— Да, помню я, помню, сказал же — успею.

Виктор отвечал на звонок пятый раз за последние пятнадцать минут. Он планировал остаться у родителей дольше, но обстоятельства вынуждали его уехать уже сегодня.

Мать суетливо набивала багажник его «Мазды» соленьями и ещё Бог весть чем, безусловно, очень нужным, по её мнению. Попытки откреститься были безуспешны. Он, тяжко вздохнув, с трудом закрыл багажник, лелея надежду, что не пропадёт это добро в дороге. Ехать-то не домой, а в Москву на встречу с инвесторами. Кирилл неизвестно откуда их выцепил и теперь захлёбывался от восторга и волнения.

— Ну что, ты выехал? Контракт на год. Это почти миллион баксов, понимаешь? Твоих баксов!

— И твоих… — терпение Виктора уже заканчивалось.

— Речь не обо мне, а о тебе! Ты ведь теперь у нас звезда. Ребята толк в этом знают, не то что наши. Так ты выехал?

— Выехал, выехал. Не звони, я в дороге.

Наконец, в сотый раз обнявшись с матерью и отцом, Виктор тронулся в путь. Увидел удаляющийся дом в зеркале заднего вида. Эх, мало погостил. Хотел развеять тоску музыкой из своей коллекции, но случайно нажал не ту кнопку и включил радио.

«Встань, страх преодолей, встань в полный рост!» — тяжёлые ноты рока ворвались в салон красавицы «Мазды». О да, нужно вырваться из объятий меланхолии! Да! Педаль газа в пол, да. Да, детка! Машина летела по пустой трассе. Сердце начало бешено колотиться, а мозг прокручивать слова Кирилла: «Ты звезда! Красавчик! Миллионные гонорары в месяц! Ты король этого мира!» Какая-то непробиваемая злая холодность охватывала его. В таком состоянии он готов был смести всё на своём пути. Он был всем! Злость и холодность сменились безумным ликованием. Он был в тот момент хозяином мира, хозяином положения, хозяином трассы. Как вдруг…

Он не сразу понял, что произошло. Мозг, как видеозапись, ещё несколько раз прокручивал эти мгновения. Коварный поворот. Как он мог забыть? Глупо-то как! Схватив обочину, «Мазда» взлетела, перевернулась в воздухе и пронеслась прямо над «Газелью», припаркованной у трассы. Замедленная съёмка… Снова ускорение, машина пролетает между двумя группами рабочих, раскручивающих трос. Как издевательство донеслись слова песни: «И достань рукой до звёзд! До звёзд...» Твою ж…! Столб, удар, темнота…

Ммм… да… И что теперь? Ну конечно, тот самый свет. Ближе, ближе, и вот он уже вокруг, такой яркий, что пришлось зажмуриться. А дальше? Кажется, вокруг ничего не происходит.

Может, открыть глаза?

Ї Да, да! Самое время, молодой человек.

Голос рядом вызвал недоумение. Виктор открыл глаза и огляделся. Увидеть такое он ожидал меньше всего. Комната с мониторами во всю стену, обустроенная лучше, чем штаб-квартира ЦРУ в голливудских блокбастерах. В комнате около десятка человек. Кто они? Как я сюда попал? Страх заставлял искать выход, должна быть дверь... Но выхода не было.

— Успокойтесь, успокойтесь, молодой человек, абсолютно нет никаких причин для паники! — лёгкая картавость голоса и интонация говорящего показались ему знакомыми.

Сияющая улыбка этого маленького лысоватого человека радушно приветствовала гостя. Другой человек с грустными глазами и островатой редкой бородкой, так же довольно знакомой, подошёл к нему со стаканом в руке и указал на стул.

— Присядьте и попейте воды, Ї мягкий, тихий голос был пропитан искренним сочувствием.

Резко захотелось пить. Виктор осушил стакан залпом. Вкус воды не пропал сразу. Холодная, чистая, освежающая, как в детстве из родника, она некоторое время ощущалась во рту. Он постоял несколько секунд в раздумье и сел на предложенный стул.

— Ну-с, давайте знакомиться! Вы, как я понимаю, Виктор Владимирович? Ї энергия первого выдавала в нём лидера.

Виктор кивнул. Его имя в сочетании с отчеством непривычно резало слух.

— Владимир Ильич, — протянул руку собеседник.

— Фёдор Михайлович, очень приятно…

— Ко мне можно обращаться просто Джек.

Лица явившихся ему людей были знакомы до боли, но Виктор никак не мог вспомнить, где видел их раньше. А вот этого полноватого добрячка он точно не встречал.

— Вы нас знаете, хотя лично мы с вами не встречались. Гм... обидно, что лица не помните, — выдержав паузу, продолжил незнакомец. — Денис Иванович Фонвизин, да-с. Но пьесу-то мою вы точно знаете! И персонажей, уверен, ни с кем не перепутаете! Ведь помните же?

