1.

У Вити Перепёлкина, подающего надежды сочинителя малых форм, в пятницу – как водится, тринадцатого, – вероломно закончились темы. Исписался человек. Подавал, подавал, да не пОдал. Казалось бы, ну и подумаешь: вся жизнь-то впереди, успеется ещё. И всё бы так, да только подмахнул он незадолго до того договор с одним крученым издательством на сборник новеньких рассказов в добротном коленкоровом переплёте. Тут хочешь не хочешь, а вынь да полож: люди там серьезные, с ними не забалуешь.Издательство же вместо того, чтобы поддержать человека по-житейски, мол, «ничего, Витенька, с каждым мужиком осечка случается, просто выспаться тебе надо», учинило ему предупредительный скандал, тряся перед носом писательской черной меткой. Пригорюнился Перепёлкин. Не для того он, как говорится, надежды подавал, чтобы скандалы с издательствами скандалить.

Планов вылетать из большой литературы Витя не имел и принялся упрямо наматывать круги по прокуренной комнате, всячески призывая к ответу сбежавшее вдохновение. Сутулая долговязая фигура его, лицо цвета питербуржской белой ночи и блуждающий взгляд, исполненный отсутствием всякого присутствия, мелькали в запылённом зеркале с завидной периодичностью. Всё, ну абсолютно всё там было, как положено классикам в моменты творческого угара. А вдохновения ни грамма!

В конце концов, опустившись на илистое дно отчаянья, Перепёлкин швырнул в потолок пачку исписанных листов, и с размаху жахнул по столу кулаком. Как-то раз он видел в кино, что так ведут себя крупные литераторы в минуты застоя, и это оставило в душе неизгладимый след.

Стекла книжного шкафа тревожно звякнули; одна из дверок с испуганным скрипом приоткрылась, будто извиняясь перед автором за творческий конфуз; а изгрызанный Витей карандаш соскочил со стола и деревянной трещоткой застучал по полу.

– Ну зачем же так долбить? Перепонки ж не казенные, – раздалось откуда-то сверху.

На краю седьмой полки восседало крохотное существо размером с пухлый карманный кошелёк. Это был упитанный человечек средних лет, в переброшенным через плечо белом хитОне и греческих сандалиях. Лысеющая голова его была увенчана позолоченным веночком, а недостаток шевелюры с лихвой компенсировала густая поросль на груди и руках. Рядом валялся портфельчик их кожзама, и лира без одной струны. Стрекозьи крылышки за его спиной изредка совершали холостые махи, заставляя книжную пыль кружить и искрится в майских лучах.

Человечек с ухмылкой наблюдал за сложной работой Перепёлкинской мысли. Цепкие буравчики глаз выдавали в нем опыт и умение устроиться в этом несовершенном мире, и если б не воробьиные размеры и бутафорий костюм с детского утренника, он вполне сошел бы за снабженца эпохи тотального дефицита, который хорошо знает, что в этом мире по чём, и где его можно достать.

– А коньячок-то был палёный... – наконец выдавил Перепёлкин.

Человечек сгрёб своё имущество одной рукой и спланировал на стол. Вовсе не бутафорские, как оказалось, крылышки энергично застрекотали в тишине.

– Да-а-а, – протянул он натруженным тенорком, усаживаясь на стопку книг напротив, – «палёный конь-я-чок»… А потом удивляются, почему их не печатают. Ну да ладно. В общем, будем знакомы: Семён Семёнович Сдубкин, ваша персональная муза.

– Хох, – в усмешке скривился Витя.

– Послушайте, давайте-ка сразу договоримся: музы бывают разные. Поэтому нос воротить не надо. Видели б вы, кто к Гоголю Николаю Васильевичу, покойничку, приходил, вот это было да! – видимо вспомнив собрата по ремеслу, Сдубкин весело зафыркал, подсвистывая носом и дёргаясь грузным тельцем в такт. Потом смахнул слёзы и добавил:

–...тАк что вам, считайте, категорически повезло!

В это мгновение в Витином носу засвербело, он сморщился и, в подтверждение Сдубкинских слов, оглушительно чихнул. Поток воздуха ударил Семёна Семёновича в тугую грудь. К такому повороту тот оказался не готов и, судорожно взмахнув ручками, завалился за книжную стопку.

На пару мгновений в комнате воцарилась тишина. Витя испугаться было, что его неожиданно добытое вдохновение трагически погибло на рабочем месте, так и не успев подарить ему прилив творческих сил, но в этот момент за книгами послышалась возня и раздалось приглушенное ворчание. Из-за томика Булгакова высунулось крайне недовольное, по понятным причинам, лицо. Лавровый венок съехал набок и упором держался на оттопыренном розовом ушке.

– Перепёлкин, в следующий раз постарайтесь чихать как-нибудь в сторону!

– На берёзу аллергия, как пить дать...

Неловкость была очевидна, но извиняться перед этим нахальным существом Витя не собирался, поэтому продолжил с нажимом:

– Кстати, а откуда вы знаете мою фамилию?

Поправив венок, Сдубкин саркастически воззрился на него.

– Кто ж не знает автора нашумевшего «Тамбовского перезвона»?!

