Теплотой кошачьего бока – ох, Альма, как скучаю! – гончарный круг вздрогнул под рукой Азы. Она вослед кругу неловко скользнула по боку горшка, и глина обмякла безвольным телом того самого, кто…

Тук-туки-тук-тук

 

По жестяному отливу снаружи барабанил дождь. Аза закусила тонкую верхнюю губу, натянувшуюся струной, и недовольно посмотрела в сторону окна. Зарядил, проклятый, третьи сутки, мелкий, противный. Как будто и так на душе не муторно!

А за мысом море молчало. Аза уже не помнила, когда оно гремело по-настоящему. Море загустело, затихло, словно притаилось. По берегам застыла корка из мертвой соли. Старики смотрели, качали головами: «Кости, да и только!»

Аза ещё помнила запахи нормального, привычного, того самого моря. Йод, рыба и водоросли… Их ароматы ещё заставляли ноздри привычно трепыхаться, но…

Горшки теснились на полке. Их стенки – кривые, щербатые – немым укором смотрели в глаза мастерицы.

Чем больше Аза лепила, тем менее привычные воспоминания оживали в душе. Дела, дела. Только вот частые в последнее время неудачи – э-хе-хе, и снова-здорово! – могли отвлечь от попыток создать что-либо путное.

Однако ещё утром Аза, проснувшись, не смогла вспомнить имя бабушки. Ту, конечно, как-то звали. Перед глазами, помнится, встали тёплые руки, занятые пряжей. Нитки тянулись, будто никогда не кончались.

Ну а имя… Его словно не бывало. Только нити, руки, веретено, что крутится и крутится. И поднимает вихрь, унёсший имя из памяти, как влагу из крутящейся на гончарном круге заготовки.

Аза нахмурились, осмотрела ставшую вдруг такой мёртвой глину, ещё миг назад блестевшую кругами в свете лампады, и смахнула заготовку в ведро. Руки коснулись водной глади в кувшине у правой ноги. Вода там пахла железом. Его было вдоволь в роднике за домом.

Родник Аза помнила: бил из-под горы. Белой, щербатой. Склоны горы полны были мела. Вот вода в роднике и стояла мутная и жёсткая. Да другой не было. Прочие ручьи пересохли ещё в прошлом году, когда море стало всерьёз умирать.

Руки скользнули из кувшина, затронули передник. Аза встала от круга, на затёкших ногах доковыляла до двери, вышла, села на порог. По ту сторону мыса, за полосой мертвой воды, покрытой соляной коркой, виднелся город. Если то был город, конечно.

Аза смахнула чуть подёрнутую сединой каштановую прядь со лба, пригляделась. Стены из белого камня. Башни. Купола. Когда-то всю округу заливал колокольный звон. Аза приходила на мыс слушать, как медный голос плывёт над водой. Но колокола смолкли: треснули или некому стало звонить. Она не знала.

Море между Азой и городом лежало ровное. Его поверхность цвета старого жёлтого стекла едва заметно колыхалась, тесня соляные наросты обратно к берегу.

Тщетно. Как и напрасной была надежда услышать крики чаек. Птицы улетели от мёртвой воды и унылого берега. Зато остались вороны: сидели на обрыве, терпеливые и круглые, как черные горшки.

– Эй, того самого, есть кто дома? – донеслось снизу, с тропы.

Голос знакомый. Аза скользнула в ту сторону взглядом. Ага, Гордей. Она устало махнула ему рукой. Мятый пергамент лица старика-соседа озарился усталой улыбкой. Гордей тяжело дышал, с трудом бредя от моря. В руке, прижатой к животу, что-то было. Аза прищурилась, силясь разглядеть что там такое в мешковине.

Гордей остановился и проговорил, отдуваясь:

– Смотри-ка, не всю глину поела соль! Несу вот, самую лучшую, с галечного берега из-под скалы.

– Зачем мне глина, соседушка? Месяц уж как не могу нормальный горшок слепить.

– А попробуй, – бросил Гордей и приоткрыл край мешковины. – Эта жирная, красная. Глядишь, поможет.

Аза хотело устало бросить: «А в материале ли дело?» Да лишь устало вздохнула.

