Сквозь густую острую траву мы переглядываемся с Бетайн — её синие беспокойные глаза блестят, как капли росы. Похоже, ей совсем не страшно идти по следу бойцов, не вернувшихся с прошлой разведки, хотя ни одного намёка на их присутствие мы до сих пор не нашли. А ведь этот край пустоши был до сих пор безопасен! Тишина стоит такая, как бывает разве что под водами Тетры — не дай Луг попасть туда раньше времени, — не пискнет ни птичка, ни комарик.

 

Грузный Лугайд рядом, кажется, ухитрился уснуть — таков опытный воин: готов дрыхнуть при каждом удобном случае.

 

Бетайн бесшумно поднимается и легко карабкается вверх по гигантскому старому тису. И откуда такая ловкость, если мы застыли в отсыревшей одежде — так долго мы тут сидим. Котёл на костре успел бы вскипеть раз десять.

 

Я не успеваю моргнуть, а гибкая девушка, цепляясь за выступы на голом стволе, уже добралась до густых зарослей, и теперь ловко перескакивает с ветки на ветку, подобно белке, будто все четыре конечности стали одинаково цепкими и пружинистыми.

 

— Слушай, Пахарь, — надеваем повязки и сматываемся, разговоры нахрен потом! — кричит она, спрыгивая с дерева, приземляясь, как кошка, на четвереньки, хватает меня за руку и буквально тащит за собой, заставляя держать темп.

 

Лугайд бурчит про раскомандовавшихся, которые без году неделя, а уже панику из-за любого сучка поднимают, и не торопится за нами. Через пару минут его дикий крик прорывает нездоровую для этого края тишину, и, на секунду обернувшись, я вижу искажённое ужасом, посиневшее лицо Лугайда. В следующий миг он валится на землю мешком, будто из его тела вытянули кости.

 

— Муть тебя возьми, мать-перемать, блин, я же сказала ему, блин, — кричит Бетайн на ходу, а я уже не в состоянии издать даже стон, только боюсь выплюнуть лёгкие, и нет сил даже думать о том, что случилось с Лугайдом. Нам нужно добежать к нашим щитам — укрытию от смертоносного дыма смогайнов.

 

Мы несёмся по высокой траве, и я вдруг замечаю, как внизу мелькают зыбкие змеевидные тени. Я не успеваю испугаться, как Бетайн падает прямо мне под ноги, и одна из теней начинает стремительно обвиваться вокруг поджарого тела, норовя ужалить в горло.

 

В ужасе за Бетайн я инстинктивно бью клинком по страшному дымному хвосту, забыв — вечно я, землепашец, всё делаю не так! — что этих тварей можно отпугнуть только заговорённой солью вперемешку с живицей. Но змея отступает, дёргается, как перерубленный червяк, и рассеивается улетающей сажей со сгоревшего полена.

 

— Пахарь, — шепчет абсолютно белая девчонка, — вот муть, я думала, ты только ложкой владеть умеешь. Как у тебя вышло — ведь ни ножи, ни мечи их не берут? Ты же уничтожил дым!

 

Теперь я волоку Бетайн к нашим щитам, но радость и сила так и пульсируют в крови — я вдруг хватаю её на руки, и мог бы так нести хоть десяток миль.

 

Бетайн, как и другие немногочисленные женщины в отряде, вообще-то занимается лекарским, гончарным и прочим обозным делом, но она так быстра, ловка, бесшумна и не промах в бою, что наш сотник Мадок часто отправляет её со мной в разведку и ставит в караул.

 

А ещё Бетайн единственная, кто носит короткие волосы: все ведь знают — в волосах сила и стричься нельзя. Но пару месяцев назад она ухитрилась заснуть у костра, подсушивая кудри после дождя, и случайная искра подпалила тёмно-рыжие пряди. Знахарка Бригед велела всё тогда срезать, мол, банши утянут на тот свет за подпалённое, и, вооружившись ножницами, сотворила ей такую копну, что Бетайн стала похожа на взъерошенного воробья. С тех пор девчонка переживает из-за уродства, а мне всё время хочется обхватить ладонями её стриженую голову на тонкой шее и укрыть от всех бед.

 

Теперь она так устала, что даже поникла торчащая в разные стороны причёска цвета лисьей шерсти в конце зимы, и, лёжа у вечернего костра, Бетайн не тянет руки за элем.

 

— Знаешь, Эоган, — говорит мне Мадок, и даже его проплешина выражает сомнение, а густая борода цвета дуба покачивается, — может, ты всё-таки присыпал заговорённой солью и живицей чёртов смогайнов дым, и он просто отполз?

 

Бетайн приоткрывает один глаз: — Уж я видела! Пахарь рубанул его клинком!

 

— Наш Лугайд был славным воином, но и его острый нож не брал эту нечисть… выпьем за его память, он теперь в Доме Донна! — Мадок снова наполняет элем наши кружки. — И всё-таки Эоган…

 

— Да, — отвечаю я, — да, я сейчас вспомнил: у меня в руке была зажата горсть заговорённой смеси, наверное, я успел бросить, а потом сразу схватился за клинок.