«Тамбовский перезвон» было ранним Перепёлкинским произведением о телефонном романе юной и чистой прядильщицы из города ИвАново и матёрого рецидивиста, томящегося в Тамбовской пересыльной тюрьме. Рассказ был не из лучших, и Витя это прекрасно знал.

– Ой, вот только не надо тут ёрничать! – сморщился он.

– А зачем тогда ерунду нести? Раз уж я назначен вашей музой, уж наверное фамилию-то как-нибудь знаю, – заявил Семён Семёнович, вытирая лицо краешком хитона. – Вот где моя лира?! Ищите теперь.

Витя двумя пальцами поднял с пола крошечный инструмент и протянул Сдубкину.

– Попрошу поаккуратней, вещь казённая, – проворчал тот.

«Тоже мне муза, могли бы и посолиднее прислать», – подумал Перепёлкин.

Семён Семёнович закончил приводить себя в порядок и деловито уселся на край стола, облокотившись о стопку книг.

– Ну-с? – сухо произнес он и уставился на Витю.

– Что?

– Ну рассказывайте давайте, что там у вас.

– А! Ну вдохновение вот пропало у меня, что. Не пишется ни черта.

Сдубкин кивнул.

– А время поджимает, – добавил Витя.

– Понимаю, неприятно.

– Да не то слово.

Смерив Перепёлкина взглядом, Семён Семёнович тоном ставящего диагноз врача приступил к расспросу.

– Так. Ну давайте по порядку. Ночами работали?

– Спрашиваете, – усмехнулся Перепёлкин.

– В запой уходили?

– Обижаете!

– Влюбляться пробовали?

– А вот это уже перебарщиваете, – Витя для проформы нахмурился, но потом пояснил, – Вообще-то это занятие муторное, а у меня редактура на носу.Сдубкин сосредоточенно кивнул, вынул из портфеля блокнотик и зашуршал страничками.

– Ага, вот: Перепёлкин Виктор, двадцать семь, бывший сотрудник «Вечернего Волуйска», в детстве мечтал стать следователем. Так. Ну, мне всё понятно.

– Что понятно?

– Да всё.

Семён Семёнович отложил блокнот и забросил ногу на ногу, обхватив колено сплетенными пальцами. Подавшись вперёд, насколько позволял круглый животик, он с интонацией умудренного опытом профессионала, вынужденного говорить безжалостную правду пациенту, произнес:

– Знаете, в чем ваша проблема, Перепёлкин? У вас слишком небогатый жизненный опыт. Вы хорошо можете писать только о лично пережитОм, понимаете? Но источник на данный момент, увы, исчерпан. А то, что вы пытаетесь нагородить вот этим, – Сдубкин постучал пальчиком по лбу, – банальные графоманские потуги, уж не обижайтесь. Согласитесь – вы не хуже меня знаете, что это правда.

Перепёлкин покраснел. В глубине души он давно догадывался об истинных причинах, и сейчас этот неприятный тип был абсолютно прав. Данное знание раздражало его всегда, но обычно имело свойство чрезвычайно быстро растворяться в мечтах о собственном будущем в большой литературе, может быть даже со скромным портретом в школьных кабинетах. Позже, конечно, – через годы, когда до потомков наконец дойдёт что к чему. Мечты были настолько чисты и прекрасны, что лишний раз напоминать ему никчемных проблемах, которые стояли на пути, было типичным свинством. К тому же сейчас это звучало из уст собственной музы, что вообще не лезло ни в какие ворота. Неприкрытый, махровый цинизм, который можно было оправдать лишь тем, что Сдубкин про будущее с портретом пока не знал. И Перепёлкин, понимая, что вариантов у него не густо, постарался это сделать.

– И что теперь? Искать приключения на пятую точку, опыта ради?

– Не знаю, я вам проблему обозначил, дальше сами решайте, – Семён Семёнович пожал плечами. – Поработайте таксистом. Говорят, жизнь у них насыщенная. Или, к примеру, пожарным, тоже хорошо. Чем, так сказать, профессия горячее – тем продуктивнее.

Закончив речь, он принялся скучающе рассматривать книжные корешки над Витиной головой.

– Что, и это всё?! – нарушил молчание тот, приподняв брови.

– В смысле?

– Это всё, чем вы можете мне помочь?

– А что вам еще надо?

– Как что?! Ну подбодрить меня, настроить на творческий лад! Муза вы, в конце концов, или кто?

– А я что делаю? Говорю: в пожарные идите, взбодрит. Будете строчить малыми формами как пулемёт.

– Ну всё с вами понятно, муза! – Скривился Перепёлкин, – Понаберут по объявлению, а потом серьёзным людям присылают. В непростой жизненный момент. Зря только время потерял!

Он демонстративно уставился в окно, рассчитывая, что запущенная им стрела авторского возмущения попадёт в яблочко, и подвигнет Сдубкина на выполнение служебных обязанностей. Пусть даже это яблочко мелковато и не первой свежести. Должны же быть, в конце концов, и у такого некрупного деятеля совесть и профессиональное самолюбие?!

Но это вредное существо оправдываться не собиралось. С минутку помолчав, оно вспорхнуло с насиженного места и, неприятно стрекоча, зависло возле Витиного уха.