Гордей развернул мешковину. Показалась тёмно-красная, почти лиловая глина. По маслянистому боку комка катилась капля дождя. Аза осторожно взяла комок, помяла. Подушечки пальцев наполнила живое тепло. Показалось даже, что под ними колыхнулось биение пульса.

Вдруг что-то шевельнулось в Азе. Под рёбрами встрепенулось тепло. В голове пронеслась тень воспоминания, словно кто-то позвал её издалека.

– Откуда это? – поинтересовалась она, не поднимая глаз.

– Сказано же: из-под скалы, с галечного, – буркнул Гордей.

Аза перевела на него взгляд и тихонько уточнила:

– Не держи меня за дурочку. – Она вздохнула и раздельно проговорила: – Откуда. Она. На самом. Деле.

Гордей помялся, почесал затылок:

– Чего привязалась-то? Ну девка одна тут принесла. Северянка. Заявилась босая, молчаливая. Вся в лохмотьях буро-зелёных. Велела нести гончарке, та, мол, поймёт.

– Какая такая девка? – впилась взглядом Аза в Гордея.

Тот перевалился с ноги на ногу, почесал лысеющий затылок.

– Эт самое… Молодая такая, глаза как у козлёнка. Я хотел чего ещё поспрошать, да она не сказала ничего больше. Побрела молча вниз, к воде. Я углядел: двинула по соли, как по дороге. А соль-то, поди, хрустеть должна бы, проваливаться... Ан нет. Девка как по камню шла. И не лохмотья на ней были, потом уж сообразил. Тина это или водоросли. Во, значит, как.

Пальцы Азы перебирали тёплую глину. Укол, ещё и ещё. Она повернула ладонь к глазам. Кололись мелкие зернистые вкрапления. Она потянула одно, развернулась в проёме двери, чтобы лучше разглядеть в свете лампады. Кость! Точнее, косточка. Мелкая, как позвонок рыбы.

Она отложила глину.

– Шёл бы ты, сосед. За заботу спасибо. Может, потом придумаю, что с этим делать. Только вряд ли стану лепить.

Гордей пожал плечами и пошёл мимо дома Азы, бормоча: «Ох, строптивая же баба...». А Аза положила глину на стол. Сама всё сидела на пороге, вглядываясь в дождь. За спиной красная масса словно дышала; идущие от неё тёплый волны трогали Азины шею и плечи.

Ночью не спалось. Аза лежала, слушала, биение капель с отлива. Ветер скрипел за порогом подгнившим крыльцом.

Море молчало, давно и надёжно. Хотя в памяти Азы ещё мелькали обрывки образов, в которых море плескалолось, рокотало, стонало. А теперь лежало сохнущей краской на глиняном боку. Только соляная корка по берегу расползалась всё шире.

Аза встала, зажгла огарок. В его неверном свете мелькнули кривые бока горшков на полке. Среди них оставалось лишь три более-менее пристойных. Из всего, что она когда-либо сделала. Остальные разобрали, унесли. Или не получились.

Когда-то горшки Азы держали память. Налей в них воды ли, вина или молока да выпей. И вспомнишь то, что забыл. Не всё, конечно, а чего потерял: лицо матери, вкус бабушкиного хлеба. А то и песню, спетую в детстве отцом.

Те, прямые, горшки служили не хуже родников. Люди открывали через них то, что было когда-то закрыто.

Аза вздохнула и провела пальцем по кривым бокам остававшихся уродцев.

Каждый горшок стоил мастерице одного воспоминания. Лепила и отдавала глине их, и они растворялись там, как вода в песке.

Сначала воспоминаний было вдоволь, и Аза не замечала пропажи. Потом спохватилась да уже было не остановиться: люди приходили, валялись в ногах, она и уступала. Так и лепила год, два, десять. Горшок за горшком. Воспоминание за воспоминанием.

И вот вокруг лишь тени – кривые уродцы да только три более-менее ровных горшка на полке. И три более-менее ровных воспоминания в голове.

Аза заглянула в душу и невольно улыбнулась. Руки матери: тёплые, все в муке, пахнущие хлебом. Хлеб пекли в большой печи; мать сажала Азу на край, чтоб та не обжигалась; давала кусок теста – на, дочка, лепи! И та лепила из теста птицу, а мать смеялась: «Гончарка растёт!». В памяти цвёл запах хлеба, а лицо матери… Виднелись лишь руки.

