Девочка долго блуждала по лесу, метаясь из стороны в сторону под тусклым светом незнакомых звезд. Она не помнила, как очутилась здесь. Она исцарапала руки и изранила ноги, ее некогда чистая белая рубаха превратилась в лохмотья, пальцы онемели от холода, а живот то и дело стягивала жгучая голодная боль. Но девочка выбралась, наконец, на тропу, змейкой бегущую сквозь заросли малины, и тропа эта вывела ее на развилку.

 

Девочка остановилась в нерешительности, покрутила головой, осмотрелась, прислушалась. Дорожка, уходящая влево, терялась в клочьях белесого, тянущего холодом тумана, но было видно, что там, в этой пелене мелькают чьи-то тени. От одного только взгляда на них становилось страшнее. И будто этого было мало, над головой раздался скрипучий крик ворона, отчего девочка упала в грязь и расплакалась.

 

— Чего пугаешь меня, гадкая птица? — выругалась она и осеклась. Оказалось, ветви деревьев, растущих вдоль левой тропинки, сплошь облеплены воронами. Птицы сидели неподвижно и чернотой своей сливались с погруженным в безлунную ночь пространством, потому-то девочка их сразу не заметила. Тот ворон, что напугал ее криком, встрепенулся, спикировал на землю и начал топтаться в двух шагах от нее, склоняя голову то вправо, то влево, будто присматриваясь. И девочка поняла, что этой дорогой она не пойдет. Осторожно, без резких движений, она поползла прочь, на тропку, уходящую вправо, молясь, чтобы там не оказалось других страшных тварей и чтобы вороны не ринулись за ней. Впрочем, птицам, похоже, не было до нее никакого дела. Даже тот любопытный и крикливый потерял к ней всякий интерес, когда понял, что она удаляется.

 

Девочка опасливо поднялась на ноги, взглянула на правую дорожку и с облегчением увидела, что нет там ни страшных тварей, ни липкого тумана. Даже лучше — оттуда сквозь лесную мглу пробивается тусклый свет, неровный, подрагивающий и обещающий тепло живого огня. Девочка побежала к этому свету как можно быстрее, и вскоре тропинка привела ее на опушку, где стоял маленький деревянный дом. Ее дом. И дальше, в низине, виднелись крыши других домов — это была ее деревня, маленькая затерянная в лесах деревушка о двенадцати домах.

 

«Все так и было? Или что-то изменилось?» — подумала она рассеянно. Вот ее дом с соломенной крышей, расположенный так близко к лесу, что другие жители деревни считали это опасным. Та пристройка слева — курятник, а пятачок бурной растительности, окруженный плетеным забором — определенно их сад.

 

Из окон лился теплый свет, над крышей вился дымок, пахло свежеиспеченным хлебом и пряностями, что росли в горшочках под окнами. Дверь скрипнула, на пороге появилась женщина, — нет, матушка, — и всплеснула руками:

 

— Ой-ой, Фенечка, мы тебя обыскались! Где ж ты так извазюкалась, милая? Ты снова была в лесу? Ты же знаешь, туда ходить нельзя, это дурное место!

 

Девочка подивилась тому, как перепутались ее мысли. Почему же ей потребовалось время, чтобы узнать лицо маменьки? Почему не узнала сразу?

 

«Наверное, я заболела» — подумала она и перешагнула порог.

 

В доме было тепло, в очаге потрескивало пламя, за большим столом сидели люди, ужинали. Они повернулись и взглянули на девочку, улыбаясь все как один.

 

«Как я могла не узнать их? Это же папенька, бабушка, сестры. Может, я ударилась головой? Я ведь даже не помню, как оказалась в лесу».

 

Ее накормили, отмыли, одели в чистую ночную рубаху и уложили в постель. Перед сном, когда матушка подошла подоткнуть одеяло, девочка спросила, почему ей дали такое странное имя.

 

— По-моему, у тебя чудесное имя, Феня-Фенечка, — ответила мать.

— Но ведь это не полное имя, правда? Как меня будут называть, когда я стану взрослой?

— К тебе будут обращаться «госпожа Фенхель».

— Дурацкое имя! — хмыкнула девочка. — Ну скажи, почему вы назвали меня так?

 

Матушка улыбнулась, поцеловала девочку в лоб и ушла, ничего не ответив. Но Фенька не расстроилась, она была бесконечно рада, что вернулась домой, что лежит сейчас под теплым пуховым одеялом, пока ветер и холодная морось лютуют там, снаружи.