– Послушайте, Перепёлкин Вэ. Так и быть. Есть у меня для вас один вариант, но, как бы это сказать… не совсем официальный.

Витя сморщил физиономию и бросил на него скептический взгляд.

Семён Семёнович подлетел еще ближе и вполголоса продолжил:

– У меня там, – он многозначительно поднял толстый пальчик вверх, – есть кое-какие связи, ну, вы понимаете.

– Не понимаю.

– Ну как бы вам объяснить… Наверху все человеческие судьбы известны наперед. Собственно, там же они и разрабатываются. Так вот. Придумать за вас сюжеты мне не под силу – профессия не та, да и не возьмет вас ничего, кроме собственного опыта. А он, как мы выяснили, трагически подошёл к концу. Но вот узнать по своим каналам будущие события вашей жизни, вполне достойные пера, я в состоянии. Формально такие дела, конечно, запрещены, но по большому счету мы же ход жизни этим не нарушим: будущее-то ваше, не чужое. Рано или поздно вы эти истории всё равно проживёте. Поскольку они предназначены только для вас, то, считайте, это тот же опыт, только, как говорится, сбоку.

Он сделал паузу и добавил:

– Перепёлкин, послушайте, только это должно быть строго между нами. Если начальство прознает – не сносить мне головы.

Отстранившись немного, Витя с прищуром взглянул на крылатого деятеля.

– А чего это вы вдруг так обо мне печётесь?

– Ну должен же я вам как-то помочь? А вдруг вы будущий Толстой, столп, так сказать, отечественной литературы? Потомки мне этого не простят, – хмыкнул Сдубкин, – себе, знаете ли, дороже.

– Странный какой-то план, между нами говоря. Подозрительный.

– Ну, смотрите сами, – сухо проговорил Семён Семёнович, – мое дело предложить. Как вариант – есть на примете неплохая пожарная команда. У них как раз третьего дня сотрудник угорел, нового ищут. Больше не знаю, чем вам помочь.

Он развел пухлыми ручками, спорхнул на стол и начал раздражённо укладывать блокнотик в портфель. Всем своим видом Семен Семенович демонстрировал категорическое разочарование в назначенном ему авторе, с полным списанием со счетов его и без того скромных творческих заслуг. Правда блокнотик он при этом убирал неспеша, как бы давая Перепелкину спасительные мгновения, чтобы одуматься.

Витя поглядывал на оскорблённого вопиющей неблагодарностью Сдубкина, и горько усмехался. Усмехался – потому что все эти уловки годились в лучшем случае для старшей группы детского сада, а горько – потому что выбора у Перепелкина уже не оставалось: историй для рассказов-то как не было, так и нет. Через пару дней позвонит ему специальный человечек из крученого издательства, пять лет обучавшийся для таких дел на юридическом факультете престижного ВУЗа, и тогда прощай навсегда высокая литература и, даже, возможно, скромный портрет в школьном кабинете русского языка. А портретом Витя рисковать не собирался.

– Ладно, погодите. Вы мне лучше на чистоту ответьте: в чем ваш-то интерес?

Ловким движением Семён Семёнович вытащил блокнотик обратно.

– Хорошо, начистоту: интерес, конечно, есть. На дворе разгул дикого капитализма, а мне, знаете, тоже семью кормить надо.

– Ага. Смотрю, пошёл серьёзный разговор. И сколько?

Сдубкин отвел глаза в сторону, что-то прикидывая, и через пару секунд деловито заявил:

– Пять тысяч.

– За книгу?

– За тему.

– Что?! – Витя рассмеялся и хлопнул себя по колену.

Семён Семёнович поджал губы и через мгновение добавил:

– Ладно, только для вас, исключительно из сочувствия к дарованию, пребывающему в творческом тупике: четыре.

– Четыре тысячи? Да побойтесь бога.

– Знаете, я давно уже устал всего бояться. Не работа, сплошные нервы.

– Ну, короче, давайте так: две, и приступаем!

Витя протянул Сдубкину палец для рукопожатия.

– Перепёлкин, вы меня обдираете как липку, – возмутился тот.

– Это с чего бы? Судя по вашим рассказам – чисто курьерская работа, никаких затрат.

– Да-а-а... Не ожидал такого скупердяйства, не ожида-ал, – проговорил Семён

Семёнович, оценивающе разглядывая Перепёлкина. – На овощном рынке детство что ли провели: подкрудки, недовесы и прочие мелкособственнические замашки?

– Да что вы в самом деле, отличные же условия. Две тысячи считайте ни за что.

Сдубкин замолчал, досадливо хмуря брови, потом сухо проговорил:

– Ладно, бог вам судья. Только больше не ждите от меня сочувствия. С этого момента чисто деловые отношения.

– Не вопрос, по рукам! Ну и что теперь от меня требуется?

– Добровольное согласие. Без него мне в ваш архив не попасть.

– Вот это уже вполне по-земному. Контора, как говорится, пишет. И где оставить свой автограф? – Господь с вами, – Сдубкин усмехнулся, – какой автограф. В небесных канцеляриях бумаги не в ходу, там ценится только произнесённое слово.