Но вот бабушка прядёт, сидя у окна. Веретено жужжит. Аза рядом на полу, играет с Альмой: «Кис-кис-кис!». Память хранит ещё размытый облик бабушки. Лицо колеблется, не хуже отражения в тусклой воде.

Аза нахмурилась, силясь вспомнить. Кажется, бабушка пела. Слов не вспомнить, одну лишь низкую, тягучую мелодию. Как… да-да, как та самая тина, которая…

Море. Шумит набегающими на камень волнами. Те прыгают, сталкиваются. Барашками разбегаются в стороны, откатываясь от скалистого берега и набирая силу коснуться его снова.

Аза видит, что стоит на мысу. Она маленькая. Ветер ласкает лицо. Его солёный пьянящий запах врывается в лёгкие. Аза смеётся. В её руке чья-то рука. Чья же? То ли матери, то ли бабушки. Нет, не вспомнить.

Но море – там, в памяти – ещё живёт. И ветер ещё поёт, соревнуясь свистом с кричащими в облаках чайками.

Вот и всё: три горшка – три воспоминания. Слепит ещё один, что останется-то?

Аза вернулась в постель, до рассвета лежала без сна, прислушиваясь к тишине.

Утром она спустилась к роднику.

Родник бил из-под горы. Вода в нём стояла белёсая, негодная. Мел растворялся в ней и портил вкус. Но другой воды не было. Аза отстаивала её, пила сама, употребляла в лепку.

Дорога бежала мимо Гордеева дома. Тот сидел на крыльце, чистил рыбу. Вспухшие брюшки лопались под ножом, распространяя вокруг гнилостный запах. Мутные незакрывающиеся глаза слепо глядели на Гордея. Он скоблил ножом, убирая слизь с чешуи. Аза следила за его движениями. «Негодный товар!» Но Гордей всё равно чистил рыбу, будто и впрямь собирался её жарить.

– Девка-то вернулась, – бросил он, не поднимая головы. – Сидит вон на камне у воды.

Аза глянула. У соляной кромки виднелась босая девочка. Волосы тёмные, мокрыми прядями липли к вискам. На худеньком тельце едва держалось серое мокрое платье. Сквозь ткань проглядывали худые плечи, острые ключицы.

Аза заглянула в большие жёлтые «козьи» глаза. Девушка немигающим взглядом смотрела в ответ, на остром скуластом лице словно шевелились маленькие блестящие круглые чешуйки. «А жёлтые-то глаза не у одних только у коз, – пронеслось у Азы в голове. – Ещё и у рыб ведь».

Она подошла чуть ближе. Девочка не шевельнулась. Но скользнувшим по телу жаром Аза поняла: её заметили. Показалось ещё, что кожа на лице девочки натянулась чуть сильнее, словно та силилась что-то припомнить.

– Твоя, значит, глина, – промолвила Аза.

Девочка молча кивнула.

– И к чему?

В ответ девочка скользнула холодным взглядом по лицу Азы и заговорила тихим шершавым голосом, словно бы давно не звучавшим или сорванным в крике:

– Горшок. Нужен. Особый.

Аза печально улыбнулась и проговорила:

– Воспоминания. Где их взять? Раньше память была полнёхонька. А теперь…

– Знаю, – прошелестела девочка.

– Чего же тогда? –удивилась Аза.

Кожа на лице девочки на миг разгладилась и снова пошла рябью, словно на неё налипли чешуйки:

– Не. Помню. Себя. Только. Тебя, – сказала она. – Нужен. Горшок. Твой. Одна. Ты. Умеешь.

Аза слушала, тени скользили по лицу; она чуть помолчала и решилась:

– Гордей, видно, растрепал… А кто ты вообще?

В ответ лишь взгляд жёлтых глаз, сиявших фонариком в тумане.

– Не слушаешь, – вздохнула девочка. – Очнулась. Вода. Кругом. Пел. Кто-то. Помню. Но… – Она миг молчала, потом продолжила: – Надо. Вспомнить! Я. Должна. Иначе. Не... – Снова заминка и дальше: –...вернуться.

– Куда? – встрепенулась Аза.

Девочка с трудом пожала худенькими плечами.