 

Я усиленно начинаю ворошить деревяшки в костре — неловко за ложь, но я и так вечно косячу, однако забыть про смесь — уже не косяк, а полная лажа. Я улавливаю едва слышный вздох облегчения Мадока, но взгляд девушки искрит в отблесках костра, хоть она и помалкивает.

 

— Знаете, ребятки, — говорит Мадок, — вы славно поработали сегодня, но болотная муть подери, если я понимаю, что теперь нам делать? Выходит, смогайны отныне могут порождать дым прямо на пустоши Мири?

 

— Угу, — Бетайн приподнимается на локтях. — Я поняла это, когда взобралась так высоко, что открылась дорога на Гленморран. Я увидела остов мёртвого дерева — старого тиса-исполина, посаженного на страже гленморранской дороги ещё предками. Смогайны сожгли его и сделали Клеймо — теперь они рождают дым прямо на пустоши! Оттуда ушло всё живое — ни комарика, ни паучка, и пахнет палёной шерстью, так тошно. Мы думали, что Мертвящий Камень, порождающий дым, ещё далеко — у Мраморных скал, но новый очаг уже рядом — как гриб из занесённой издалека споры! Наступление на Гленморран — дело времени.

 

— И выбивают нас по одному, — восклицает Кормак, друг и напарник погибшего Лугайда. — За семь дней минус четыре! Они сожгут Гленморран, а потом и Кнокдуб!

 

— Эоган, — Бетайн впервые зовёт меня по имени, не называя ни Пахарем, ни Землепашцем, глядя с мольбою. — Эоган, — шепчет она, чтобы никто посторонний не слышал, — что ты сделал со своим клинком, признавайся! Ведь если он разрубил дым, то он и Мертвящий Камень уничтожит. В Гленморране мой старый отец, и сестра Этайн, и жених Домол, и старая лошадь Руби, понимаешь, я за ней ухаживаю с детства…

 

Бетайн прячет своё лицо в складках моего плаща, и я чувствую, как вздрагивают плечи девушки. Я не смею шевельнуться, чтобы дольше ощущать её прикосновение, а вслух прошу об одном — называть меня и дальше Пахарем.

 

— Не люблю своё имя, — объясняю я ей.

 

А сам думаю, что если придётся умереть под чужим именем, то как же я попаду в Дом Донна? Значит, нельзя умирать, но и Кнокдубу нельзя умирать! И Гленморрану тоже, и даже старой лошади Руби надо околеть мирно, а не из-за чёрного смогайновского дыма.

 

Я считаю шишки на разлапистой ветке тиса, лишь бы не глядеть, как Бетайн воркует с женихом Домолом и сестрой Этайн, принимая корзину с деревенскими припасами, а глупый дылда Домол улыбается во весь свой широкий деревенский рот. Он четвёртый сын в семье, не видать ему воинского поприща — по нашим законам на войну идут сыновья через одного, начиная со старшего, или самая старшая дочь, если в семье нет сынов, — Бетайн именно такой случай. И Домол, как пёс, ждёт, что её служба скоро кончится, муть бы его взяла. Я насчитал уже пять десятков шишек, а они всё хихикают, и Бетайн небось забыла, что через пару часов ей идти со мной в караул.

 

— Дорога к нам теперь опасна, — наконец слышу я нормальный голос Бетайн, а не это фальшивое сюсюканье с хихиканием. Она идёт их провожать, и я совсем не нуждаюсь в знаке от Мадока, чтобы последовать за ними.

 

Бетайн ищет мой взгляд, но я отворачиваюсь — обойдётся, пусть на своего жениха смотрит. Мы приближаемся к пустоши Мири, и даже беспечная смешливая Этайн замирает — такая странная стоит тишина. Цветы без пчёл. Трава без кузнечиков. Высохшая, потрескавшаяся земля, а ведь вчера был дождь. В нашем стане до сих пор полно луж и комаров, а мы и мили не прошли, но здесь всё другое!

 

— Давайте пойдём быстрее, — просит перепуганная Этайн. Домол храбрится, но ему, деревенскому простаку, явно не по себе. Мы выдыхаем, только когда входим в лес, и рассеянная Этайн влезает прямо в центр плотной паутины, спугнув здоровенного паука.

 

Обратно с Бетайн мы идём вдвоём, не проронив ни слова. Когда мы приближаемся снова к пустоши Мири, вся моя злость испаряется, как пена на кружке эля, но Бетайн, похоже, не по себе.

 

— Пахарь! Муть тебя побери! Ты специально, что ли, тут застрял, давай быстрее!

 

Она подгоняет меня, но я ищу поводы зайти подальше на пустошь и помедлить: перебираю влажные ветки в поисках сухих для хвороста, хотя за ветками мы всегда ходим в сторону леса, а не на пустошь.

 

— Беги к щитам, — бросаю я ей, — я пока поищу ветки… и вообще, хочу тут погулять…

 

— Вот муть, ну и сиди, Пахарь, блин, раз нормально говорить не хочешь, — обижается Бетайн и, отшвырнув ногой сырую палку, быстро удаляется.