– Понял. – кивнул Витя и, подняв голову в сторону люстры в шесть мутных рожков, которые вот уже третий год он клятвенно обещал себе оттереть до первозданного состояния, торжественно проговорил:

– Я, Перепёлкин Виктор Алексеевич, находясь в здравом уме и твердой памяти, добровольно предоставляю Семён Семёнычу Сдубкину доступ к будущим событиям моей жизни, в количестве десяти штук. Пойдет?

– Более чем.

Витя полез за кошельком, но Семён Семёнович жестом остановил его.

– Давайте переводом. Мне столько бумаги не унести.

Он покопался в портфеле и протянул крохотную визитку с номером.

– Как же вы тогда с телефоном управитесь?

– Уж как-нибудь управлюсь. – Холодно произнёс Семён Семёнович, дожидаясь, пока

Перепёлкин переведёт деньги. – Хорошо. Теперь ждите.

В тот же миг он растворился, словно и не было только что всей этой потусторонней кутерьмы.

Время шло, а Сдубкин всё не появлялся. Витя зевнул и поерошил шевелюру. Окинув взглядом комнату, он подумал, что пора бы сделать уборку, жаль вот только некогда. Потом провел пальцем по серому от пыли подоконнику и изобразил на нём монограмму «П&В». Получилось благородно, перерисовал в блокнот.

После успешного завершения работы, он шагами измерил комнату с севера на юг и с запада на восток. С запада на восток она оказалась больше, но Витя не нашелся, как применить это знание, после чего приступил к одиночному путешествию вокруг стола. На пятом витке слух уловил негромкое жужжание. Сердце ёкнуло, но это оказался холодильник.

На сорок втором глубинный Перепелкин, который все это время благополучно спал, вдруг пробудился и начал терзать сомнениями: не аферист ли этот мелкий тип? А если нет, то где гарантии, что в Витином будущем найдется что-то дельное? Вдруг там ерунда, а деньги-то уплачены, попробуй верни. Надо было бумагу подписывать, а не в потолок ерунду орать, олух.

На пятьдесят восьмом, когда Витя уже прошел все стадии принятия и распрощался с потерянными деньгами, в комнате раздался знакомый тенорок:

– Перепёлкин, вынужден вам сообщить: реальность превзошла ожидания. Ваших будущих приключений хватит на книжный шкаф! Ну ладно, преувеличиваю: не на шкаф, конечно. Но на полку вполне потянет.

2.

Ощущение, что кто-то копается в твоей жизни – удовольствие ниже среднего. Это напоминает приход к врачу, где тебя просвечивают в чем мать родила, а доктор с вполне мужской фамилией Караян, которого ты специально выбирал по гендерному принципу, чтобы при просвечивании не краснеть, неожиданно оказывается симпатичной девушкой. И вот стоишь ты перед С.В. Караян во всей своей красе, постепенно набирая бордовый оттенок, а она долго и с укором смотрит на тебя, – мол, как же вы так, в таком-то возрасте? Как будто ты виноват, что внутри что-то пережалось, что у людей с блестящим будущем пережиматься не должно. А пережимается исключительно у скучных и бесперспективных неудачников. Одним словом, – заноза в сердце и трещина в фундаменте.

Но в душе Перепёлкин всё равно был рад, что Провидение послало ему этого плюшевого делягу. В конце концов за портрет в школе можно и не такие муки принять, портрет поважнее будет. Тем более, что работа теперь закипела, и со строптивым издательством общаться стало гораздо проще. Сдубкин то и дело пропадал и появлялся с новой темой – одна интереснее другой.

Поначалу шла мелочёвка. Но, расписавшись на первой тройке, Перепёлкин понял, что крепко оседлал Пегаса и теперь готов к чему-то более существенному. Семён Семёнович на запрос отреагировал живо и принес в клюве пару серьезных тем, вполне тянущих на драматические произведения. Витя приятно удивился масштабу историй: ну и дела ждут его впереди, Дюма просто отдыхает. Не жизнь, а приключенческий роман.

Дальше – больше. Истории и впрямь приходили одна сильнее другой. В какой-то момент Перепёлкин даже усомнился, «сии ль волшебные мгновенья его грядущая судьба», настолько грандиозными – по Перепёлкинским, конечно, меркам, – были они. На помощь пришел спасительный портрет, который вдребезги разбил все сомнения. Да и откуда вообще им было взяться? Конечно же те мгновения его, чьи ж ещё. В своем блестящем будущем Витя теперь уверился окончательно. Ну а незадача с вдохновением – обычный казус, и не более. Просто на пути в большую литературу пришлось слегка поплутать по придорожным канавам.

В пятницу вечером, уставший от скромного писательского величия, но вполне счастливый автор бросил пачку отпечатанных листов на стол, рядом с дремавшем Сдубкиным.

– Что такое?! – дёрнулся Семён Семёнович.

– Сдубкин, послушайте. Вот без ложной скромности: это просто гениально. На месте читателя я бы оторвал такую книгу с руками. Две бы оторвал – себе и верной спутнице своей. А авторский сдал бы в Ленинку, с пожеланиями благодарным потомкам.

Семён Семёнович зевнул и развел руками, мол фирма веников не вяжет.