Аза села с ней рядом. Мокрый от недавнего дождя камень хранил тепло, уворованное у зимнего солнца сквозь разрывы туч. Дождь вроде кончился, да небо – всё такое же низкое, тяжелое – висело почти над самой землёй. Словно придавленные им, даже вороны на обрыве притихли.

– Красная глина и косточки, – словно бы про себя проговорила Аза.

– Нет, – заметила девочка. – Семена.

– А это ты помнишь, значит? – усомнилась Аза

– Плохо, – призналась девочка.

Они посидели молча. Вдали море стояло стеклом. А где-то хранил молчание город без колоколов. И там тоже, верно, шёл дождь. Или сияло солнце. Но такое же мёртвое, как всё кругом.

Аза вздохнула и произнесла:

– Я попробую.

Но девочка ничего ей не ответила, словно и не слыхала.

Ночью Аза замесила глину. Та тестом пузырилась под пальцами. На поверхность всплывали семена, а может и косточки.

Аза лепила. Круг гудел. Маслянистый край заготовки мелькал в свете лампады перед глазами. Аза ощутила, как внутри натянулась струна. Казалось, лопнет сейчас, как бывало с бабушкиной пряжей, и ничего уже не останется. Будет лишь последнее воспоминание, а может и оно растворится в тумане беспамятства.

Последние дни дела не ладились. Сейчас же горшок вышел пусть маленький и неказистый, но ровный. Пузатыми боками он крутился на круге, вверх тянулся узким горлом. На красном блестящем его крае веснушками проступили белые точки

Аза вытерла руки, сложила их на груди и печально оглядела творение. В полумраке ночи её – не последний ли? – горшок застывал в движении символом уходящего… чего же?

На глаза навернулись слёзы. Они тяжёлыми градинами повисли на ресницах, мешая разглядеть и то, что было перед глазами, и то, что таяло глубоко внутри.

Горя не было. Потеря. Только вот… Аза попыталась вспомнить. Нет, не руки матери. Те вроде бы остались в памяти. С ними хлеб, тесто, тихий смех и слова «гончарка растёт». И прялка бабушки всё также жужжала.

Так что же, море? Волны катились. Ветер игрался с ними. Чайки кружились. Всё вроде на месте.

От чего же в душе стало пусто?

Аза никак не могла понять. Лицо отца, запах дома, вкус первого поцелуя – что-то точно ушло, о чём она больше не знала, что помнила. Теперь оно завихрением пустоты кружилось в Азе, мучительным намёком на то, что было, но сплыло.

Вот так горшок. Аза взяла его в руки, покрутила, поставила на стол рядом.

Тепло от свежей ещё глины разбегалось по комнате. Бока горшка слегка подрагивали в такт дыханию мастерицы. В биениях угадывался ритм, который отзывался в Азиной душе мучительной пульсацией боли.

Аза потянулась к кувшину с родниковой водой, плеснула в новый горшок. Надо увидеть, надо понять! Рука потянулась, коснулась тёплой влаги. Аза наклонилась, всмотрелась.

Изнутри горшка на неё глянула тёмная гладь, колыхнувшаяся от прикосновения запачканной руки. Аза невольно отдёрнула руку, от которой потянулось красное пятно, похожее на кровь.

Вдруг то пятно крутанулось против часовой стрелки. В центре возникла белая точка, стала расти, менять цвет. Вот уже мутная поверхность блестела, как серебряное зеркало, а в следующий миг стала прозрачнее слезинки ребёнка.

В отражении качнулось печальное лицо. Раз, другой. Сжалось вновь в точку и камнем пошло на дно.

Аза пригляделась и ахнула. Кто-то шёл по воде. Кажется, женщина. Да, да, высокая женщина в чёрном. Лицо закрывало облако распущенных волос. Они шевелились, загибались, краями касались воды и словно бы щупали окружающее пространство. Водоросли, ну точно водоросли.

А женщина пела. В душу Азы вполз тот самый низкий и тягучий, как тина, мотив. Бабушкина песня? Но ведь пела теперь не бабушка!

– Мать, – прошелестело за спиной. – Твоя. Мать.

