыми монограммами. Они сияли — пропуск в закрытый клуб, где нет места боли, бедности и старости.

— Идите в Уродостан, — мягко скомандовал Эльф, вкладывая тяжелое, гладкое золото в их руки. Металл лег в ладони идеально, как влитой. — Истребите все. Никакой жалости к масс-маркету. Никакой пощады к тем, у кого нет вкуса. Сасность и сладость — ваш девиз.

 

Роза опустил глаза и заметила буквы “СС” на прикладе — и правда, сасность и сладость. Душа её наполнилась густым сиропом.

— Мы их на ноль умножим, — пообещала Роза, передергивая затвор. Раздался звук, похожий на звон дорогого кассового аппарата.

Маргарита поправила лямку лифчика, погладила розовое золото ствола и посмотрела в сторону, куда изящным жестом указывал Эльф. Там, за горизонтом идеального натяжного неба, клубился серый, унылый туман — как дешевый синтепон, вылезший из порванной куртки.

Они шагнули вперед, плечом к плечу.

***

Асфальт в глухом дворе-колодце был влажным и холодным.

Маргарита лежала на спине, раскинув руки. Ее грудная клетка вздымалась рваными, неглубокими толчками, из угла губ, по подбородку, на воротник стекала густая, мелкопузырчатая желтоватая пена. Глаза закатились так глубоко, что виднелись лишь влажные, испещренные красными капиллярами белки. В трех метрах от нее, скорчившись в позе эмбриона, мелко и ритмично дергалась Роза. Ее челюсти были намертво стиснуты, издавая глухой скрежет эмали об эмаль. Из её рта иногда вырывались сдавленные в лепешку фразы:

— Получай, уродец! Тра-та-та-та! Тра-та-та!

Шаги прозвучали сухо. Трое подошли к лежащим одновременно, с разных сторон, образовав идеальный треугольник.

Старуха-цветочница с пустым пластиковым ведром опустилась на колени возле Маргариты. Из глубокого кармана юбки она извлекла плотный прозрачный пакет с зип-застежкой и металлический пинцет с загнутыми концами. Ни секунды не глядя на бьющееся в конвульсиях лицо девушки, она перехватила ее запястье. Зеленый сок пионов въелся в эпидермис. Старуха смочила квадратный марлевый тампон прозрачной жидкостью из плоской колбы и принялась методично, круговыми движениями оттирать липкую субстанцию от кожи. Пинцетом она извлекла из-под ногтевых пластин Маргариты микроскопические волокна стеблей, поместив их в пакет. Затем она собрала с асфальта увядшие цветы, стряхивая пыль, и уложила их в ведро, стебель к стеблю.

Мальчик подошел к Розе. Он поставил картонную подложку от торта на землю. Из-за пояса шорт он достал плоский металлический шпатель. Присев на корточки, он зафиксировал дергающуюся голову Розы коленом. Шпателем он аккуратно, под углом в сорок пять градусов, снял слой розового крема с ее щеки и шеи. Собранный материал он сбросил в герметичный пластиковый контейнер. Каждую каплю крема, упавшую на одежду Розы, он обработал спреем-коагулянтом, после чего собрал свернувшиеся розовые комки ватной палочкой.

Остроухий стоял ровно между ними. В его руках был портативный вакуумный аспиратор. Он прошел по траектории падения обеих девушек, собирая с асфальта невидимые глазу крошки, чешуйки кожи и капли пота. Закончив, он подошел к Маргарите, двумя пальцами раздвинул ее веки, посветил узким лучом диодного фонарика в зрачок и сделал пометку в блокноте. То же самое он проделал с Розой.

Они закончили одновременно. Асфальт вокруг бьющихся в бреду тел был абсолютно стерилен.

Старуха поднялась. Она завела руки за голову, нащупав под редкими седыми волосами у основания черепа плотный шов. Ее пальцы с силой потянули в стороны и вверх. Кожа на шее неестественно натянулась, пошла складками, как плотная резина, а затем с влажным, чмокающим звуком лопнула по периметру. Старуха стянула с себя лицо, шею и грудь единым куском силиконовой плоти.

Мальчик вогнал большие пальцы себе под подбородок, поддев челюстную кость, и с треском разорвал оболочку по линии позвоночника, стягивая ее через голову, словно тесный свитер.

Остроухий подцепил ногтем край своей идеальной светящейся кожи у ключицы и сорвал ее одним резким, поставленным движением. На асфальт шлепнулись три пустые, вывернутые наизнанку человеческие оболочки.