 

— Ну давай же, сволочь, давай, напади, — шепчу я про себя. Я хочу проверить свой клинок ещё раз, хочу понять, способен ли он дальше разрубать дым. Впрочем, нечего проверять — на меня вдруг накатывает звенящая, всепоглощающая радость прибывающей силы, когда я замечаю чёрные щупальца, вьющиеся над дорогой, словно подземные глотки внезапно выдохнули этот дым. Бетайн уже дошла почти до щитов, но увидела опасность, развернулась и мчит на помощь обратно. Я успеваю изрубить проклятые чёрные клубья, и они распадаются, словно волокна от пакли, ещё до того, как задыхающаяся от бега Бетайн останавливается передо мной.

 

Мы спешим назад к укрытию, но глаза девушки теперь яростны. Она медлит, прежде чем зайти за щиты, и толкает меня прямо в грудь.

— Тебе не нравится собственное имя? Ты мне втюхиваешь муть!

Она приближает своё лицо прямо к моему, глаза мечут молнии, и в них жгучее недоверие.

— Или ты ищешь смерти? Специально там сидел и ждал, когда нападут? Гонишь чёрную магию? Сговорился с банши! А может, ты не Эоган из рода О'Бренн? Кто ты, муть побери, такой? То не знаешь, с какой стороны подойти к луку, то разрубаешь клинком смогайновский дым?

— Да отвечай же! — она толкает меня так сильно, что я валюсь с ног.

 

— О, святой Луг, успокойся!

 

Но она уже не помнит себя, набрасывается с кулаками, а кулаки у неё девчачьи, не тяжёлые, но быстрые и острые. В глазах плещется такая ярость и недоверие, что я решаю сказать:

 

— Лиройн! Я Лиройн из рода О'Бренн!

 

— Лиройн? — она останавливается подобно лисице, завидевшей добычу: замирает всем телом, держа одну лапу наготове. — Я слышала, что у О'Бреннов есть второй сын Лиройн. Мой отец продавал им телегу, очень давно...

 

Мы садимся прямо на землю у щитов, привалившись к ним спинами, и я начинаю свой рассказ.

 

Я родился на раннюю зелень, ровно через два года после моего старшего брата Эогана. С детства родители твердили, что Эоган будет воином, а я пахарем, не мне тебе объяснять, кому в наших краях суждено воинское поприще, а кому нет.

 

— Да уж, — отзывается Бетайн, — прочувствовала с детства.

 

«Лиройн считает ворон, а я, Эоган, врагам наподдам» — только и слышал с рождения. Эоган с десяти лет оттачивал бой на мечах, разведку, стратегию с тактикой, а я с отцом то поле пахать, то молотьба, то возня с овцами. Ты ведь правду сказала, когда назвала меня Пахарем, ведь не держал я ничего тяжелее плуга: учился землю пахать, а не воевать.

 

Пришло время, и весь Кнокдуб торжественно вышел провожать Эогана на войну. Он сиял, как лемех в солнечном поле: при прадедовском клинке и грамоте от старейшины, в новой льняной рубахе, кожаных сапогах и военном плаще. А перед началом тёмной половины года он заполз в дверь родного дома облезлый, едва живой от страха, в покоцанных сапогах, весь порванный и бледный. Родители вымыли его и накормили, а наутро отец пошёл в Ратушу к старейшинам. — Ещё не было в роду О'Бреннов клятвопреступников! — всё, что мы от отца услышали тогда.

 

Что делать — дали старейшины приказ: явиться к Ратуше на рассвете и отработать до весны на Гиблом мысе.

 

— На Гиблом мысе? Ты ушёл вместо брата на Гиблый мыс? — Бетайн инстинктивно хватает мою руку. Она знает, как и я: наш оборонный стан перед Гленморраном и Кнокдубом — детский лепет по сравнению с Гиблым мысом. Там каждую ночь с моря приходят клубья смертоносного дыма и атакуют всё живое. Гиблый мыс — оплот, защищающий всю западную сторону высокой ценой.

 

Я никогда не забуду ту ночь. Эоган выгнал родителей и сестёр из комнаты и умолял сломать ему руку или ногу, только не идти обратно.

 

— Прадедовский клинок бесполезен, — начал он, — он бессилен против чёрного дыма! Ты не знаешь, как страшно, когда тени обвиваются вокруг тела, жалят в шею и растворяют кости! Понимаешь, они просто вытягиваются из тебя, а потом от человека остаётся одна оболочка, я видел, видел, — твердил в ту ночь Эоган, — я не вернусь туда!

 

Он ползал на коленях и совал мне в руки молоток с просьбой раздробить ему стопу — сам не мог себя ударить.

 

А на рассвете я надел его одежду, взял грамоту и клинок. Рост пять футов одиннадцать дюймов — ровно такой и у меня. А вес чуть меньше, чем у Эогана, — до десяти стоунов не дотянул, да кто там перемерял бы. Остальное всё по грамоте: глаза карие, нос прямой, волосы волнистые, цвет медовый, лицо обветренное, сам ладный, особых примет нет. Никто ничего не заподозрил. С родными не прощался — боялся не выдержать. Когда я уходил, Эоган всхлипывал, отвернувшись к стенке.