– Вынужден признать: вы были правы. Метод-то работает! – довольно расплылся Витя.

Сдубкин не отреагировал и повернулся на другой бочок. Это чудовищное пренебрежение к горним свершениям подопечного, это холодное равнодушие к новому дыханию русской литературы, это черт знает что такое больно кольнуло Перепелкина в беззащитное авторское сердце. Хоть бы результат посмотрел, сволочь, неужели не интересно? В памяти всплыл вчерашний сон. Там тоже было что-то про темы, только Сдубкин в нём сверкал золотой фиксой, бойко тараторил тенорком на блатном жаргоне, а волосатые руки его были синими от татуировок. Нехороший какой-то сон, с осадочком.

Витя с подозрением взглянул на тушку Семёна Семёновича и растолкал его пальцем:

– Сдубкин, а ну-ка улыбнитесь-ка.

– Чего ещё? – недовольно повернулся тот.

– Улыбнитесь, говорю. А то летаете тут с хмурой миной, творческий настрой мне сбиваете.

– И это вместо благодарности?! – Возмутился Сдубкин, – Знаете, что мешает плохому танцору?

Он скривился в саркастически ухмылке, невольно обнажая крошечные зубки. Никакой фиксы во рту не оказалось.

– Знаю, знаю. А что это у вас на руке?

– Где?

– Да вон, выше.

Сдубкин повертел ручкой. Заходящего за горизонт солнца с надписью «Парнас-87» и прочих художеств, как в том тревожном сне, тоже не было.

– Перепёлкин, ну какой-то детский сад, честное слово! – Раздражённо отмахнулся он, – в сыщика не наигрались? Смените профессию, вы вроде мечтали следователем стать.

– Да ладно, это я так. Приснилось тут кое-чего...

– Нет, вы всё-таки подумайте: а вдруг это призвание.

– Да ладно, говорю, проехали. Работа зовет. Что там у нас ещё из свеженького?

Перепёлкин уже переварил осадочек и был готов к работе над очередным рассказом.

Семён Семёнович оправил хитон, и холодно произнес:

– А у нас, Виктор, всё.

– Как всё?!

– А вот так. Все обязательства выполнены. Десять тем.

– Как десять? Уже?

– Можете пересчитать.

– Ядрён батон, только я расписался…

Витя полез в телефон проверять финансовое положение. Денег стало меньше, но на черный день кое-что оставалось. А какой ещё цвет может быть у бесплодных дней накануне сдачи в редактуру? Чёрный как смоль, как воронёное крыло, как мавр, сажею встемнённый в обсидиановой ночИ, как... одним словом, Перепёлкинская сетчатка ещё не вЕдала оттенка чернее.

– Ладно, – решился он, – возьму пяток, и хватит. Пора кумекать самому.

– Как скажете, – зевнул Сдубкин, – хотя не думаю, что вы скумекаете. По известным нам причинам.

– Э! – нахмурился Перепёлкин. – Между прочим, за хамство сотрудника собственному работодателю во всех приличных заведениях полагается увольнение.

– Да ради бога, увольняйте, – усмехнулся Сдубкин, – заодно посмотрим, что за книга у вас получится.

– Ну ладно, ладно! – примирительно буркнул Витя. – Шучу. Деньги перевел, жду темы.

Получив согласие на доступ к Перепёлкинскому будущему, Семён Семёнович лениво растворился в пространстве. В этот раз вернулся он только на следующий день, что очень не понравилось Вите, который уже всерьез начал подозревать его в нечистых делишках. Осадочек снова заскрипел в механизмах молодого дарования, мешая сосредоточиться на главном. «Мутит воду, не иначе, уж больно кручёный тип» – подумал Перепёлкин и решил в ближайшие дни странное сотрудничество прекратить.

Зато рассказы в этот раз получились любо-дорого! Плакал, когда перечитывал.

Он отправил готовый материал издательству, издательство осталось довольно. Вершащее неотвратимое возмездие ядро организации в лице выпускающего редактора Анатолия Ивановича заявило, что с нетерпением ждёт оставшуюся часть, и в этот раз на просьбу постараться не подгонять автора, молний не метало и в Тартар не сбрасывало. Всё складывалось как нельзя лучше. Осталось только дать отставку Сдубкину. Но тот, как назло, второй день где-то пропадал. Правда теперь окрыленный успехом Перепёлкин был полностью уверен в своих силах. Уж единственную оставшуюся повестушечку-то он как-нибудь осилит и сам, какие могут быть сомнения!

В предвкушении гениального текста, Перепёлкин потёр руки и устроился за рабочем столом... но не смог выдавить ни строчки. Вместо будоражащих литературный мир строк, призванных омыть читательские сердца слёзами радости и восторга и потом погрузить их в элегию светлой печали, на ум приходила только круглая сдубкинская моська и его ехидное «хотя не думаю, что вы скумекаете».

Вдохновение вновь пропало, словно и не было его. Три дня, нервный и взъерошенный, Перепёлкин расхаживал по комнате взад-вперед, поглядывая на часы и осиротевший уголок стола, который облюбовал для себя Семён Семёнович.

