Под Новый год Вартивуори — «Сторожевую гору», маленький городок на границе двух стран на Острове Сердца колотило пуще прежнего.

 

Старожилы уже и не могли вспомнить, когда в последний раз они слышали «Шелест зла», так между собой — чтобы не разозлить Золотых Змеев, которые по преданию жили в горе — называли глухой гнев горы и тревожную дрожь земли. Та цена, которую людям приходилось платить за то, что в этих краях нашли и золото, и железо, и медь.

 

Лив, девчонку 20 лет от роду не слишком беспокоили природные и сверхъестественные аномалии. Она была старшей в семье, где росло пятеро детей. Младшие, бывало, поднимали столько шума, что трясло весь дом.

 

А сейчас она стоит в булочной, выслушивая разные страсти о конце их мира, и думает, что на самом деле Золотые Змеи эти просто поругались. И ничего больше. И их некому помирить.

 

Но когда Лив выходит из булочной, она тут же забывает и думать о Золотых Змеях, потому что на выходе её поджидает Бранн.

 

Он выходит прямо на неё из тёмного проулка. Хмурый, приземистый и мрачный. С мерцающим огоньком в глазах.

 

- Слышала, Лив, — на День Зимнего Солнцестояния у Хийса Вартивуори родился сын, а по этому случаю в субботу буду танцы, пойдём? — спрашивает он и протягивает к ней шершавую, тёмную от въевшейся грязи, руку ладонью вверх.

 

Лив из вежливости скользит пальцами по его ладони и, внутренне собравшись, улыбается ему, хотя ей хочется поправить его, сын в семействе Вартивуори родился на день позже, но Бранн очень нравится её отцу и Лив сдерживается: «вот бы поскорее он уже решился и сделал тебе предложение, одним ртом меньше», — частенько ворчал он, — «в маленьком городке так сложно найти работу. А у тебя все мысли какие-то нездешние. Спустись уже на землю»

 

А внутри её саму всю передёргивает. Её раздражает всё начиная от внешнего вида Бранна, до его манеры говорить — он каркает как недовольный ворон и частенько выдаёт такую фразу: «Ты — единственный верный свет в моей шахте, Лив. Как огонёк лавы. Отойти не могу, но ступить боюсь — сгорю».

 

Вроде бы красивые слова. Яркие. Проникающие в душу.

 

Но Лив всегда вздрагивает от звука его голоса. От поступи его шагов. От одной мысли, что однажды они могут остаться в одной комнате и каркающая тишина с ним накроет её тёмным колпаком. Уж лучше шум и гомон братьев и сестёр. И ворчанье отца с матерью.

 

- Тогда до встречи в субботу, — кивает он ей исподлобья и отходит.

 

Лив кивает ему в ответ и, смешавшись с толпой, идёт через праздничную нарядную площадь. Здесь гудит ярмарка, которая спорит с гулом и грохотом Сторожевой горы, перекрывая тревожный рокот.

 

Зачем она пообещала? Она ведь не хочет идти. Но у неё такое ощущение, как будто её отец наблюдает за ними и давит на неё «скажи ему «да». Недовольные мысли кружатся у Лив в голове, а вокруг шумит толпа: «Хийс Вартивуори даст кучу денег тому, кто сходит в гору и договорится со Змеями». Но она никак не реагирует, думая о том, что это — пустые разговоры. Сама ведь она не слышала, как Хийс предлагал деньги, а людям верить на слово не стоит.

 

- Не хочешь пойти на встречу со Змеями? — перед ней вдруг возникает Матс, другой её ухажёр. Лёгкий, как облако, и такой же неуловимый. Сегодня на ферме со своими овцами, а завтра — всё бросил и ушёл в лес за птицами — родственники пусть дела доделывают.

 

Вроде и человек поприятнее Бранна, но птицей на ветке не проживёшь.

 

Так и отец её говорит. И мать ему поддакивает.

 

- Пока не знаю, — уклончиво отвечает Лив.

 

- Тогда пойдём на танцы? У Хийса Вартивуори родился сын, Хийс оплачивает праздник и нам с тобой, Ливень мой бесценный, — так, бывало, Матс называл её. Скажет так красиво и пропадёт на несколько дней. Как он пропал и сейчас, рассыпавшись среди шумной толпы.

 

Совершенно непонятно, придёт он за ней в субботу или нет.

 

Мучайся теперь сомнениями.

 

А то, что она могла просто сказать «нет», Лив даже не приходит в голову.

 

Как не приходит ей в голову сказать «нет» матери, когда та просит Лив сделать с младшими уроки, покормить их и уложить спать.

 

А ей так хочется позаниматься — если лучше подготовиться, можно взять не такой уж большой учебный кредит.

 

Но как следует позаниматься никак не получается.

 

Жизнь вносит свои коррективы.

 

Её отец — простой сапожник, мать шьёт на заказ, и вся их жизнь вертится в одной комнате, где они обустроили мастерскую.

 

А Лив вроде ничего и не делает толком. Так ей самомй кажется.

 

Только добирается до кровати после одной смены в магазине на работе, а потом второй — дома, и, положив голову на твёрдую подушку, проваливается в тяжёлый сон, в котором ей слышится шелест.

 

Сперва ей кажется, что это шелест её тяжёлых мыслей и усталости.

 

Но к этому шелесту примешивается лёгкий перезвон. Притягательный и даже приятный.