 

— И ты просто пошёл вместо него? Без подготовки? — в глазах Бетайн ужас и сострадание, но главное — нет больше недоверия.

 

— Давай потом, — только и говорю я, крепче сжимая её руку.

 

— Но клинок? Ты же раньше тоже бил им? И он не проявлялся! Древний? Тот самый, который нашёл дед твоего прадеда Кайрбрен у огромного плоского камня «Постель великана», когда распахал старый курган под пшеницу? Такая легенда?

 

— Да, тот самый. Кто ж эту байку не слыхивал: мол, огромный великан заснул на том кургане на каменном ложе, не то скучал по любимой, не то просто потому что устал.

 

Я хихикнул — уж чего мы не придумывали про этого великана детьми, а весь Кнокдуб на праздниках любит по сей день петь про него песню, и куплеты там не всегда приличны.

 

— Мой предок Кайрбрен нашёл у самого каменного ложа этот клинок, когда раскопал курган — это правда. И нож-де оказался наделён великой силой убивать смогайнов, так что отогнал он чёрный дым сначала от Севера, а потом от Гленморрана и Кнокдуба, о чём высек огамские буквы прямо по одному из рёбер великанового ложа. Наверное, всех детей водят туда смотреть на эту надпись. Легендарный клинок О'Бренны передавали от отца к сыну. Да только если б всё так просто было, то не пришли бы опять смогайны в наши края, не устроили бы логово с Мертвящим Камнем в Мраморных скалах много лет назад! Никто из моих предков после Кайрбрена так и не смог пробудить силу в этом клинке. Знала бы ты, как молились мы все на Гиблом мысе, ведь только и оставалось молиться, когда смогайновский дым высасывает кости! И какие только заговоры не читали, но увы, прадедовский клинок из древнего кургана был полезен не более чем столовый нож. Кроме меня многие пытались, да всё впустую.

 

— Не постичь нам путей Луга, — говорит Бетайн, — может эта древняя пустошь Мири включила его? Неужели выходит, что ты первый после Кайрбрена, кто вернул клинку мощь?

 

— Поверь, я не знаю, поэтому и хотел ещё раз убедиться. Понять бы, почему он не работал столетия, и что произошло сегодня! Одно ясно — эта сила пробудилась. Но я прошу, пока не говори Мадоку — я сам должен посоветоваться с ним и придумать план. За щитами в обороне мы ещё кое-как противостоим смогайнам, но на открытой пустоши Мири враги перебьют нас, даже клинок не спасёт. Нужно придумать прикрытие, способ незаметно дойти до логова у Мраморных скал и попытаться уничтожить сердцевину их смертоносного дыма.

 

Из леса вдруг тянет свежим хвойным запахом можжевельника. Голова Бетайн ложится мне на плечо, и я делаю то, что хотел сделать с первой секунды, как увидел её в нашем стане, — провожу рукою по щеке, тёплой и шёлковой; вдыхаю запах вощёной кожи плаща, костра и чего-то нежно-неуловимого, похожего на запах цветущего в августе вереска. Она пытается прошептать нежную ерунду про волосы цвета мёда, но я не даю ей договорить.

 

***

 

Мне снился огам тиса — буква Идад: пять палочек, перечёркнутых посередине. Они прорастали ветвями и ломались одна за другой, и я понял, что это смогайны превращают могучее дерево-исполин в Клеймо.

 

А к утру Мадок ещё до завтрака потряс новостью: за одну ночь тлевшая у Клейма земля разрослась почти по всей пустоши Мири. Смогайны начали продвижение. Дым полз в нашу сторону.

 

Мы выскочили к кострищу, а из поля уже тянулся тошнотворный запах палёной шерсти, золы, залитой водой и гниющего болота — запах беды и разрушения, запах смертоносного дыма смогайнов.

 

Лучники обмазывали наконечники стрел заговорённой смесью из соли и живицы, пращники готовили своё оружие — мы боялись, что смогайны воплотят дым в единое огромное чудовище, и тогда оно обрушится сверху. Так уже было на Западном стане. И щиты с заговорёнными знаками тиса не помогли — не под силу закрыть небо даже самыми искусными заговорами.

 

Все надеялись на катапульты — дальнобойное орудие, забрасывающее заряды с заговорённой смесью. Расчётчики меряли расстояние для ударов. Никто не знал: ни с какой стороны придёт дым, ни когда он начнёт воплощаться.

 

Мы метались, пытаясь выполнять приказы: считали провизию, варили растворы, проверяли запас оружия, мочили тряпки — единственную защиту от дыма, лепили и обжигали снаряды — глиняные сосуды с солью и живицей. Гонец натягивал сапоги — бежать в Гленморран, предупредить жителей, чтобы отступали в Кнокдуб. Мы все не смотрели друг другу в глаза.