На четвертый день он основательно приуныл. Прошлые тревоги проявились с новой силой. Заветный портрет дёрнулся и криво повис на одном гвозде, осыпая внутри сочинителя малых форм штукатурку и хлопья потрескавшейся краски.– Да куда ж ты свинтил-то, муза с овощной базы... – процедил он под нос, глядя на календарь. Дата сдачи в редактуру была обведена каким-то особенно жирным кругом, и этот неприятный миг дамокловым мечом завис над нечесаной Витиной головой.

– А как же насчет «пора кумекать самому»?

Отдохнувший и посвежевший Семён Семёнович, как ни в чем не бывало сидел на верхней полке между Островским и Толстым, свесив с неё крепкие ножки, и с удовольствием поглощал совершенно недуховную пищу: на портфельчике были разложены крохотные бутерброды, а рядом дымился термос размером с пол наперстка, Левша бы оценил.

– Да неужели! – сердито воскликнул Перепёлкин. – Где вас носит? Третий день дожидаюсь!

– Это зачем ещё?! – с деланым удивлением спросил Сдубкин, жуя бутерброд.

– Как зачем?! Тема новая нужна, издательство же копытом стучит!

– Да? А я думал, вы мне решили отставку дать, или ошибаюсь?

Перепёлкин открыл было рот, чтобы испепелить это мелкое существо талантливым глаголом, но вместо этого отвел глаза. А Семён Семёнович тянул паузу, отхлёбывая из термоса ароматный чаёк. Сдубкин никуда не спешил, Сдубкину книгу в редактуру сдавать не надо было. Он спокойно доедал свою нехитрую снедь и с удовольствием взирал на терзаемое стыдом молодое дарование. Дородная физиономия его демонстрировала полное, всеобъемлющее удовлетворение.

– Ладно уж. – наконец благодушно произнес он, вытирая рот салфеткой, – Сколько нужно?

Витя виду, конечно, не подал, но внутри выдохнул с облегчением: экзекуции ехидными подколками и витиеватыми мудрствованиями как-то само собой удалось избежать. А то слушать бы ему сейчас это всё часа полтора. И еще, чего доброго, краснеть. А вот краснеть с какого-то момента Перепёлкин не собирался, из авторского принципа.

– Осталась одна повесть, и можно отправлять в редакцию.

– Без проблем, – Семён Семёнович смахнул крошки и утрамбовал термос в портфельчик. – Ваша жизнь, моя, как говорится, цена. Ну-с, каким жанром на этот раз интересуемся? Драма, комедия, душераздирающие ужасы, головокружительные приключения?

– Давайте что-нибудь лирическое. Только это должен быть огонь, а не история. Прямо вулкан, землетрясение! Чтобы проняло. Как думаете, найдется?

Сдубкин смерил взглядом молодое дарование.

– Ну чего ж не найтись, найдется. Если как следует покопаться. Сколько у нас на всё про всё?

– От силы неделя.

– Хох, не густо. Ну ладно. Конечно ничего не обещаю, но попробую.

– Нет, Сдубкин, послушайте, так не пойдет. Это очень важная вещь, ключевая. От нее вся книга зависит. Тут надо в яблочко.

– Ну раз в яблочко, тогда давайте так: делайте мне генеральную доверенность на все события, а я уж выберу из них самый смак. Иначе будет пальцем в небо.

Перепёлкин в нерешительности замялся.

– Что такое? – Нахмурил брови Сдубкин, – Опять сомнения на мой счет?

Несмотря на внутренний запрет последних дней, Витя покрылся краской.

– Да когда ж вы уже повзрослеете, Перепёлкин Вэ? – Укоризненно качнул головой Семён Семёнович, точь-в-точь как врач с вероломной фамилией Караян. – Совсем не знаете жизни. Немудрено, что темы кончились. Ладно, не переживайте – не возьму я с вас деньги до выполнения обязательств. ОплАтите по факту. Но, надеюсь, мне на надо вам рассказывать, что стоимость добротной истории для повести несколько отличается от цены проходного рассказа?

– Огненной, – поправил Перепёлкин, – не добротной, а огненной. Убойной.

– Ну тогда отличается ещё существеннее, сами понимаете.

3.

Пока Семён Семёнович, получивший от Перепёлкина творческий карт-бланш, в поисках той самой темы боронил и вспахивал его кровное будущее, у Вити появилось время, чтобы еще раз перечитать готовые рассказы.

«Ай да Пушкин, ай да сукин сын!» – само собой пришло на ум, и он начал примеривать фразу на себя. Но фамилия Перепёлкин в ритм ложиться не хотела. «Никчёмная какая-то фраза», – решил Витя и продолжил чтение.

Рассказы были просто загляденье. Если Сдубкин с повестью не подведёт, то Витино будущее предрешено, и можно смело протирать тряпицей позолоту на раме.В этот момент послышался знакомый стрёкот и комнату огласила свистящая обертонами одышка.

– Ну наконец-то! – обрадовался Перепёлкин. – Где вас носит?!

– Что значит «носит»?! – возмутился кто-то высоким, но не похожим на тенорок Семёна Семёновича голоском.