 

- Слышишь? Слышишь? Что ты слышишь? Кого ты слышишь? — чудится ей хрустальный шёпот.

 

В своём сне Лив стоит в полной темноте. И кто-то ходит вокруг неё. Даже не так — накручивает круги, сужая их по спирали.

 

И в какой-то момент перед ней возникает золотая голова — то ли человек, то ли Змей.

 

Лив смотрит вроде бы на это существо, а на самом деле всматривается в своё удивлённое отражение.

 

Видит себя. Зачем?

 

На секунду она зажмуривает глаза, потому что, оказывается, не так уж просто смотреть на самого себя и видеть.

 

А когда она решается открыть глаза снова, она видит молодую вертлявую девчонку, подвижную как ртуть, непоседливую, как медная Змейка.

 

- Боишься меня?— спрашивает она, коварно улыбнувшись и вытянув лицо вперёд, так что Лив снова может увидеть себя.

 

Теперь уже в горящих потусторонним светом глазах.

 

Лив отвечает не сразу, она стоит, прислушиваясь к себе, и с удивлением для самомй себя, произносит: «нет», не покривив душой.

 

Ей интересно, волнительно, но никак не страшно.

 

Волнение течёт сквозь неё тёплым золотым ручейком.

 

Змейка делает шаг назад, услышав такой ответ, и смотрит внимательно на Лив — так, что та видит, как дрожит её собственная фигура в медных глазах Змейки.

 

- Если не боишься — приходи, — произносит она тёплым голосом и взмахивает рукой, стряхнув картинку.

 

Лив просыпается в новый день с новым, пока непонятным для неё чувством. И в голове у неё фоном за основными мыслями, что нужно завтракать, выслушивать чужие недовольства, идти на работу и там слушать чужие неудовольствия, поблёскивает золотистый хрустальный шелест.

 

Он не оставляет её и во время работы. Наверное, потому, что она работает в одном из самых лучших магазинов модного платья — правда, не за прилавком, в подсобке с платьями и тканями, которые шелестят и переливаются в руках, как мечта. Как шелест из её сна.

 

На работу её пристроила мать, которая приходит пару раз в неделю — подгоняет платья для богатых клиенток.

 

Сперва Лив радовалась новым возможностям и финансовой свободе, но потом поняла, что все деньги она должна отдавать матери — та прекрасно знала, какая сумма. А устроили её в магазин, чтобы она смогла попасться на глаза какому-нибудь богатому клиенту. Хийсу Вартивуори, например.

 

Он хорошо разбирался в тканях и частенько захаживал посмотреть новые поступления.

 

В такие дни Лив старается держаться в стороне. Есть в нём что-то такое, что отталкивает её.

 

Наверное, то, что Хийс Вартивуори может заполучить всё и всех.

 

Он садится напротив окна — со своим чётким профилем, сумеречным взглядом и молодой тёмной горячностью и перебирает ткани длинными музыкальными пальцами, сжимая их в горсть, чтобы понять, как ляжет материя.

 

Так, он перебирает и сминает чужие жизни — думается Лив, и она старается не попадаться ему на глаза.

 

Сегодня пришла его мать Эльса Вартивуори — суховатая, практичная и в целом очень понятная для Лив.

 

С ней пришла девушка, может, чуть старше Лив — с ровной кожей лица и спокойным грустным взглядом зелёных глаз и дерзкой короткой стрижкой — так коротко в Вартивуори никто не стрижётся.

 

Девушка была глубоко беременной.

 

И Лив показалось, что она была усталой уже до того, как вошла в их отдел.

 

- Валери, дорогая моя, мне бы, конечно, хотелось, чтобы Лемпо был вашим с Хийсом сыном, но ничего не поделаешь — как сложилось, посмотрим, как пойдёт, мне кажется, Микаэля прощать не стоит, но ваш ребёнок ни в чём не виноват.

 

Лив слышится, что «посмотрим, как пойдёт жизнь» звучит как «я сделаю по-своему, как я вижу». И это имя — Микаэль звучит как-то знакомо. Вспоминается какая-то перчёная история, связанная с именем Микаэля.

 

Лив внимательно смотрит на лицо Эльсы, на то, как она окружает вниманием девушку. Вернее, старается опутать.

 

- Давай, дорогая моя, посмотрим, что здесь есть — нужно же подумать, как обустроить комнату для малышки или малыша, а потом уже пойдём обедать, хотя, конечно, тебе надо думать и о фигуре.

 

Лив стоит рядом с ними — чтобы в любой момент быть полезной.

 

И замечает, как дрожат пальцы девушки и испарину у неё на лбу — поэтому успевает подхватить её раньше, чем она упадёт на каменный пол.

 

- Дорогая моя, да как же так?

 

Лив слышит в голосе Эльсы искренние тёплые нотки даже по отношению к себе: «Спасибо вам, как вы вовремя успели», — произносит Эльса, подавая руку Валери.

 

- У меня пятеро младших братьев и сестёр, насмотрелась, есть опыт, и я хотела бы стать врачом, хотя я не думаю, что получится, нет у нас таких денег, — проговаривает Лив неожиданно для себя, когда понимает — беременной девушке лучше.

 

- То есть вы даже не попробовали ещё и уже говорите «нет»? — откликается девушка ещё слабым голосом, сильно удивив Лив.

 

- Что случилось, благородная Вартивуори? — к ним подскакивает управляющий магазином, вот кто чует опасность за версту.