 

В суете, отвлекшись от расстановки метательных пращей и катапульт, я встретил Бетайн. Она тащила ведро со смолой — женщины без перерыва готовили смесь. Я подошёл к ней и вложил ей в руку свой крошечный камешек с нарисованным леприконом — подарок сестёр.

 

— Увидимся, Пахарь, — она спрятала камешек в карман. А потом быстро поцеловала меня на глазах у всех, но в безрадостной суматохе никому не было дела.

 

Когда тревожная и непроглядная ночь окончательно опустилась на стан, я вышел через боковой лаз в валу, которым мы пользовались для разведки. Ни Бетайн, ни Мадоку ничего не сказал — я уже принял решение, а других путей всё равно не предвиделось. Или Мертвящий Камень падёт от клинка — или мы все погибнем. Моё настоящее имя названо, а значит Дом Донна примет, чего ж ещё.

 

До Мраморных скал идти было несколько миль — ночь пути.

 

Запах жжёных волос, палёной шерсти и гнилья так резко ударил в нос, что на миг подкатил рвотный рефлекс, и не спасла даже повязка, пропитанная заговорённым раствором. Муть его побери, блин. Я вспомнил смешные ругательства Бетайн и тошнота откатила.

 

Я шёл в полной темноте, едва разбирая дорогу. Впереди чёрным обугленным обрубком высилось Клеймо смогайнов, то самое, что Бетайн увидала на разведке. Смогайны — народ-призрак, сотканный из дыма; холод и смерть их обитель, всякая живая кровь чужда им, а уж горячую кровь они вынюхают за мили. Единственный шанс оставаться незамеченным — железное спокойствие. Стать как выжженная трава, как высохшая лужа, уподобиться безучастной сухой земле. Замедлить пульс, убрать дыхание — вот шанс пройти мимо Клейма и пересечь пустошь. Смогайны почти всегда в форме дыма, но один старый вояка, служивший на Западе и спасшийся чудом из сгоревшего дотла стана, видел леденящее душу воплощение смогайнов в гигантского монстра. Дым уплотняется всё больше и больше, и тогда рваные чёрные змеи сплетаются в один клубок и обрушиваются сверху.

 

Я пробирался мимо Клейма и не понимал: откуда гул, если вокруг должна быть мёртвая тишина? А когда показались на рассвете Мраморные скалы, дошло: это не звук, а давление уплотняющегося воздуха.

 

От Мраморных скал меня отделяла огромная чёрная яма. Ни тропы, ни кустов. Измученная, растерзанная земля — мало было сжечь, так ещё и сожжённую растрескали, раскрошили. Я ступал по ней осторожно, как по ранам, пока не оказался в амфитеатре.

 

Он выглядел так, будто исполинская рука выдавила в скале гигантскую чашу. Что это? Зал для ритуалов? Ровными кольцами по периметру громоздились запёкшиеся чёрные балконы.

 

И земля здесь была другая. Теперь я шёл по поверхности, похожей на пепел, проваливаясь по щиколотку, но пепел не такой, как от простого костра, а чёрный и липкий. Сапоги покрывались отвратительным налётом. Не хотелось думать, что будет, если это попадёт на голую кожу. Стояла ужасающая тишина. И только воздух густел, давил на кости, словно вода давит на уши, когда ныряешь слишком глубоко.

 

Вокруг валялся мусор, тоже страшный, нечеловеческий. Комья чёрной шерсти, будто после линьки, колтуны из волос. Кажется, я видел скальпы, покрытые плесенью. Было бы лучше не смотреть под ноги дольше, чем нужно. Блестели позеленевшие пряжки, оплавленные наконечники стрел, изуродованные броши с эмблемой нашего стана, обрывки ремней, ссохшийся и скрюченный сапог.

 

Я хотел отвернуться, но не мог пошевелиться от ужаса. На меня смотрел Лугайд. То, что от него осталось, было насаженной на острый камень оболочкой тряпичной куклы, из которой вытащили набивку. Одна кожа, которую раньше носило тело, а теперь держал обломок булыжника.

 

Я разглядывал в тусклом свете ужасные фигуры, стоящие по всему амфитеатру. Они стояли по кругу, надетые на палки или булыжники, подобно пугалам на огороде. Пустые рукава, пустые штанины. Я узнал знакомые вышивки на воротниках: кнокдубский узор, гленморранский. Кузнец, пропавший пару месяцев назад, когда поехал добывать торф. Файв, Самол и Брайв — те трое, что ушли на разведку перед нами.

 

Смогайны высосали их всех досуха и выставили здесь для потехи. Я сжал свой клинок и отправился дальше вниз по чёрному спёкшемуся пеплу.

 

Голубоватое свечение становилось ярче, и я, наконец, увидел источник в самом низу: неровная глыба, вросшая в оплавленную породу, а из трещин сочился свет, гнилостный, голубоватый, как болотный огонь над мертвечиной. Мертвящий Камень. Вокруг него кружились тени, и я понял: им уже нет никакого дела до меня — они уплотнялись, готовясь слиться! Они становились похожи на трупы древних людей, виденных мною в торфяных болотах вблизи Кнокдуба — тёмные, страшные, с дублёной кожей.