Аза обернулась. В дверях стояла недавняя девочка, мокрая, босая. От неё тянуло солью; к этому запаху примешивался сладкий, далёкий аромат. Мёд или жасмин. Так сразу не скажешь.

– Моя мать пекла хлеб! – заявила Аза, подумала и добавила: – Помню руки в муке.

– Забудь, – велела девочка. – Всё. Иначе.

Аза миг глядела на неё, не в силах вымолвить слово. А девочка подняла руку и бросила:

– Выпей!

Аза подняла горшок, поднесла к губам. От воды тоже шёл запах. Но пахло не железом, как обычно. Тянуло свежестью. И зеленью. Листва после дождя, неведомая трава, вкус которой пришёл вдруг Азе на ум. Она сделала глоток. И ещё. И…

Вспомнила.

Не было ни матери, ни бабушки. Вот она сама. Стоит маленькая на берегу моря. Некто держит её за руку.

Аза не смотрит по сторонам, глаза её впились в далёкий горизонт. Поворот головы. Брошенный в испуге взгляд. Нет не мать и не бабушка. Рядом стояла женщина в чёрном. Распущенные волосы облаком кружились вокруг лица, касаясь Азиной головы, трепали по щеке, гладили по затылку.

Женщина пела, а море слушало; волны сыпали барашки у ног. Те щенками резвились, наскакивая друг на друга.

Аза знала – знала! – эта женщина и есть её мать. Воспоминание измазанных мукой рук и запаха хлеба растворилось, ушло. На их место встал морской закат и взмывающая в его отблесках чайка.

Мать пришла из-за моря. Из звона колоколов и пения хоров под куполами? Да нет же, не так!

«Не из-за моря, а из моря, дурашка»

И прикосновение лёгких волос, скользивших от головы к шее, плечам, груди. Пеленают, обволакивают…

Ах! Всё спуталось, перемешалось. Две матери, две жизни. Две памяти. Аза уже не понимала, где сон, а где явь. Горшок выскользнул из рук и разбился.

Глина красными брызгами рассыпалась по полу. Белые семена выскользнули из неё и закружились вокруг. Аза видела: вонзаются в доски пола, прячутся в щели – и прорастают, тянутся вверх. Тонкие белые ростки, похожие на пальцы. Гибкие, как ветви. Вьющиеся, как нити пряжи.

Но не все семена взошли.

Девочка опустилась на колени, собрала их в ладонь, сжала бережно, словно жемчуг. Жёлтые глаза впились в растерянное лицо Азы.

– Помнишь. Теперь?

– Две... – Аза запнулась и с трудом продолжила: – Помню две матери.

Девочка кивнула:

– Да. Пекла. Хлеб. Одна. Пела. Другая.

– Одна от людей, вторая нет, – как заворожённая вторила ей Аза.

Она посмотрела на руки. Кожа ссохлась, потрескалась. В трещинах виднелись красные крапинки. А под ногтями белели семена.

Аза перевела взгляд на девочку, нахмурилась и спросила:

– Так кто же я?

– Горшок, – промолвила девочка.

Слеза скатилась по Азиной щеке, с шумом упала на пол в тишине.

Ка-а-ап!

 

Аза села на пол. Семена из-под ногтей посыпались в щели. Полувысохшие черепки последнего горшка и взошедшие ростки виднелись неподалёку. В голове гудело, словно гончарный круг продолжал свой ход.

Руки в муке и песня над водой слились, сплелись воедино. На память пришло, как бабушка пряла. Нити тянулись будто из пены. Они выходили из морских брызг и из соли.

Бабушка подхватывала их, соединяла. Полотно струилось вокруг, ложилось игривыми волнами. Море. Оно было тканью. Только кто-то порвал эту ткань.

Миг осознания.

– Я леплю горшки, и море умирает?

– Смерть. Забвение, – ответила девочка.

Аза всплеснула руками:

– Но люди хотели помнить! Приходили, просили...

Складка прочертила лоб девочки. Блестящие крупинки на нём смялись и потемнели.

– Помнили. Своё. Отдавала. Общее. Море. Забыло. Бег. Колокола…

– Забыли, как звонить, – подхватила Аза, кивнула, потом встрепенулась: – А вороны? Сидят, словно ждут. Они-то к чему? Чего жду?

Девочка впервые моргнула и почти улыбнулась:

– Тебя.