 

- Мне кажется, что молодой даме нужно что-то съесть, у неё сахар упал, — смело и прямо говорит Лив управляющему.

 

- Что-то нужно съесть, но делать из этого драму всё-таки не стоит, — проговаривает Валери, тряхнув своими короткими волосами, — вот и эта девушка, будущий врач, проводит меня. Наверное, она сегодня уже не вернётся.

 

- Как скажете, — участливо отвечает управляющий, желание клиента — закон для нас.

 

Тем более что Лив так вам приглянулась, — добавляет управляющий любезно. Слишком любезно, недовольно стрельнув при этом глазами в Лив.

 

Управляющий делает знак рукой, и сразу же появляется поднос с чашками, чайником, какими-то сладостями и красивыми булочками.

 

- Садитесь с нами, Лив, так ведь вас зовут, — в голосе Эльсы слышно, что отказ она не примет, поэтому Лив садится вместе с ними на равных, улавливая, как недовольны остальные работницы и даже сам управляющий. Его за стол не пригласили.

 

- У нас посиделки для девочек, — Эльса Вартивуори умеет отказать вежливо, — мы сами управимся, можем налить себе чая.

 

Управляющий вежливо откланивается.

 

Но Лив видит в глазах управляющего недовольный огонёк.

 

В понедельник ей не поздоровится.

 

- Вы уже интересовались возможностями, которые может предоставить Орден Коробейниц — мы помогаем нуждающимся семьям с детьми и женщинам? Выделяем гранты на учёбу, — девушка — Валери сразу же переходит к делу, налив себе чаю и откусив кусочек пирожка.

 

- Я даже не думала об этом, если честно, — Лив осторожно отхлёбывает чая, который ей налила сама Эльса Вартивуори.

 

Валери же, повернувшись к Эльсе, с жаром, принимается говорить, совершенно забыв о своём недомогании.

 

- Дорогая Эльса, вот как раз то, о чём мы с вами говорили! Надо информировать о возможностях образования в Ордене, а то вот даже мне самомй в какой-то момент показалось, что если я найду правильного мужчину, то найду себя.

 

Эльса согласно кивает, но в её глазах есть что-то ещё. Наверное, она думает, что её сын Хийс был бы правильным выбором, а не неведомый отец ребёнка Валери. Микаэль, замешанный в неприятную историю.

 

Так кажется, Лив.

 

А девушка, Валери, резко встаёт, тряхнув волосами, и командует, что она может идти.

 

Лив подчиняется её обаянию и бунтарскому духу.

 

Наверное, Эльсе Вартивуори тоже нравятся эти качества.

 

Они выходят из магазина втроём. Валери идёт сама, но Лив идёт рядом, мысленно её придерживая.

 

Солнечный морозный день.

 

Над городом несётся привычный монотонный гул, идущий от шахт, и грохот Сторожевой горы. А над ними летят присказки местного юродивого: «Змеи! И один из них среди нас. Уже!

 

И никто не знает, зло это или добро», — повторяет он привычную формулу из слов. Но раньше слова были другими, — вспоминается Лив, — он, кажется, говорил, что Змеи скоро придут к нам. А здесь уже «один среди нас».

 

Они идут молча мимо запруженной народом площади к дворцу Вартивуори. Тем более что сегодня пятница.

 

А на сцене посреди площади вышагивает сам Хийс Вартивуори уверенно и громоздко.

 

- Так кто из вас всё-таки хотел бы испытать судьбу и сходить к Отшельникам? - Отшельниками Змеев именуют публично, чтобы лишний раз не поминать, — Надо бы до Нового года, пока они в силу не вошли. Нужно договориться с ними о том, чтобы прекратились эти подземные толчки. На какое-то время хотя бы. Хорошо, если на подольше. — в голосе Хийса вызов.

 

- Нет, Хийс, множество смельчаков ходили, голову сложили, — летит ответ из толпы. Множество голосов.

 

- Так зачем ходили? За золотом, — Лив даже не думала, что голос Эльсы может быть таким ясным и звонким. И, оказывается, ещё она не боится говорить из толпы, — Не затем ходили, чтобы договориться о душевном покое.

 

Толпа расступается вокруг Эльсы, образовав вокруг неё импровизированную сцену. Где вместе с ней стоят и она сама с Валери.

 

- Завтра суббота, — продолжает Эльса, — утром можно сходить, а вечером отпраздновать вместе с праздником рождением моего внука, которого мы назвали Лемпо.

 

Лив слышит слова «суббота, праздник» и понимает, что если она пойдёт к Змеям, то ей не придётся выбирать между ненужными ей женихами. И как будто тёплая золотая волна, которая была с ней весь день, наконец находит выход из неё, и она произносит громко и с вызовом: «Я пойду».

 

В ответ слышны удивление, восторг. Вдруг возникают аплодисменты, оглушая Лив.

 

Спокойная и заинтересованная Валери кладёт ладонь на её плечо, как будто хочет сообщить ей ещё больше уверенности: «Если вам страшно идти домой, можно переночевать в Ордене. Вы можете пойти со мной. Я сама сейчас живу в Ордене».

 

- Ты и здесь хочешь сразу же сделать доброе дело, Валери, — слышит Лив вкрадчивый мужской голос, который кажется ей таким притягательным.

 

И Лив замирает: она знает его. Тот самый Микаэль, про которого она и думала.