«Митрофанушка, мамаша его… Учителя, и челядь там какая-то…» — попытался вспомнить Виктор. В школе ещё читал...

— А Стародум? А Милон и его друзья? Прекрасные молодые люди, прошу заметить. А беседы их? Тоже не помните? — Фонвизин заметно опечалился. — Гм... Да-с…

«Стародум… Да, вспомнилось. А о чем говорили? Стоп! Они что, мысли мои читают?» — пронеслось в голове.

— Есть такой грешок, издержки профессии, — похлопал его по плечу Владимир Ильич.

— А кто вы… по профессии? — медленно и осторожно произнёс Виктор.

— Как вам сказать, чтобы было понятнее. Вот уже сто лет как исполняющий обязанности ангела, — Владимир Ильич почесал лысину. — Сказал бы кто это мне при жизни, поднял бы его на смех! Да, раньше мы выглядели немного иначе. Вот так, пожалуй, будет вам привычнее…

Футболка-поло Владимира Ильича и светлые лёгкие хлопчатобумажные брюки сменились на костюм-тройку, на голове оказалась кепка, а в голосе отчётливее зазвучали картавые нотки.

Остальные также преобразились. Ф. М. Достоевский, Д. И. Фонвизин, А. С. Грибоедов, Н. В. Гоголь, Л. Н. Толстой… А этот в старинной одежде? Неужели?..

— Дуранте ди Алигьеро дельи Алигьери. Но Данте Алигьери на слух привычней, думаю, для вас. Я старший из присутствующих здесь. Задать мне можете любой вопрос. И не спешите. Время здесь не властно.

Выслушав такие речи, Виктор не мог удержаться от лёгкого поклона в знак уважения.

— А Джек? Вы?

— Известен как Лондон, дружище! Разве вы не хотели меня видеть?

— Хотел, действительно хотел! — от увиденного закружилась голова. Вновь понадобился стул.

— Не понят! И, поверьте, это больно! — в голосе Александра Сергеевича Грибоедова звучала беспредельная тоска. — Ммм… — он застонал, будто от приступа, и схватился за голову.

В этот момент Виктор понял, как «видят» его остальные. В памяти всплыл ролик, в котором Чацкого осчастливили работой, женили на ветреной девице и ввели в круг ненавистного ему общества. Боль Грибоедова ощущалась как своя собственная.

— Меня самого от этого коробит, представляю, каково вам! — произнёс он, но как можно извиниться за всё человечество — не представлял.

— Да… Каждый раз, как кто-то начинает читать наши книги, говорить о нас, мы слышим всё. И хорошее, и плохое. — Фёдор Михайлович пригладил бороду. — Начать писать — значит взять на себя большую ответственность. Особенно если твоя книга призвана изменить человечество.

— Это жестоко и несправедливо! Вы великие мыслители! А вас мучают за людское невежество. Это ад?

— Технически нет. Но каждый из нас может устроить его для себя лично, если захочет, — усмехнулся Джек Лондон. — Я объясню тебе…

— Верно, батенька, у вас это получится лучше, чем у любого из нас, — согласился Владимир Ильич, и, встав напротив Виктора, продолжил: — Мы с вами, любезный Виктор Владимирович, находимся на скрытой от людских глаз стороне Луны. Не в том и не в этом, а между мирами. Отдел душ с неоконченным делом. Нас здесь гораздо больше, чем вы изволите лицезреть, и со многими из них вам ещё предстоит познакомиться.

— Держу пари, такого ты не ожидал, приятель! — удивлённое лицо Виктора привело Джека в восторг.

— А ад он такой, как описали вы, уважаемый Алигьери? — спросил Виктор в надежде хоть как-то связать своё представление о мире с полученной информацией.

— Конечно нет. И сам ты верно знаешь это. Мой ад — не более чем жизнь людей, описанные в точности мученья, последствия их действия прямое. И прекратить ад в воле их самих, коль включат мозг и помощи попросят.

— Не думаю, что понял вас…

— Так как и многие. Семьсот уж с лишним лет… Поговорим мы позже. Время терпит. И рассказать я постараюсь вам о смыслах, вложенных в терцинах.

— Я догадался, кажется. Не поняты при жизни были и здесь вы ждёте часа прозрения людей. Я прав, учитель? — Виктор осознал, что, как Данте, заговорил стихами, и осёкся. — Но почему я здесь, с вами? Неужели из-за тайного желания поговорить с великими?

— А не написали ли вы часом книгу? — хитро подмигнул Николай Васильевич.

— Сейчас разве ленивый не пишет… — вздохнул Виктор. — Да, написал, но её не оценили в научных кругах. Я единственный, кто ей пользуется. Для остальных она — сувенир…

— И уникальнейший сувенир, уверяю вас! — вновь оживился Владимир Ильич. — Эволюция воздания? Верно? Не она раскрывает механизм затруднённого восприятия массами трудов великих мыслителей? Хотел бы я иметь такой у себя в кабинете! Духовное развитие. Увы, я это упустил… Да, я вынужден признать свою ошибку!