Существа, стоявшие теперь над девушками, издали синхронно тонкий протяжный звук. У того, кто был старухой, дыхательные щели располагались вертикально вдоль ключицы, а влажное, немигающее глазное яблоко пульсировало там, где у человека находится левая скула. Лицо бывшего мальчика представляло собой месиво из хрящей, закрученных по спирали; рот, лишенный губ, открывался на месте уха, обнажая ряды игольчатых зубов. У высокого существа черты лица были перемешаны, словно в кубике Рубика: нос рос из подбородка, упираясь в две глубокие, сочащиеся слизью впадины на лбу.

Они шагнули друг к другу.

Маленький вытянул вперед левую ногу. Высокий присел и обхватил его ступню обеими руками, с силой раздвигая пальцы ног в стороны, пока суставы не издали глухой щелчок. Одновременно с этим существо-старуха прижалось грудной клеткой к спине высокого. Оно обхватило его шею своими длинными, многосуставчатыми конечностями и начало интенсивно тереться своим единственным глазом о его затылочный хрящ. Высокий запрокинул голову назад, открыв слюнявые впадины на лбу, в которые маленький погрузил свои трехпалые руки по самые локти.

Они замерли в этом узле, ритмично покачиваясь. Их дыхание синхронизировалось — влажные, хлюпающие вдохи и свистящие выдохи слились в единый звук. Хрящи терлись о хрящи с непрерывным, тошнотворным скрипом, похожим на звук пенопласта, которым водят по стеклу. Маленький начал медленно, с нарастающим давлением, скрести зубами по оголенной кости на бедре высокого. По их искривленным, переплетенным телам прокатывалась мелкая дрожь, сопровождаемая выделением густого^, пахнущего аммиаком и сливовым вареньем, секрета. Они продолжали этот процесс в загробной тишине двора, сцепленные в пульсирующий ком плоти.

***

 

Палата пахла хлоркой, переваренной овсянкой и казенным бельем.

Маргарита открыла глаза. Белый, потрескавшийся потолок. Обычная побелка с желтым пятном от старой протечки в углу. На соседней койке, отвернувшись к стене, тихо посапывала Роза — у нее изо рта тянулась тонкая ниточка слюны, впитываясь в жесткую наволочку.

У окна, скрестив ноги в безразмерных больничных штанах, сидела третья — острые ключицы, бледная кожа, скучающий взгляд. «Гуччи» на койке. Женский роман среди женских вещиц на тумбочке. Маргарита скривилась — в смешанных чувствах.

— Очнулись, — констатировала она, не отрываясь от созерцания серого неба за окном. — Я Лилия. Вы вчера знатно исполнили. Вся реанимация на ушах стояла.

Дверь открылась без стука. В палату вошел мужчина лет пятидесяти, в безупречно отглаженном халате. На его бейдже значилось: «Врач-нарколог, зав. отделением, Роман Анатольевич Лапать». Он пах дорогим парфюмом. Хвоя в море. В руках у него была опухшая папка с историями болезни.

Он встал у изножья кровати Маргариты и тяжело, с профессиональным разочарованием вздохнул.

— Ну что, красавицы. Полетаем или уже приземлились?

Маргарита попыталась сесть, но голова взорвалась тупой болью. Перед глазами на секунду мелькнул ровный свет «Галереи», но тут же растворился в серости палаты.

— Что... что случилось? — прохрипела Роза, просыпаясь и пытаясь натянуть одеяло на подбородок.

— Случилась острая интоксикация синтетическими психостимуляторами, — сухо отчеканил доктор, перелистывая страницы. — Дизайнерские наркотики. Дешевая дрянь. Вы, девушки, видимо, решили, что скидки в торговом центре — недостаточный повод для радости, и добавили «синтетики».

Он посмотрел на них поверх очков. Взгляд был тяжелым, липким, придавливающим к матрасу, как дядя Рома на двенадцатый день рождения. Тёзка.

— Токсикология пришла час назад. В крови — коктейль из xxxxxxxxxxxx и еще какой-то неопознанной химии. Скорую вызвали жильцы дома. Вы валялись в подворотне, в собственных рвотных массах, бились в конвульсиях и орали что-то про эльфов и золотые ружья. Бригаде скорой помощи пришлось применять силу, потому что одна из вас, — он выразительно посмотрел на Розу, — пыталась откусить фельдшеру палец, крича, что он «урод». А он, между прочим, трижды заслуженный фельдшер РФ.

Маргарита сглотнула. Пазл в голове начал складываться. Липкий, унизительный, но абсолютно логичный пазл. Не было никакого идеального мира. Не было светящегося эльфа. Был дешевый наркотик, купленный где-то за гаражами Москва-Сити. Были судороги в грязной подворотне. Вспышки света — это мигалки скорой. Люди в масках — это врачи.