 

Такому Микаэлю Лив не смогла бы отказать — такая бездна обаяния и силы была в этом человеке. О нём ходит много сплетен. Он вроде женат, но Лив слышала, что у него была какая-то интрижка на стороне и родился ребёнок.

 

А теперь она узнала, как выглядит жена этого Микаэля, и была удивлена.

 

Неужели та — другая девушка стоила того, чтобы испортить отношения с такой Валери?

 

Валери молчит в ответ на слова Микаэля. Молчит и опускает глаза. Видно, что они не знают, как разговаривать друг с другом. Не умеют договориться.

 

Наверное, она, Лив, ещё так мало понимает в жизни, — додумывает она, но всё-таки ей приходит на ум, что у неё есть и свои проблемы, с которыми она пока не может договориться, и домой не стомит идти. Там её по голове не погладят за новый взгляд на свою жизнь.

 

И ещё раз, чтобы уже наверняка отрезать себе путь к прошлому, Лив говорит: «Завтра я пойду к Змеям, только скажите мне, что делать».

 

В её голосе слышен и золотой шелест, и смелость, и решительность.

 

- Пойдёмте в Орден, Лив, — тихо говорит ей Эльса, а потом громко добавляет в толпу: «Смельчак нашёлся, мы его проинструктируем в Ордене, и пусть будет с девушкой удача».

 

В ответ Эльсе звучит приветственный гомон и шёпот облегчения: «Надо же, дурочка какая-то выискалась, не понимает, куда собралась».

 

Покраснев от непривычного внимания, Лив разворачивается к Эльсе, согласно кивая.

 

Была не была. Всё равно по чужой воле не проживёшь.

 

Пусть будут Змеи на её пути. Посмотрим, о чём она сможет с ними договориться.

 

И вместе с Эльсой Вартивуори и Валери они уходят с площади в главное здание Ордена неподалёку.

 

Лив будят в шесть утра, обряжают в традиционный чёрный с серым костюм Коробейниц с красными вышивками и передником, который отсылает к старине и на самом деле сообщает какую-то уверенность. Ей дают зимнюю шубу с шапкой и смешные мохнатые сапоги. На деле оказавшиеся очень удобными. И даже кожаный мешок Коробейницы придавал весомости её задаче, хотя туда ей сложили какие-то пирожки и воду на дорогу. Ничего особенного.

 

Лив оставили возле камня рядом с высокой скалой, которая длилась бесконечной стеной вдоль обрыва. Идеальное место для отчаявшихся. Невесомая дымка над бездной скрадывала ощущение невесомости и неотвратимости грядущего. Над скалой нависли остатки сторожевой башни – вторая башня должна была быть где-то рядом, но в тумане её было незаметно.

 

В то же время облака напоминали лёгкие снежные сугробы, где играют стаи воробьёв, то влетая, то вылетая из них с механическим треском – такой звук разносился из-за шелеста их крыльев.

 

Хорошо, что пока они ехали, рассвело и появилась надежда.

 

- Как люди узнамют, что я справилась с задачей? – обращается она с вопросом к Коробейнице, думая про себя с досадой, что это не Валери. И не Эльса.

 

Другая женщина, голос которой звучит участливо, но фальшиво.

 

- Змеи вам скажут, что нужно делать, — отвечает Коробейница, — так и узнаём.

 

И она уезжает, с силой стегнув лошадь, чтобы убраться из гиблого места поскорее.

 

Осмотревшись, Лив находит пологую выемку в скале – хоть не на ветру стоять. Не время печалиться, будущего ведь она не знает. И не обязательно будущее будет плохим.

 

Сейчас оно представляется ей как пушистые белые облака: красиво, но туманно. А может быть, ещё и опасным.

 

Тем более что ей надо пойти туда, куда она и сама не знает. Но по своей воле.

 

Но что-то ей подсказывает, что идти ей придётся узкой тропинкой вдоль скалы. Под звук её грохота.

 

Сперва вдоль скалы, а потом вниз. Надо думать, там будет лестница. Или ей надо научиться летать, как вот эти воробьи?

 

Или научиться ползать как Золотые Змеи?

 

Неужели в скале есть дверь? Столько вопросов и единственная возможность получить ответ – начать свой путь. Тем более что ей представляется, что неуютная площадка перед скалой — место небезопасное само по себе. Ей кажется, что за ней наблюдают. Присмотревшись, она видит маленькие отметины как будто птичьих лап. И птицы эти собираются на этой площадке. Кто знает зачем? И что это за птицы? И кто знает, кто за ней наблюдает и с какими целями. Она, конечно, верит в обереги Коробейниц, но всегда найдётся такой человек или даже птицы, которые не слышали о запрете причинять им вред.

 

Ей придётся идти по старинке вдоль скалы по узкой тропинке – два дня назад выпал снег, лёд присыпало пушистым снегом. Идти легче. Но надо быть осторожной. Тем более что воробьи слишком уж шумят.

 

А Лив не хочется оборачиваться и терять время. Идти километра два в полную неизвестность. Вряд ли какой-то безумец выдолбил портал с колоннами прямо для неё. А потом ещё нужно идти назад.

 

Даже думать о таком страшно. А между тем птичий гомон усиливается. И гора грохочет.

 

Вот какой-то выступ понадёжнее.

 

Обернуться или нет? Гомон становится ближе и яростнее. Кажется, что в разломе собрались тысячи птиц как на поединок.