 

Первым ударом я разрубил тень, стоящую ближе всех. Они, поглощённые процессом и не ожидающие гостей в своём логове, не сразу и поняли происходящее. Клинок словно сросся с моей рукой — тени корёжило, щупальца хаотично дёргались, стремились сплестись снова, но я пресекал их попытки. Второй, третий, двадцатый, сотый удар — я представлял, будто орудую серпом или рублю хворост, я же пахарь, так учил отец, и мои руки не дрожали. Тени принялись за меня всерьёз и прервали свой процесс. Теперь они ступали плотной серой массой, и приходилось с удесятерённым вниманием следить за всеми их передвижениями. От этого мои удары стали менее точны, и раненые твари сгущались снова.

 

Одна такая полураспавшаяся тень исхитрилась схватить щупальцем моё запястье. Холод обжёг, правая кисть повисла безжизненной тряпкой. Накрыла тупая боль: тварь пыталась вытянуть кость, будто всасывала из соломинки. Я ударил по щупальцу неловкой левой рукой, тварь ослабила хватку, но не отпустила. Я почувствовал уходящее через руку тепло и силу.

 

Тени метнулись мне за спину. Пытались взять в кольцо, проклятая муть! Я помог себе здоровой рукой, схватил раненую кисть прямо с повисшей на ней тварью, но заметил, что кто-то уже сделал мою работу: смогайны, нападавшие сзади, корчились в судорогах. Неизвестный метнул в них заговорённую смесь, и я добил их.

 

Кисть освободилась, но пальцы не сжимались в кулак, проклятый холод свёл их спазмом. Левая рука уже приловчилась к клинку, и я прорвался к Мертвящему Камню, благо мой неожиданный и невидимый напарник прикрывал, разбрасывая заговорённую смесь и открывая дорогу. Не было времени выяснять, кто так метко выводит из строя этих тварей; оставалось просто добивать их клинком, приближаясь к цели всё ближе.

 

Ещё пару метров и удалось вскочить на возвышение. Теперь ничто не мешало нанести удар и покончить со смогайнами, если не навсегда, то надолго. Я схватил клинок через боль двумя руками, чтобы как можно сильнее и яростнее разнести глыбу. И в тот же миг увидел, кто сражался рядом. Человек, о котором я думал каждую секунду. Бетайн.

 

Гибкая фигура мелькала между тварями — ныряла под щупальцами, перекатывалась, ловко орудовала щитом, выстреливая горстями смеси точно в цель. Шла за мной от стана, а смогайны, занятые воплощением, не выследили её. Мог и я не так уж стараться сдерживать дыхание и замедлять пульс. Но Бетайн не знала этого — она вышла за мной. На верную смерть.

 

И я ударил по Мертвящему Камню, вложив в удар всю мощь, всю ярость, и то, что затопило меня, когда я увидел чёрную змею на горле Бетайн. На миг я оказался внутри дыма целиком, ослеплённый чернотой, оглушённый гулом, чувствуя, как сотни ледяных щупалец скользят по телу, прожигая одежду и царапая лицо, пытаясь дотянуться до горла. Вслепую я ударил опять, и ледяное перестало рыскать, а после третьего удара дым стал рассеиваться, гнилостное свечение прекратилось.

 

Тёплое и солёное начало застилать глаза. Я не сразу понял, что это кровь из рассечённого лица. Я сполз прямо в пепел. Бой окончился. Тупо жгло кисть правой руки — наверное, были сломаны пальцы. В голове стоял гул, глаза не видели не то из-за крови, не то из-за густой темноты, и я никак не мог вынырнуть из слепого и глухого обморока. Когда я получил возможность видеть и соображать, я разглядел среди хаоса сначала щит, переломленный надвое, а потом фигуру, распростёртую на земле, как брошенная одежда. Я пополз к ней.

 

От жажды меня стали преследовать галлюцинации: то полосы пожухлой травы виделись ручьями, полными прохладной воды, то мерещился звук водопада. Когда я дошёл до пустоши Мири и опустил на землю холодное, отяжелевшее тело Бетайн, завёрнутое в плащ, на её бледный лоб села крапивница, и по лицу девушки пробежала едва уловимая дрожь. Веки наливались тяжестью, и я успел подумать, что бабочки любят соль, вечно садятся на вспотевшую кожу, а в следующий миг сон слетел. Меня пронзило: Бетайн жива, хоть я и не нащупал пульс! И на пустошь Мири вернулись крапивницы, а значит, вернётся и другая жизнь.

 

Уже после того, как послали за знахаркой Бригед — искусницей выхаживать раненых смогайновским дымом, и после отменённого приказа всем жителям Гленморрана спасаться, и после выпитой мной бочки вкуснейшей родниковой воды, Мадок сел рядом со мной и протянул огромную кружку горячего эля.