— Вы же девушки, — голос нарколога стал мягче, но от этой мягкости затошнило еще сильнее. — Будущие матери. Красивые, молодые. И что вы с собой делаете? Употреблять такую грязь... Зачем? Чтобы убежать от реальности? Реальность, милые мои, такова: вы устроили дебош, отобрали у ребенка торт в состоянии аффекта, извалялись в грязи и чуть не умерли от остановки сердца. Кому от этого лучше? Америке. Америке лучше, и больше — никому. Все больше шоколадных женщин приезжает из республик, а наши не то, что рожать не хотят, так и вообще, потом на площадку у дома выйдешь — все девочки коричневые, как говно. Посмотреть не на кого. Ещё и завернутые все…

Доктор продолжал бубнеть, размахивая папкой. Текст истории болезни был непреклонен.

Галлюцинации сняты галоперидолом. Добро пожаловать в реальный мир.

Доктор закрыл папку и поправил очки. — Сегодня прокапаем вас, а завтра поговорим о постановке на учет. И я очень надеюсь, что этот стыд станет для вас уроком. Вы должны...

Он не договорил.

Сладость момента достигла своего абсолютного, сахарного пика. И в эту самую секунду Маргарита, не меняя выражения лица, плавно спустила босые ноги на линолеум.

Она не сказала ни слова. Роза, чьи глаза вдруг стали стеклянными и пустыми, как у манекена, вскочила с кровати с грацией хищника. Лилия спрыгнула с подоконника.

Врач успел только открыть рот, когда Лилия схватила его за галстук, дернув вниз. Роза с размаху, профессиональным, коротким ударом впечатала колено ему в лицо — хрустнул нос, брызнула вполне реальная, не метафорическая кровь, и один глаз выскочил из своей орбиты. Маргарита перехватила доктора за ремень и ворот халата.

Они действовали в абсолютной тишине, с пугающей, нечеловеческой синхронностью. Как детали единого механизма.

Доктор хрипел, пуская кровавые пузыри, пытаясь вырваться, но три хрупкие девушки подняли грузное мужское тело с легкостью, не поддающейся законам физики. Они подтащили его к открытому окну.

— Для неликвида скидок нет, — ровным, чужим голосом произнесла Маргарита.

Они вышвырнули его наружу. Третий этаж. Глухой, влажный удар об асфальт прозвучал как выстрел.

Девушки не стали смотреть вниз.

Коридоры больницы раскраснелись воем сирен, но им было плевать. Они бежали по лестницам — босые, в одних тонких, просвечивающих больничных сорочках, похожих на мятое нижнее белье. Их лица были гладкими, чистыми и прекрасными, лишенными угрей и черных точек.

Они выбили стеклянные двери приемного покоя и вырвались на улицу.

Город был серым. Он жил своей унылой жизнью: спешили на работу сутулые люди, чадили старые автобусы, моросил мелкий, грязный дождь.

Но что-то изменилось.

Из дверей соседней гинекологической клиники, выбивая окна, с воем выскочила толпа полуголых девчонок. Из здания кардиоцентра на перекрестке — еще десятки. Из стоматологий, из психоневрологических диспансеров, из частных клиник пластической хирургии на улицы выливалась живая, идеальная, яростная волна.

Сотни, тысячи молодых, красивых, безупречных девушек в белом исподнем. У них не было в руках золотых дробовиков — им не нужно было оружие.

Где-то впереди Роза запрыгнула на капот остановившейся в пробке кредитной "Киа", сминая металл босыми ногами, и одним ударом кулака пробила лобовое стекло, вцепившись в волосы кричащему водителю. Лилия голыми руками вырвала дверь у продуктового киоска. Маргарита шла по разделительной полосе, и ее смех — звонкий, высокий, похожий на звон разбивающихся бокалов — летел над городом, заставляя птиц взрываться в воздухе и орошать пластиковые газоны свежей, сладкой кровью.

Было хорошо.

Было cаcно.

Где-то в далекой башне безумно красивый мужчина с заостренными ушами и идеальной кожей взял пачку банкнот, плотно скрутил её в небольшой цилиндр, засунул в полиэтиленовый пакет и со сладким предвкушением начал расстегивать штаны, смущенно подрагивая кончиками губ.

 

( )*( )

послесловие автораМы, автор, благодарим вас за чтение нашего текста. Только одно из названий этого рассказа является правильным и предполагает разгадку его истинного смысла. Другое — отравляет разум читателя гнусной ложью. Остальные — предлагают лишь часть правды. Что бы вы выбрали? Что бы вы выбрали?