 

Лив оборачивается – птицы разных пород окружили кусочек и неба и галдят, словно собрались на турнир. Птиц-зрителей становится всё больше, и они слишком близко к ней. Откуда вот она знает, что за игра у них на уме? Они словно ждут кого-то.

 

И наконец звёзды появляются – одна вылетает снизу, как из бездны, а вторая кидается сверху, взявшись непонятно откуда.

 

Одна из птиц выглядит как Воплощённая Печаль – коричнево-чёрная, насыщенного оттенка, как земля после дождя, с выбившимися из общей укладки пёрышками и белыми крапинками, эффектная в своей неумолимости и неотвратимости, а вторая как Сияющая Радость – золотистое оперение, собранность и какая-то расслабленность. Обе птицы кружат друг напротив друга, победоносно покряхтывая, затем разлетаются и пикируют друг на друга. Кто — кого.

 

Зачем они сцепились? В чём их интерес?

 

Но ей точно не поздоровится, если им придёт в голову обратить на неё внимание. Но как оторвать от них глаза? Как они обе хороши и как красиво они кружат, нападая друг на друга. Против своей воли Лив отворачивается от боя и старается идти как можно быстрее. Хотя есть ли смысл?

 

Ветер усиливается, накидываясь на неё как сварливый управляющий. Слишком холодно. Слишком страшно. Лив кажется, что даже мысли её коченеют.

 

Нужно идти быстрее.

 

Тропинка кажется ей узкой, слишком узкой. И теперь ей начинает казаться, будто вся тяжесть мира наваливается на неё и глаза устали от яркого света и сияющего снега.

 

Дорога заканчивается внезапно голой морщинистой скалой. Даже если неведомый камнерез задумывал дверь в таком где-то даже логичном месте, понять, как достучаться до хозяев не представлялось возможным.

 

Куда же ей теперь деваться? В растерянности Лив разворачивается на птиц, которые, наконец, обратили на неё внимание. Пичужки поменьше также радостно галдят – а на неё летят Птица Печали и Птица Радости, как два стража у ворот, готовые – как ей кажется – заклевать её.

 

От страха и неожиданности её качнуло, правая нога неловко соскальзывает по скользкому камню, мешок заваливается, и Лив начинает падать на спину, но не на каменные стены, а куда-то в пустоту.

 

Обе птицы притормаживают у скалы, приземлившись по сторонам от неё. Лив не скатывается по крутой лестнице только потому, что, оказывается, птицы расстелили свои крылья, смягчив её падение.

 

И выглядят страшные птицы, как два нашкодивших мальчишки – хулигана. Но один с задумчивой сумрачной дымкой. А второй как луч солнца.

 

- Добро пожаловать, — слышится ей голос из глубины горы, пока она собирает саму себя и свои вещи, с сомнением поглядывая на дурашливых птиц.

 

- Прошу прощения за моих привратников, сегодня они были в ударе. И, пожалуй, я никогда не видел моих привратников в таком романтическом образе.

 

- Вы хотите сказать, что, как выглядят привратники у таинственной двери, зависит от того, кто идёт к этой двери? – спрашивает Лив, поправляя одежду и стараясь не наступить на маленьких змеек, которые кишат у неё под ногами.

 

- На небесной тропинке по-другому не бывает: кто идёт, с какими мыслями идёт, о чём или о ком его мысли.

 

- То есть, задумайся я вдруг о мерзости какой, вроде денег, добытых нечестным путём, — начинает Лив.

 

- Приём был бы противоположным, — таинственный голос – сочный, низкий, гулкий, с нотками лёгкой агрессии — перебивает её, и на свет выходит человек, отливающий золотом, серебром и медью одновременно. Крепкий и кряжистый, как вековая скала, с бородой и волосами наполовину из золота, наполовину из серебра. Одежда его была сшита будто из заплаток. Нашитых друг на друга как рыбья чешуя. Непонятно из какого материала. То ли парча, то ли лен покрасили блестящей краской.

 

А на руках перчатки. И странного кроя брюки – слишком свободные для зимы. Или это юбка?

 

Человек даже не идёт к ней, а подплывает как в танце. И взгляд мягкий и вальяжный.

 

Но в жёлтых глазах светится недобрый огонёк. Подплывает и застывает на месте рядом с ней. Будто нет дальше хода ему. Руки тянет.

 

И лицо на глазах меняет цвет, будто медь слезает.

 

Лив сперва не понимает, что происходит, а потом просто протягивает обе руки вперёд, ладонями отталкивая и Змея, и его недобрые мысли. И её жест срабатывает.

 

Её смелое «нет».

 

А на неё нападает кашель. То ли от ветра, то ли от пыли, то ли от снующих под ногами змеек, то ли от невысказанной ярости и беспомощности перед обстоятельствами, которые оказываются сильнее её самомй.

 

А Змей злится и стареет на глазах, становясь всё дурнее. Его руки становятся длиннее и трясутся от ненависти и невозможности причинить ей зло.

 

За спиной у Лив всё ещё галдят обе птицы и слышится шелест крыльев. Будто привратники оба переговариваются, что им теперь делать, на чью сторону вставать. Но их крылья даже сейчас прикрывают её спину от промозглого злого ветра.

 

Наконец, обессилев, Змей опускает руки: нет у меня средства против такой решительности, — со смехом проговаривает он, — Так что говори, зачем пришла?