— И прекрасно! — Лев Николаевич подтвердил свою фразу воодушевлённым жестом. — Но корить себя не стоит. Каждому этапу свой черёд. Вам удалось образовать народ. Но знания не заменят духовность. И над этим нам ещё предстоит поработать.

— Выходит, у моей книги есть шанс?

— Как и у любой другой. Слог спутанный, мысль изложена невнятно и неубедительно. Но может, кто догадается и перепишет… — усмехнулся в усы Гоголь.

Виктор с тихим стоном обречённо закрыл глаз.

— Ну не раскисайте, не раскисайте, приятель… Не всякая задумка становится достойной книгой… — Николай Васильевич поправил накинутый на плечи сюртук. — Мой второй том помните?

— Нашли чем успокоить, — вмешался Лев Николаевич. — И экая, право, глупость сжигать собственные труды. Хотя то может и проще, проще, чем смотреть, как это делают родные тебе люди. Жена и дочь, например…

Все замолчали. Видно, у каждого защемило в душе…

— Выше нос, ребята! Зато сами не горим, — пошутил Джек.

Мониторы на стенах стали ярче. На карте мира горели точки. В основном серые. Чёрные подсознательно вызывали отвращение. Все они порой вспыхивали разными цветами радуги. Некоторые гасли.

— Простите, а это что? — Виктор почти забыл то в какой комнате он находился. Обстановка никак не соответствовала писательскому духу и возвышенным речам.

— Это наша работа. На мониторах — души. Интересны вот эти, — Лев Николаевич указал на светлые, с желтоватым оттенком. — За ними нам и поручено присматривать. Думающие люди, надежда человечества. Наша миссия будет выполнена, когда таких будет не меньше семидесяти процентов.

Счётчик монитора медленно колебался в пределах от пяти до девяти.

— Мы часто находимся рядом с ними. Подсказываем, направляем, оберегаем…

— А за мной тоже наблюдали? — в воздухе повисла тишина. — Могли предотвратить?

— И да, и нет, — тишину нарушил Данте. — Но обвинять никого не спешите. Вспомните, что вы чувствовали перед аварией?

Его речь стала проще и понятнее. Выходит и он мог подстроиться под собеседника.

Перед глазами снова пронеслись картины тех жутких минут. Он старался понять, что чувствовал в тот момент. Облака странного чёрного дыма вокруг машины. Он видит себя. Но как будто не он, не его чувства…

— Эйфория, вызванная… — от осознания его как будто ударило током. — Гордыней?

— Вот именно. Гордыней. Мы видели вашу борьбу с этим чувством весь предыдущий год. Мои поздравления! Вы близки были к пониманию её сути. — Данте улыбнулся так, как будто только что объяснил суть гордыни своему ученику.

— Но есть труды, где истинное лицо гордости раскрыто намного глубже. — Лев Николаевич протянул руку к стене, которая вдруг стала фрагментом книжной полки. — Лествица преподобного Иоанна. Точнее ещё никто не описывал. Почитаете на досуге. Времени у вас теперь будет предостаточно.

— Видите ли, мой друг, — Фонвизин присел рядом, — когда человек пребывает в таком состоянии, к нему и настоящим-то ангелам не подойти. Такое он создаёт вокруг себя негативное энергетическое поле. А мы всего лишь людские души с частичным ангельским сознанием. Людей невинных, что могли пострадать по вашей оплошности, с Божией помощью нам удалось защитить. Вы никого не убили, нет на вас этого греха.

Странное чувство. Он умер, но чувствует облегчение. Его необдуманные действия могли повлечь смерть стольких людей! В ужасе он обхватил голову руками.

— Ну ничего, ничего, батенька, могло быть и хуже, — утешительно произнёс Владимир Ильич.

— А я сгораю от нетерпения задать вам один вопрос! — выступил вперёд Джек Лондон. — Скажите, вы действительно считаете, что две диаметрально противоположные теории — индивидуализм и социализм, можно объединить и внедрить в условиях современного общества?

— Да, я в этом практически уверен! — Виктор чрезвычайно обрадовался возможности обсудить свою теорию с тем, кто действительно в подобной теме разбирается.

От переживаний, сожалений не осталось и следа.

— Я также присоединюсь к обсуждению, если не возражаете. — глаза Ильича заблестели: — Препарируем вашу книжечку, разберём её по косточкам. Не закрались ли в рассуждения ошибки? И самое главное, найдём идеям практическое применение!

Все трое уселись за стол.

— Пожалуй, вернусь-ка я к своим подопечным. Моё почтение. — Фёдор Михайлович откланялся и исчез.

Следом удалились и прочие, кто не принял участие в дальнейшей беседе. Остался лишь Данте. В небрежной позе в кресле он безучастно прикрыл глаза, внимательно отслеживая суть разговора. Виктор этого уже не замечал. Трое заговорщиков составляли план глобальных перемен в человеческом сознании.