 

— Знаешь, Пахарь. Или кто ты там? Лиройн. Тьфу, а я и не догадывался, что ты не Эоган. Видел вас детьми когда-то, муть, как вы похожи. Когда в то утро после разведки Бетайн рассказала про клинок, я и хотел, но боялся поверить. Ругаю себя. Эх, девчонка поумнее меня будет. Но я и подумать не мог, ведь клинок не более чем легенда, столько лет-то, точнее веков! Хотя если начистоту — сам не знал, что делать. Теперь наш стан расформируют: зачем здесь сотни держать, десятка хватит, раз смогайнов отогнали. Мертвящий Камень разгромлен — дым больше не угрожает ни Гленморрану, ни Кнокдубу. Они отползли в другие логова — на востоке ли, на западе ли. А ты… Западный стан поднимать надо. Ты уж прости, друже. Придётся тебе туда теперь.

 

— Я и не сомневался.

 

Я прихлебнул эль, держа кружку в левой руке — правая не держала.

 

***

 

— Заварить вербену, — командует знахарка Бригед, — руки-ноги натирать как можно чаще. Давать отвар тысячелистника на ночь, заговоры на сращивание кости читать, а медовой настойкой поить утром и вечером. Пытаться накормить жидкой ячменной кашей на воде — если сможет глотать. Если нет — вливать по каплям! Кто ухаживать за ней будет? Я одна не справлюсь, у меня в деревне дел: то роженицы, то хворые. Мать у неё есть? Сёстры? Муж?

 

— Мать умерла, — поясняет Мадок, — сестра в Гленморране, ещё есть отец и жених.

 

— Ну в Гленморран пока рано — слаба, — объявляет знахарка.

 

— Пока здесь — догляжу. Сестру младшую отпаивал после Антонова огня, дело знаю, — говорю я знахарке, сверлящей меня глазами.

 

Знахарка фыркает в мою сторону:

 

— Война — вот дело ваше, мужицкое. Выхаживать женщина должна. Да и кто ты ей, чай не жених, не брат!

 

Но я не собираюсь ничего объяснять старой ведьме — пусть думает, что хочет. Беру Бетайн на руки, пока знахарка стелет чистое бельё.

 

Проходит ещё несколько дней, и пульс больной становится чётче. После всех натираний Бетайн снова тёплая и лёгкая, и тело больше не налито свинцом. Бригед говорит, что смогайны не успели до конца высосать жизнь, но повредили кости.

 

— Лишь бы жилы и жилочки были целы, — приговаривает бабка и постукивает маленьким молоточком по бледным девичьим ногам и рукам, удовлетворённо кивая головой. — Даст Луг поправиться, видишь, сама вербену уже пьёт, заливать по каплям больше не надо, а ноги-руки надо ещё растирать настойкой рябины, и заговор читать, без заговора никуда.

 

Она оставляет, наконец, меня с Бетайн наедине, и я бормочу магические слова, не смея пропустить ни одного слога, усыпляясь от своего голоса, от света свечи, чистого спокойного дыхания девушки, запаха свежих простыней и едва уловимого аромата цветущего вереска.

 

А утром я просыпаюсь от звука своего имени.

 

— Лиройн, Пахарь, а ведь я знаю, откуда у твоих волос цвет верескового мёда, откуда в рыжем капли бело-золотого… — голос так слаб, и я боюсь дышать, чтобы не пропустить ни звука. — Белоголовая девушка Гудрун, бабушка твоей прабабушки… о ней в легенде все забывают. Дочь рыбака из ледового края… Твой предок Кайрбрен встретил её у Северных скал, когда воевал со смогайнами… а потом привёз в Кнокдуб…

 

Она хочет дотронуться до меня, рука силится подняться, но, словно ослабленная тетива лука, не справляется. Бетайн улыбается и снова впадает в забытьё. Я так радуюсь возвращению её голоса, что даже если бы она вдруг вздумала признаться в любви к жениху Домолу, я всё равно был бы счастлив. Пусть говорит хоть абракадабру про предков, только пусть говорит.

 

Через несколько дней, когда знахарка возвращается проверить состояние больной и сменить меня, я с разрешения Мадока отправляюсь в Кнокдуб.

 

— Сам-то отпоился вербеной, Пахарь? Дойдёшь? Времени у тебя до второй перемены луны. А потом возвращайся, с обозом на Запад уедешь.

 

По дороге я встречаю отца Бетайн.

— Тут это, Лиройн… Спасибо тебе. Мы её домой заберём на днях. Лошадь вот запрягли… — Он молчит и изучает трещины на своей кожаной котомке. — Знахарка говорит, уже можно… Ещё это… Сказать хочу… Не невеста она больше Домолу! Руки я им не связывал, так, уговор… Он это… ну, сказал, дескать, больна она теперь, мол, не договаривались так… Сегодня и задаток выкупа забрал — овец своих, тьфу.

 

Старик не смотрит в глаза.

— А мою руку с ней свяжешь? — говорю я. — Прежде чем я уйду в Западный стан?

— А ты у неё спроси, — старик прищуривается, глядя на этот раз мне прямо в лицо. — Она у меня девка борзая, я ей не указ. Она ж теперь при памяти? Вот и спрашивай. И это… — он опять начинает смотреть на свою котомку… — Это… мне ничего не надо, ни выкупа, ни овец, не надо. Вот.