 

- Пришла попросить тишины и покоя для жителей Вартивуори. Ведь может же Сторожевая гора вести себя поспокойнее. Дети пугаются.

 

- Вот оно как! То есть к нам будут ходить негодяи, искатели приключений, люди с тёмными мыслями — беспокоить нас. До такой степени, что мы разошлись в разные стороны с моей Змеевицей — так устали от зла.

 

А жителям города покоя подавай! - Змей хмыкает с сомнением.

 

- Мы же можем договориться, — вспоминает Лив советы Эльсы Вартивуори, — какие ваши условия?

 

Змей поворачивается на неё, сверкнув глазами — и здесь откуда-то начинает тянуть дымом. Язычки пламени вырастают прямо из недр горы под ними — будто горит её сердце.

 

Лив даже не может понять, как так вышло, что она заметила, как загорелась штанина у Змея — в него она плеснула водой из большой бутылки, которую ей с собой сунула Валери в мешок. А потом, быстро скинув с себя шубу, она тушит огонь, приминая к каменному полу непонятно откуда взявшееся пламя.

 

Останавливается Лив, только когда начинает тянуть свежестью — так она сперва думает. А на самом деле огромный каменный зал заволакивает туманом.

 

Такой туман бывает стелется над болотами, забирая у прохожих радость жизни.

 

Лив стоит растерянная со своей испорченной шубой, и почему-то ей теперь так жалко себя, как никогда в жизни до этого.

 

Наверное, потому, что эта шуба — первая красивая вещь, которая у неё была, а теперь, выходит, и этого нет.

 

Никому она, бедная, не нужна, — ей хочется плакать, но тут же она слышит где-то за мыслями шелест крыльев.

 

Птица Печали и Птица Счастья! — мысль о них прорывается ярким огоньком сквозь серо-голубой туман.

 

Ведь на самом деле будущего она не знает! Сейчас она и самомй себе, может, не нужна, а через минуту жизнь изменится. Не обязательно же печаль!

 

Может, случиться и радость!

 

И она сама хочет дарить жизнь!

 

И туман рассеивается.

 

- Ну молодец, справилась, ой, справилась! И сама подумай — людям поможешь, человеком уважаемым станешь, всем нос утрёшь, — Лив начинает улыбаться против воли — настолько её опутывают слова лести.

 

Да, надо сказать, ей никто и не говорил никогда таких хороших слов.

 

Лив «плывёт» против своей воли.

 

Но тут она слышит звон, как будто упала ложка.

 

И ей тут же приходит на память, как два года назад умирал её младший брат, и она ничего не смогла с этим поделать.

 

Грустная мысль, слишком реальная, чтобы он неё отмахнуться, отрезвляет её, и она отвечает Змею, спокойно взмахнув рукой: «Здесь уж как пойдёт. Не всё в моей власти».

 

- Не всё в твоей власти, — повторяет за ней Змей, — но кое-что ты всё-таки можешь: помири нас со Змеевицей, и тогда мы поставим вам условия, при которых гора успокоится на время. Пойдёшь к ней?

 

- Так, за этим я и пришла, — отзывается Лив и смотрит, а Змея нет. Пропал. Испарился, будто и не было его.

 

А снизу открывается медный люк – малозаметная дверка и из подпола буднично поднимается паренёк примерно одного с ней возраста. Ладный и проворный, с румянцем во всю щеку.

 

Только в глазах у него мудрость, слишком глубокая для его возраста. А так парнишка как парнишка то ли светлый, то ли тёмный – непонятно, глаза – то ли зелёные, то ли голубые, то ли карие — тронутые жёлтой дымкой. Одетый, как одевались горожане, но с выдумкой: штаны из какой-то очень шерстяной ткани с лёгким металлическим блеском, мягкая рубашка и пиджачок, который выглядел одновременно винтажно и ультрасовременно.

 

Со столетними стёжками от затейливых заплаток. Удобными были его туфли. Будто нарочно сконструированные для хождения по скалам.

 

Волосы лежали небрежно, как бывает, только когда их тщательно укладывают, чтобы произвести впечатление куда более свободное, чем есть на самом деле.

 

И за ухом у него лежат несколько длинных травинок.

 

Эти самые травинки Змей — Лив поняла, что это был он, — вручил ей: «если Змеевица моя примет травинки эти, будут тебе условия».

 

- А как так вышло, что вы помолодели? — спросила Лив, перед тем как согласится.

 

- Так, ты помогла, вернула мне в душу волшебство жизни, а теперь попробуй ещё и помирить нас.

 

- Непростое какое дело, — проговаривает Лив, кивнув, и с интересом посмотрела на травинки, откуда они под Новый год?

 

- Под Новый год на День Зимнего Солнцестояния и не такое бывает, — Змей явно читает её мысли.

 

- А как найти Змеевицу?

 

- Да проще простого, — отвечает Полоз с готовностью, — галереями пройдём, — он делает знак птицам, и те, кивнув в ответ, улетают, даже не взглянув в их сторону напоследок, а дверь начинает закрываться, — теперь дорога только вниз есть, — поясняет Змей.

 

Кивнув и надев на себя шубу — она вновь стала новой — как будто Лив и не тушила ею пожар, она отправляется следом за Змеем.

 

Они идут вдоль залов, вырубленных в скале с зелёными, синими, красными стенами, но чаще встречаются золотые, отражающиеся в зеркалах от пола до потолка. Из золота выложены полы, стены и потолки. И золото разного оттенка. Ни одна комната не повторяется.