– Так просто… – промолвила Аза.

Она встала. Постаралась унять дрожь в руках. Взгляд упал на полку с горшками. Три кривобоких ещё теснились там среди бесформенных – ну почти – собратьев. Немой вопрос застыл в глазах, обращённых к девочке.

Та перехватила взгляд, кивнула:

– Вспомнишь. Что. Раздала.

Аза ещё не сдавалась:

– А люди, которые пили из моих горшков?

Шелест в ответ:

– Забудут. Своё. Общее. Вернётся.

Аза закрыла глаза, припоминая всех, кто прошёл мимо гончарного круга. Тётка Марьяна обрела вновь лицо матери. Забудет. Дед Антип, получивший песню отца. Разучится петь. Соседская девочка с перевязанной ногой; она вспомнила запах сирени. Потеряет и это.

А Аза всё вспомнит. Вес. Тяжесть. Бытие.

– Воспоминания. Тяжесть. Много. Помнишь. Жить. Тяжело, – проговорила девочка.

Аза молча слушала её. Потом собралась с силами и спросила:

– А ты?

Худенькие плечи взмыли вверх. Голос прошелестел:

– Семечко, – она раскрыла ладонь, протянула к Азе и добавила: – Ты. Вспомнишь. Я. Прорасту.

– Во что? – не отступала Аза.

Девочка сжала пальцы, скрывая семена.

– Не. Знаю, – голос уже не шелестел даже, а колыхался тростником на ветру: – Дерево. Река. Песня. Всё. Может. Быть.

Аза посмотрела на неё. Худенькие плечи. Острые скулы. Невинные глаза. Ребёнок же! Или всё-таки семя? Сосуд без содержимого.

Но вопросы не отпускали.

– Тебе тоже будет тяжело? – поинтересовалась она.

– Больно, – поправила девочка. – Но. Выдержу. Я. Не. Человек.

– Откуда ты знаешь свою природу? – настаивала Аза. – Говоришь же, что не помнишь.

Девочка нахмурилась и с трудом проговорила:

– Люди. Помнят. Я. Нет. Море. Шепчет. Соль. Питает. Вороны. Показывают.

Аза просидела на полу до утра. Девочка забилась в угол и лежала там, свернувшись проросшим семечком. Лица не видать. Руки спрятаны. Тёплый мокрый свёрток, да и только.

Вороны на обрыве всё также молчали. Море замерло.

Ждали?

Перед рассветом Аза встала, сняла с полки первый горшок. Она провела пальцем по щербинке на отбитом горлышке. Простой горшок, из едва обожжённой глины. Ни лака, ни рисунков. Чистое воспоминание о руках матери.

Горшок взлетел над головой. Аза замахнулась, хотела швырнуть его вниз. Ощутила привычное тепло, льющееся от знакомых образов, теснящихся в неказистых стенках. Сейчас швырнёт, покатятся осколки по полу, мешаясь с крошками красной глины…

Не смогла.

Аза поставила горшок на место. Сняла второй, поднесла горлышко к уху, вслушиваясь в отголоски бабушкиной песни. Подняла горшок вверх. Сейчас полетит, сейчас избавится от наваждения.

Уже заполняют воображение летящие кругом осколки. Уже замирает в ушах пение, мешаясь со звуками боя. Но…

Аза опять не смогла.

Она сняла горшок с морем. Когда-то сделала его, ещё толком не умея лепить. Гончарный круг провернулся, словно то была сама жизнь. И вот остальные такие же кривые горшки рядом с первым, с отпечатками полудетских пальцев на боку.

Шесть лет. Ей было шесть лет. Если память не врёт. В пришедшем видении бабушка сажает Азу за круг, протягивает глину. Аза лепит, ужасно гордясь, что под её неловкими пальцами растут первые стенки.

Но горшок получается страшненький. Бабушка смеётся, вертя его в руках. И Аза смеётся, видя бабушкину радость, хотя ещё не понимает, что...

И этот горшок возвращается на полку.

– Я не могу, – шепчет Аза. – Как отдать последнее, чем обладаю?

Девочка шевельнулась, распрямляясь у неё за спиной.

– Не. Бей, – прошелестела она. – Наполняй. Вода. Родник. Пей. Вспомнишь. Решишь.