На стол неловко плюхнулось существо Сдубкинских размеров. Это была тучная дама лет пятидесяти, с внушительным бюстом и пучком каштановых волос, убранных по моде шестидесятых в знаменитую «Бабетту». Одеяние её мало отличалось от наряда Семена Семеновича – та же туника и белые сандалии, – но на этом сходство заканчивалось.

Она положила рядом с собой казенную лиру, и, сверля Перепёлкина взглядом, переспросила:

– Нет, я всё-таки хочу уточнить: что значит «носит»? У нас, на минуточку, рабочий график. Вас, писателей, как кроликов в огороде, а я одна. Разорваться мне?!

– А вы вообще кто?

– Что значит кто? Аделаида Захаровна Зарайская. Ваша муза, по штату. Вы ведь Перепёлкин Виктор Иванович?

– Алексеевич.

Она вытащила из сумочки свёрнутую вчетверо бумажку и нацепила на нос очки. Толстая коричневая оправа не вязалась с греческим одеянием, и дама стала похожа на библиотекаршу, отлучившуюся с тематического корпоратива.

– Ну да, оговорилась: Алексеевич. Вот на вас разнарядка. – Она протянула бумажку Перепёлкину.

– А как же Сдубкин? – оторопело спросил тот.

– Какой ещё Сдубкин?

– Ну, как какой? Семён Семёнович. У меня уже есть муза. Тоже по разнарядке.

– Послушайте, Перепёлкин, не морочьте мне голову! У нас и так в штатах недобор. Двух муз быть не может. Скажите спасибо, что я вот вырваться смогла. Второй год, между прочим, без отпуска. Авторов стадионы, пишут как не в себя. А нам ублажай.

– Погодите, я серьезно! Целую неделю вот тут, ровно на этом месте, со мной сидел Семён Семёнович Сдубкин, с такими же крылышками, венком и этим вашим инструментом, как его...

Аделаида Захаровна наморщила лоб.

– Я вам русским языком повторяю: у нас две музы на нос не положены! И вообще муза – это чисто женская профессия. Мужчин тут не может быть по определению.

Витя похолодел.

– Как... не может?..

– Да так. Не может, и всё.

Она взглянула на побледневшего Перепёлкина.

– Стойте-ка. А он у вас взаймы случайно не просил?

– Да нет.

– А что он тут делал?

– Сочинять помогал, темы подбрасывал. Всё как положено.

– Да вы что не в курсе, что муза подбрасывать темы не может? Это выходит за рамки полномочий. Поднимать автору вдохновение, настраивать на творческий лад – это да. Но не более.

– Я-то откуда знаю, что вы там можете и не можете.

– Вы хотя бы деньги ему за это не платили?

Перепёлкин рухнул в пропасть, отчаянно пытаясь зацепиться руками за остатки светлого будущего.

– Платил...– Сглотнул он. – За каждую тему...

Аделаида Захаровна дрогнув бюстом сделала глубокий вдох.

– Ну, поздравляю. – Тут к гадалке не ходи – плагиат.

– Как плагиат?! – вскинулся Перепёлкин. – Но ведь он только темы приносил, а текст же писал я сам, вот этой вот рукой!

– Слушайте, только не объясняйте мне, чем вы там писали, я вам не милиция.

Рассказывать будете соответствующим органам.

– Каким еще органам?!

– Каким, каким... В первый раз что ли? Не автор, а дитё малое, честное слово, – цокнула Аделаида Захаровна и вдруг исчезла, оставив после себя густой аромат цветочных духов.

Через три минуты, которые показались вечностью, на том же месте сидели уже двое: Зарайская и лейтенант внутренних парнасских дел товарищ Бурдюков, тоже ростом с воробья, но в строгой синей форме и при фуражке.

Внимательно выслушав исповедь Перепёлкина, он по-деловому задал несколько вопросов, что-то записал в блокноте, а потом достал пачку крохотных фотографий.

– Этот? – ткнул он пальчиком в одну из них.

– Ну да, он! Семён Семёнович Сдубкин, собственной персоной, – обрадовался Витя.

– Всё ясно.

Старший лейтенант постучал снимками по столу, складывая их в аккуратную стопочку, и убрал обратно в папку:

– Сеня Задунайский, муза на доверии. Третий год в розыске.

– Как?!..

– Вы ему доступ к будущему не давали?

Цепляющийся за последнюю надежду Витя сорвался, и пролетел еще пару сотен метров вниз.

– Давал…

Лейтенант нахмурился.

– И к скольким?

– Сначала к десяти, потом ещё. А потом ко всем.

Лейтенант и Зарайская переглянулись. Муза с жалостью посмотрела на Перепёлкина и покачала головой.

– Да, – наконец нарушил молчание лейтенант. – Однако. Ситуация…

– Что?.. Плагиат? – понуро буркнул Перепелкин.

– Если б... – Бурдюков сдвинул фуражку на затылок. – Тут дело похуже. Это ж фьючерсник. Лазает по судьбам, ворует будущее.

– В смысле?!

– В прямом. Все те события, которые, как вы говорите, он притаскивал из небесных архивов, действительно были предназначены для вас и произошли бы позже. Но теперь, к сожалению, этого не смогут. Вы сами открыли к ним доступ. Так сказать, добровольно отдали в нечестные руки.