 

Как не повторяется мебель. Где-то сделанная для отдыха на ярком солнце. Где-то тяжёлая и громоздкая, как гробницы. А где-то простая и прочная. Ни один зал не повторяется. Наверное, Змей увидел немало в своей жизни, чтобы обставить залы с таким разнообразием. Или это был не он сам, а его мастера, о которых много говорили в Вартивуори. Наверное, змейки эти под ногами — мастера, так решает Лив.

 

А они идут все дальше.

 

Полоз приводит её вниз к маленькой незаметной двери, возле которой ему приходится повозиться.

 

- Давненько я двери этой не открывал, — с досадой проговаривает Змей, — такая красота вокруг, а она ушла вон за речку.

 

- Зачем?

 

- Говорит, что кости мыть, чтобы смыть чувство вины.

 

Лив слушает с удивлением, а когда дверь поддаётся, выходит, наконец, наружу.

 

Солнечного света стало поменьше, и как будто в воздухе повисают серебряные нити: ей надо бы поторопиться, не очень — то будет здорово остаться здесь на ночь.

 

На этой каменистой мелководной речушке, которую можно в три прыжка преодолеть вброд, чтобы подойти к неуклюжему маленькому домику — бедному и унылому в противовес тому богатству, которое только что видела Лив в самой горе.

 

Лив проходит вдоль фасада и выходит с другой стороны домика: здесь сидит старая, укутанная в причудливые шарфы женщина.

 

Она в самом деле промывает черепа в небольшой лужице.

 

- Зачем вы это делаете? — слова вырываются у Лив сами собой.

 

- Чтобы их глаза увидели путь, которого эти люди не видели при жизни, — прищурив глаза, отвечает Змеевица, — глянь, сколько их здесь у меня ходоков.

 

Лив откидывает голову в удивлении — целая гора черепов, которые она издалека приняла за круглые валуны.

 

И над ними кружат Птица Счастья и Птица Печали, стараясь занять больше места.

 

- А как же они увидят путь? — вдруг приходит Лив на ум следующий вопрос.

 

- Путеводная нить поможет, — отвечает Змеевица. — Я её тку при солнечном и лунном свете, вплетая лучи разной длины.

 

Змеевица встаёт, с лёгкостью, отложив от себя череп в небольшую кучку — наверное, уже отмытых черепов — думается Лив, и направляется к домику, — сейчас я тебе покажу, — заходит в домик и практически сразу возвращается, неся в руках клубок и какой-то платок.

 

- Вот она, путеводная нить, сотканная из надежд и туманов.

 

Лив проводит пальцем по холодноватой нитке, боясь повредить травинки.

 

И ей ведь надо как-то их вручить — травинки.

 

И потому она спрашивает про платок: «Платок выткан из этих нитей»?

 

- Частично, — я пришла тебя спросить, чего не хватает на узоре.

 

Лив смотрит на платок, на вышитые серебристые волны, похожие на весенние лужайки, возникающие после зимы, и тут же протягивает ей травинки.

 

- Так вот же ответ, — произносит она уверенно, вручив ей травинки и повернув голову в сторону птиц: что-то они раскричались. То ли о радости, то ли о печали. Ей не разобрать.

 

А когда она поворачивает голову на Змеевицу, то видит ту самую молодую вертлявую девчонку из своего сна.

 

В ярком платье. С огненными волосами, разлетающимися на ветру.

 

Яркая птица на серебристо-сером фоне. И не разобрать толком, как она одета.

 

Выходит, у неё получилось их помирить?

 

Как же узнать? Может, спросить?

 

- Так вышло ли у меня вас помирить? — задаёт Лив вопрос прямо.

 

- Получилось, и мне в душу вернулась жизнь, как было в наши первые дни, — отвечает Змеевица. И поэтому возьми травинки для себя и для Хийса и Эльсы и скажи им так:

 

«Сторожевая гора утихнет на 20 лет, если Хийс отпишет её в дарственной своему новорождённому сыну Лемпо. А когда Лемпо подрастёт, то пусть он непременно начнёт учиться музыке.

 

И тот инструмент, который он выберет, пусть мастер исполнит в двойном экземпляре — для него самого и того, кто ещё придёт».

 

Лив слушает внимательно, боясь пропустить хоть одно слово.

 

Травинки в её руке дрожат на холодном ветру.

 

И здесь из-за её спины выходит Змей и подаёт ей коробочку: «Условия условиями, а всё-таки нужны ещё и подарки для малыша».

 

- Что это?

 

Змей открывает коробочку, и Лив видит два браслета: золотой и серебряный. А сверху — пёрышки на шнурке.

 

- Золотой браслет — на ясный день, серебряный — на сумрачный вечер. И пёрышки — всё больше лебединые, и Птицы Печали, и Птицы Радости для разнообразных мыслей в жизни.

 

Лив принимает коробочку, с сомнением посмотрев на небо: «Туманный вечер уже наступает, как же мне теперь вернуться»?

 

- Птица Печали и Птица Радости проводят тебя, — откликаются Змеи в унисон.

 

И присмотрись, какая из птиц задержится над площадью подольше, такой будет твоя судьба, — напоследок говорит Змеевица. И не оборачивайся на нас, если хочешь, чтобы судьба твоя была счастливой. Не тебе уже в следующий раз идти к нам.