Аза обернулась на голос и растерянно глянула на неё.

– Да что решать-то?

Шелест голоса стал твёрже:

– Кем. Быть. Гончарка. Море. Решение.

Аза окинула взглядом полку с горшками. Снова посмотрела на девочку. За окно серым стеклом мерцало мёртвое море.

Рука коснулась кувшина с родниковой водой.

Пс-с-с…

 

Струйка ударила в дно первого горшка. Глоток!

Горечь железа отступила, давая волю теплу от печи. В тесто вошли умелые руки, осыпанные мукой. Во взгляде на девочку рядом за гончарным кругом – гордость и удивление. «Гончарка растёт!»

Тут же картинка сменилась. Мать стоит у окна. Море шумит вдалеке. Лицо матери впервые проступает из полузабытья: тонкое, с тёмными глазами. В глазах плещется тоска, кажется, заполняя их до краёв.

Ш-ш-ш-ш…

 

Волосы обвивают лицо, скрывая от лишних взглядов. Вьются, играют. Мать из моря. Хлеб пекла, пела. Но и тосковала. Умерла, нет, засохла, как бывает с руслами рек, потерявшими своё направление.

Снова кувшин дарит воду очередному горшку.

Глоток! Соль крупинками падает на язык, вода горчит. В душу вползает тягучая песня. «Пена, прядись, милый, вернись. Детка, сотку тебе тело из брызг. Море сотку и небо над ним. Детка, послушай, песню, не злись».

Руки бабушки вдруг вытянулись. Их и не две вовсе, рук-то. Восемь. Ткачиха-паучиха тянет нить за нитью, прядёт целый мир. Аза смотрит вниз, видит, как ноги накрывает белоснежная ткань. Та ползёт от бабушкиного веретена прямо к ней. «Я часть ткани», – приходит на ум.

Уф-ф-ф!

 

Это третий горшок заполнен и даже отпит.

Ветер рвётся в душу. Волна поспевает за ним. Смех льётся в округе.

Аза видит себя на мысу. Она совсем-совсем маленькая. В руке у неё чужая рука. Теперь видно, кто это. Аза смотрит и вздрагивает, разглядев тонкую нить верхней губы, сжатой в до боли знакомой гримасе.

На неё смотрит она сама, словно из кривого зеркала, в котором и рост, и толщина – всё другое. А главное, в лице из зеркала морщины собираются в уголках глаз, а корни волос трогает ранняя седина.

Аза – маленькая, ещё не ведающая ни горечи засыхания, ни сплетений нитей в ткань мироздания – смотрит на море, смеётся. Ни горшков, ни воспоминаний, ни тяжести. Лёгкость, ветер и соль на губах.

Горшки вдруг треснули, разом все три. Черепки посыпались на пол. Лужицы воды образовались под каждым. Только в них не было мути, как прежде. И запах железа сменился на аромат морской соли.

Лужицы на полках перевалили через край, полились на пол. Они смыкались, образуя одну большую лужу. Вода пошла вверх. Вот уже Аза стояла в ней по щиколотку. А вода не унималась, покрывала колени, бёдра, пояс.

Но страха в душе Азы не было ни грамма. Она вдруг всё вспомнила: лица, голоса, имена. На ум пришли увиденные слезинки, испробованные корочки хлеба, услышанные песни. По телу пробежали волны тепла от прикосновений.

Тяжесть воспоминаний прижала к земле. Образы нахлынули, норовя смести Азу, затопить, уничтожить.

Она вдруг почувствовала непомерный вес того, что так легкомысленно раздавала. Ноги стали как каменные. Руки налились свинцом. Переполненная гудящая голова закружилась гончарным кругом, норовя оторваться от плеч и улететь в известном лишь ей направлении.

А девочка в углу шевельнулась и стала подниматься. Она распрямлялась всё больше и больше. Мокрые волосы скользнули по лицу, сметая наросты чешуек. Лица больше не было, как нет его у воды. Оно стало гладкое, текучее, сияющее.

– Началось! – воскликнула девочка.

Голос её уже не шелестел. В нём прорезалась песня, пусть тихо, но ясно.