– И что он с ними будет делать?

– О! – усмехнулась Аделаида Захаровна, махнув рукой. – Давно загнал на черном рынке. Ищи-свищи теперь.

– Там и будущее в ходу?!

– Да не то слово. Я б себе тоже кой чего взяла, да зарплата не позволяет, – хохотнула Зарайская, но, увидев строгий взгляд Бурдюкова, осеклась.

– Так давайте же что-то делать! Надо в розыск его скорей. Оцепить там чего-нибудь, броситься в погоню, что там ещё у вас... собаку древнегреческую по следу пустить! Меня ж такие события ждали – мама не горюй, я их терять не собираюсь!

– Он и так третий год в розыске. И, честно говоря, маловероятно, что Задунайский не успел сбыть товар. Такое будущее на прилавках не задерживается, уходит на раз. Мы, конечно, предпримем все возможные меры, но на вашем месте я бы на успех особенно не рассчитывал, – с сожалением сказал лейтенант, захлопывая папку с бумагами.

Аделаида Захаровна сочувственно покивала Перепёлкину.

– Вы уж так не убивайтесь. В конце концов, каждый человек хозяин своей судьбы – будет не это, так другое.

– «Другое»! – раздавлено проговорил Перепёлкин. – Знали бы вы, что меня ожидало, «другое»... Там и слава, и портрет. А любовь какая! Дай бог каждому какая любовь, а теперь…

Лейтенант сдержанно откашлялся и поправил фуражку.

– Приношу, как говорится, соболезнования, сочувствую. Как только появится новая информация, мы обязательно свяжемся с вами. А сейчас, простите, дела.

Он отдал честь и исчез.

Аделаида Захаровна повздыхала еще с полчасика, пытаясь успокоить Перепёлкина, но потом со словами: «Ну вы это, держитесь, что ли. А мне к Никифору Спасскому, куплетисту, пора. Очень нервный человек, не любит опозданий», – тоже исчезла в прокуренном пространстве.Витя остался один. Без будущего, без вдохновения и без заветной повести, призванной встряхнуть заскорузлый литературный мир и вернуть Отчизне славу самой читающей страны. Книгу в редактуру он должен был сдать в конце недели, но новых тем теперь не было.

Почувствовав свежую кровь, вершащий возмездие Анатолий Иванович тут же набросился из пустоты, словно коршун на раненую добычу.

– Виктор, никаких задержек быть не может. Это вам не игрушки, у нас график! –затарахтело в трубке, на этот раз уже с отчетливой вожжей под хвостом.

– Да, да, понимаю... Осталась только повесть, но на неё нужно время. Может, я её до рассказа сокращу или пришлю попозже?

– Да вы что? Какое «попозже»? Послезавтра в три жду книгу у себя. И больше никаких отсрочек! – отрезал громовержец, и бросил трубку.

Витя обреченно потер лицо. «Послезавтра», едрить-колотить! Какое тут послезавтра, когда в жизни теперь пустота – ни историй, ни опыта. Даже на вшивенький рассказик не натянешь...

Он взглянул в зеркало, из которого красными глазами на него моргала опухшая от бессонницы и авторских невзгод физиономия. Физиономия, конечно, была похожа на Перепёлкинскую, но как будто смотрела со значением, словно знала что-то еще, чего не ведал её хозяин. И тут Витю осенило: как так нет тем? Есть. Есть ещё одна, финальная. Он открыл ноутбук и на пустой странице крупным шрифтом вывел название: «Самый последний рассказ». Потом подумал и добавил подзаголовок: «Хитромудрая муза».

«Ну вот. Другое дело», – удовлетворённо кивнула физиономия.

И Перепёлкина отпустило.

Книга вышла вовремя. Революцию в литературном мире, конечно, не произвела, но из Авроры по нему слегка пальнула, без жертв и разрушений. Через год издательство выпустило повторный тираж и осталось довольно результатами эксплуатации писательского класса.

Правда больше о сочинителе малых форм Викторе Перепёлкине никто не слышал. Витя продал квартиру, уехал из галдящей столицы на периферию и поступил там в институт МВД. На этом поприще он наконец нашел себя и сейчас майор Перепёлкин – настоящая гроза мошенников всех мастей. Счастлив и ни о чем не жалеет. Ведь что ни говори, а Витя сделал всё так, как мечтал в детстве, и сейчас уверенно кует своё новое будущее. И даже люстра с зеркалом у него всегда чистые и блестящие – сказывается должность. Стену его рабочего кабинета украшает небольшой портрет в золоченой раме, с которого за уровнем начитанности населения зорко следит строгий, но справедливый Лев Николаевич.

А Сеня Задунайский через год-таки засыпался, погорел на ерунде. Хотя Перепёлкину это не помогло – его будущее пошло по рукам и давно осело в судьбах чьих-то охочих до чужого добра людей. Сеню подвела жадность: пытался втюхать одному крупному поэту – фамилию приводить не будем – дешевый второсортный плагиатец. Но поэт Задунайскому попался крепкий, видавший виды. В результате дали Сене строгача и ближайшие десять лет проведёт он в парнасской колонии «Белый Пегас».

А это, знаете, ни дай Бог никому.