 

Лив прощается и идёт вдоль реки, вместе с обеими птицами, которые шумят и дерутся у неё над головой, прикрывая тёмное небо своими крыльями. А следом за ней следуют привычные уже гул и рокот Сторожевой горы.

 

И ей кажется, что уже никогда она не выйдет к людям — таким долгим ей кажется туманный, неприветливый путь, ведущий обратно в городок с его тёплыми огоньками. И ей хочется обернуться на Змеев, но Птицы что-то кричат ей с неба — звучит ободряюще, и она сдерживается. Собравшись с духом и последними силами, Лив бредёт сперва к первым домикам, которые встречают её удивлённым молчанием, а потом — к праздничной площади, не пропустив по пути и Юродивого. Он тянет свою обычную песню, но как-то на новый лад: «Змей уже среди нас. И ты это знаешь, ты это знаешь», — заканчивает он, подскочив к Лив.

 

Лив вздрагивает, чуть не выронив травинки из правой руки — ей не захотелось класть их в мешок, чтобы не помять, и тут же понимает, что они стали золотыми и серебряными, пока она шла.

 

Как будто прошло куда больше времени, чем несколько часов. Целая жизнь в печали и радости среди снега и лёгкого тумана.

 

- Вот она идёт! Живая! — слышит Лив голоса — они несутся с площади ей навстречу.

 

Таких приветствий в свою честь она и не слышала никогда!

 

- Заходи на сцену, Лив! Что сказали Змеи?

 

- Велели отписать Сторожевую гору Лемпо, новорождённому сыну Хийса, тогда и трясти перестанет, — отвечает Лив, взобравшись по ступеням на сцену и собрав всю свою силу в звук, чтобы было слышно в задних рядах, стоямщих на площади.

 

- А как проверить твои слова? - Лив взглядывает в говорящего и понимает, что это Хийс Вартивуори идёт в толпе к сцене.

 

Раньше она побоялась бы сказать ему прямо, но сейчас у неё открывается второе дыхание. И над её головой по-прежнему кружат Птица Радости и Птица Печали, поэтому она может сказать открыто: «Так легко проверить. Отпишите гору своему сыну, пусть он занимается музыкой и пусть у него будет два инструмента», — так сказали Змеи и передали подарки новорождённому и знак для нас всех — травинки, которые покрылись золотом и серебром, пока я шла.

 

Хийс с лёгкостью взлетает на сцену рядом с ней и открывает коробочку: «Вроде погремушки. Или нет — браслеты в виде Змеев. Простой символизм из недр Сторожевой горы. И ещё какие-то перья непонятные, дешёвые», — Хийс говорит тихо, так что слышит только она сама.

 

Но из толпы несутся голоса:

 

- Вслух говори, Хийс, не хитри! Покажи, что Змеи дали в подарок твоему сыну.

 

Недовольно дёрнув шеей, Хийс открывает коробочку и достаёт браслеты и пёрышки на шнурке.

 

Те, кто стоят ближе из числа горных мастеров, вздрагивают в почтении: «Волшебная работа. Узнаем. Самое время Хийс отписать гору твоему сыну».

 

Хийс недовольно складывает губы, глядя на носки своих сапог.

 

Лив чувствует всем телом, как ему не хочется лишаться горы. И он колеблется, переступая с правой ноги на левую, ворочает головой, изучая птиц в небе.

 

Решается он только тогда, когда полный жизни и страсти голос, в котором Лив узнает голос Микаэля, не произносит: «Не под силу тебе, Хийс, доброе дело».

 

И тогда Хийс, недовольно хлопнув себя по бедру, достаёт из-за пазухи бумагу и ручку.

 

- Ты будешь свидетелем, Пружина, — Хийс проговаривает в толпу, а про себя тянет тише — но Лив слышит — везде эта рессора, проклямтая, лишняя в моей жизни. Откуда он взялся? Откуда столько силы у него?

 

Микаэль поднимается на сцену и внимательно смотрит, как пишет Хийс, прислонившись к деревянной трибуне.

 

Из толпы к ним выходит Эльса, похожая на свечу, и когда Хийс дописывает документ, а Микаэль заверяет подпись, она произносит: «А после будьте уверены, что мы будем учить Лемпо музыке и купить два музыкальных инструмента тоже несложно».

 

Как только она произносит свои слова, Птица Печали и Птица Радости, громко вскрикнув, взлетают ввысь, словно подтверждая, что слово Змеям сдержали.

 

И в тот же момент, как обе птицы скрываются в вышине, гул и стон Сторожевой горы прекращается.

 

Будто и не было его.

 

Лив стоит, вслушиваясь в морозную тишину, и вспоминает про травинки: «вот же травинки ещё».

 

Улыбнувшись, Эльса произносит: «Тебе травинки, ты же хотела стать врачом, и будь уверена, что я прослежу, чтобы так оно и вышло. И Валери мне поможет».

 

Лив слышит её голос издалека. Он смешивается с каким-то металлическим звуком, который словно рождается из недр горы, из тягучего мрака и хаоса и летит к облакам, ударяясь о блестящие звёзды и рассыпаясь счастливым шелестом.

 

И этот звук обладает таким же целительным свойством, как и травинки, которые вручили ей Змеи.

 

Только надо понять, как всем этим пользоваться.

 

Как применить. Ей нужно научиться. Теперь она сможет.

 

А кто задержался дольше над её головой — Птица Печали или Птица Радости Лив так и не разобралась

 

Жизнь покажет.