Вода в комнате всё поднималась. Аза камнем погружалась в неё. Оставшиеся семена прорастали из-под воды, белыми нитями сплетались и тянулись вверх. Бывшая девочка подошла к Азе, взяла за руку, потянула за собой.

– Куда мы? – поинтересовалась Аза.

Вода поднялась ей выше груди. Голос отразился от поверхности, зазвучал низко и протяжно.

«Девочка» повернула блестящее лицо к Азе, сверкнула, поймав отблески затухающего под водой пламени лампады. Уши заполнились голосом-песней:

– Память волною накрыла и гонит вперёд. Видишь, путь открывается верный?

Аза попыталась выдернуть руку и остановиться. Не получилось: волна накрыла её с головой. Аза почти захлебнулась, но успела бросить:

– А как же люди?

– Волнами память накроет людей беззащитных. Больше ты им не нужна, им поможет вода.

Аза подчинилась, оттолкнулась ногой и поплыла. Вода подхватила её, понесла. Сперва медленно, нехотя. Так срывается с места мельничный жернов. Он сопротивляется, ворочается. А затем поток подхватывает и несёт жернов вдаль, словно и не было борьбы мгновение назад.

Кар-р-р!

 

Вороны на обрыве закричали, сорвались с места и впервые за долгое время поднялись в воздух.

Гордей проснулся от шума, откинул край одеяло, кряхтя, поднялся.

Он вышел на крыльцо, глянул в морскую даль, раскинувшуюся далеко внизу под обрывом. Море потемнело, взволновалось. Оно потеряло мертвенно-стеклянный блеск. А посреди пробуждающейся жизни, в самом её центре медленно шла женская фигурка. Гордей напряг зрение, силясь разглядеть, кто это там «шалит». Аза! Она привольно шагала по воде, никуда не спеша, но уверенно, словно по обычной дороге. Рядом с ней виднелась недавняя девочка.

Гордей с удивлением отметил, как сильно девочка изменилась, вытянулась, раздалась. От неё к Азе и обратно, окутывая обеих, шли пульсирующие волны света.

А по округе разливался запах свежести, какой бывает от листвы после дождя. Гордей с удивлением покачал головой, всматриваясь в происходящее, впитывая чарующий запах. Он не до конца понимал, что же такое кругом творится.

– Эй, соседушка, куда это ты? – крикнул Гордей, сложив руки рупором.

Аза обернулась и послала ему улыбку. Та светила на мокром от солёных морских брызг лице, блестевшем в лучах разгорающегося солнца.

Гордей прикрыл глаза руками – так сильно резанул по ним свет. Зато в лице Азы он успел заметить невинную чистоту, какая бывает у маленьких детей, ещё не согнутых грузом воспоминаний.

Аза помахала рукой и крикнула:

– Поправь моё крыльцо! Сгнило ведь.

И, смеясь, пошла в море. Девочка следовало за ней по пятам. Вскоре море укрыло обеих.

Гордей разглядывал с крыльца уменьшающиеся фигурки, а уши заполняли проснувшиеся, такие уже подзабытые звуки.

Уф-ха, уф-ха

 

Море дышало. Волны неслись на каменистый берег, откатывались, набегали опять. Вороны – или всё-таки чайки? – кружились над их поединком и истошно кричали.

Бум!

 

В городе за мысом проснулись колокола.

Гордей спустился к берегу. Соляная корка треснула под ногой. Она хрустела не хуже весеннего льда. Из-под корки показался мокрый песок. Он вспучился, волнуясь от невиданной возможности явить в себе жизнь. В песке показались белые ростки, мелкие и тонкие, почти что иглы.

Гордей опустился на колени, тронул росток, погладил. Надо же, тёплый!

– Вот-те раз, – пробормотал он. – Эт самое, гончарка росла, а наросло дерево.

Он посидел ещё на берегу. Солнце поднялось над мысом, заливая округу яростным весенним светом. За спиной, в доме на горе, что-то загудело. Гордей оглянулся, прикинул, что там: гончарный круг или ветер, а может и песню кто завёл. «Надо бы того самого, проверить». И крыльцо поправить. И отлив починить.

А ещё почему-то захотелось замесить глину. Ту самую, красную, жирную, с белыми семенами. Есть же она ещё под горой, где впервые он её нашел.

Или где он, эт самое, её раздобыл?