 

Эоган за это время стал словно меньше ростом — худой как пятнадцатилетний мальчик, весь съёжившийся, словно так и не разогнулся с нашей последней встречи, где я оставил его свернувшимся на кровати.

 

— Ну, братишка, — всё повторяет он, хлопая меня по плечу, явно не понимая, что же ещё ему сказать.

 

Отец совсем седой, не может скрыть дрожащие руки, когда обнимает меня, а мать всё хлопочет с едой, говорит ерунду про погоду, и слёзы бегут из глаз тонкими струйками.

 

Одни сёстры повисают на мне жизнерадостными щенками, и беспрерывно задают вопросы — страшен ли дым, видел ли я воплощение смогайнов и правда ли про сожжённого тиса-исполина на пустоши Мири?

 

А дом наполняется родственниками, соседями, друзьями и просто зашедшими на огонёк — все хотят послушать рассказ про Мертвящий Камень. Но народ уже давно сочинил свою версию, и теперь громко спорят: то ли духи пустоши Мири пробудили силу клинка, то ли сам Кайрбрен послал из Дома Донна искорку, и она зажгла силу?

 

Я выдыхаю — много говорить уже необязательно. А после того, как гости размякают, наевшись ароматного хлеба с орехами и ягодами, тушёных колбасок с капустой и кровянки с овсянкой, я беру свою старую свирель. Эоган подхватывает на волынке тот же мотивчик, и все запевают нашу шуточную кнокдубскую песню со множеством куплетов, которые присочиняют до сих пор, и не всегда они приличны, — про то, как великан полюбил девчонку, но она так долго не могла определиться, что он уснул.

 

Спал великан на кургане сто лет, ждал от милашки Файлин ответ…

 

Ночью я просыпаюсь от того, что наш старый кот сидит на груди и лижет мой шрам на лице шершавым язычком, а засветло отец с Эоганом выходят на обмолот — надо ловить последние солнечные деньки. Праздник праздником, да работу никто не отменял. Я бегу за ними.

 

— Лиройн, ты б уж отдыхал, да ещё и рука… — мягко журит меня отец, глядя, как я хватаю снопы левой. На правой пальцы всё ещё не сгибаются в кулак, отдают тупой болью в локоть.

 

Мне приятно смотреть на Эогана — плечи его развернулись, и он становится даже выше ростом, когда работает. Он уже не выглядит скрюченным, и силы в нём достаточно. Когда отец отлучается ненадолго, Эоган подходит ближе.

 

— Я о них позабочусь. О родителях. Никуда отсюда не уйду. И о сёстрах тоже. Ты… ты не думай, не переживай. Знаешь, сначала ни пса не выходило. То лемехом по ноге садану, то уроню серп. А щас приловчился. — Он улыбается. — Вышел-таки из меня пахарь. Ты прости, Лиройн. Да только я себе ничего уже не прощу.

 

Он низко опускает голову и снова съёживается.

 

Мы так и стоим, обнявшись, когда заходит отец.

 

— Соседи-то люди не злые, приняли вещи как есть, посплетничали, поговорили, да и забыли. Ну а ты герой теперь, Лиройн, никто косо не посмотрит ни на тебя, ни на Эогана. — Отец вздыхает. — Одна штука осталась — бумаги-то в Ратуше… Выправить бы…

 

— Да к мути те бумаги, — главное, Мадок в курсе. Ну придёт писарь раз в год на перепись, сойдёт Эоган опять за Лиройна, подумаешь. — Я устало машу рукой. Никому из нас троих не хочется снова ворошить эту историю.

 

Ещё пару дней молотили, потом принялись чинить кровлю, собирали орехи, зашивали упряжки — мирные дни бегут быстро. На прощание я сделал сёстрам куклу — житнюю бабу из последнего снопа.

 

Завтра уходить в наш стан, потом на Запад. Но есть вещь, которую я должен проверить. Вечером, пока не село солнце, я иду на древний курган. Никто не сеет тут пшеницу много лет — курган зарос такой высокой травой, что я с трудом различаю за ней огромный плоский камень — «Постель великана».

 

С трудом разбираю старинные буквы, высеченные по ребру великанского ложа. «Кайрбрен загнал дым во тьму» — эту строчку знают все от Гленморрана до Кнокдуба. Я осматриваю камень и вижу полустёртые знаки на другой стороне, написанные вертикально. Мох и трещинки мешают, я расчищаю их руками, трогаю щербинки. Первое слово не прочесть — оно сколото. Я стараюсь сложить скупые, еле видные огамы в осмысленное, но ничего не выходит. Я скребу ногтями, дую на камень и, наконец, вижу: «… спит, пока не позовёт любовь».

 

Я легко сбегаю с кургана. Хочу успеть ещё в Гленморран, глянуть в синие глаза Бетайн, которые снова сияют, словно капли росы, — так же, как в то утро, когда я впервые понял: мой прадедовский клинок разрубает смогайновский дым.