 

Устало вздохнув, она закрыла глаза и сразу же начала проваливаться в сладкую дрему. Лишь на мгновение задержалась на границе сна и яви, мелькнув напоследок мыслью: «Ну в самом деле, почему Фенхель?». И из царства снов незнакомый голос ответил ей:

 

— Это такое растение. Кажется невзрачным, правда? Мимо пройдешь, вряд ли заметишь, даже если оно цветет вовсю. Но его ценность не в красоте, конечно, а в семенах. Из них можно делать настои, масла, добавлять в пищу как приправу…

 

 

 

***

 

Дни сменяли друг друга, Фенька росла, но в ее размеренную тихую жизнь то и дело врезались мелкие странности. Бывало, вечерами, когда солнце опускалось за колючую кромку леса, ее сковывала тоска, и она подолгу не могла заснуть. Отсутствие явной причины, которая объясняла бы эту бессонницу, раздражало до скрипа зубов, но хуже всего было то, что в такие ночи она отчетливо слышала, как деревья двигаются, перешептываясь и поскрипывая, а утром, выскочив на крыльцо, видела, что граница леса изменилась, но никому не могла этого доказать.

 

— Ерунда, моя милая, — говорила бабушка в ответ на ее жалобы. — Тебе все чудится. Деревья ходить не умеют. Ты, главное, сама в лес не ходи, оставайся в доме — и будет тебе счастье!

 

Иной раз ей снились сны, переполненные совершенно чуждыми ей образами: пустая комната с холодными каменными полами, где вдоль стен неподвижно, закрыв глаза, сидят люди в невзрачных серых робах, а в комнате так тихо, что можно услышать их дыхание (в их деревне из камня никто дома не строил); или нагромождение черепичных крыш, освещенных блеклой луной, незнакомый ночной город как на ладони (Фенька в жизни не бывала в таких городах); или выхваченный из мрака пламенем свечи деревянный стол, а над ним — черная фигура человека с длинным хищным клювом вместо лица (какое страшилище). Иногда этот человек поворачивался к Феньке и нес полнейшую околесицу: «Тебе следовало оставить этого парня в живых», «Погоди-ка, а это не та вдова, которая любит держать в доме диких зверей?», «Думаю, на сегодня достаточно, с остальным после разберемся».

 

А еще бывало, когда Фенька с сестрами игралась на улице, и игра требовала, чтобы все много бегали и смеялись, ее голос вдруг срывался, она спотыкалась, падала на землю и принималась кашлять и хрипеть, как нализавшаяся шерсти кошка. И сестры обступали ее, предлагали попить воды, гладили по спине, но она отмахивалась от них и ползла, сотрясаясь всем телом, в тот тенистый невзрачный уголок сада, где рос фенхель. Там она склонялась над белой россыпью его цветов и с жадностью втягивала носом воздух. Ей сразу становилось легче, но на душе оставалось гадкое чувство, будто что-то не так и с ней, и с этим фенхелем. Иногда ее так и подмывало расправиться с ним, поколотить палкой или вырвать с корнем как сорняк. Но, разумеется, она каждый раз себя одергивала: ненавистная трава была единственным способом справиться с приступами кашля.

 

— А что с ним не так? — спрашивали сестры.

— Не знаю, — отвечала Фенька. — Просто он какой-то неправильный. Как будто его не должно здесь быть.

— Но ведь это хорошо, что он здесь, — говорили сестры хором. — Без него тебе было бы хуже.

 

И Фенька пожимала плечами, ведь ей было нечего возразить.

 

Чем старше она становилась, тем больше мучилась от мысли, будто тогда, блуждая по лесу, она потеряла нечто ценное, о чем теперь не может вспомнить, либо же подцепила какую-то волшебную заразу, которая непременно сведет ее в могилу еще до свадьбы. Она не могла припомнить, чтобы раньше ее беспокоили дурные сны и бессонница или чтоб она задыхалась от кашля. Впрочем, она вообще не могла вспомнить, какой была ее жизнь до того случая в лесу. И никто не мог унять ее тревог, все лишь разводили руками и улыбались, а бабушка однажды, не на шутку рассердившись от ее назойливости, выпалила:

 

— Не глупи! Ты у нас всегда была хиленькая, и в лесу терялась не раз. Но хорошо, хоть сейчас поумнела и перестала там шастать. Лес — очень дурное место. Сама прекрасно знаешь, что с дедом случилось.

 

Фенька воззрилась на нее круглыми глазами, отметив про себя, что совсем ничего о дедушке не помнит:

 

— А что с ним случилось?

— Да ну брось! Эту историю ты точно слышала, все ее знают. Вон у сестер спроси, они в твоем возрасте когда были, покоя мне не давали, все клянчили, мол, про ведьму расскажи. Но я даже вспоминать об этом не хочу, тьфу! Я была тогда молодая, с твоим отцом в животике, а эта воронья пакость у меня мужа забрала, сожрала его и даже костьми не подавилась.

— Прекрати ее запугивать! — прикрикнул отец, проходя мимо.

— А как же не запугивать? Ребенок должен знать, куда соваться не следует! — ответила бабушка, а потом наклонилась к Феньке и прошептала: — Просто будь хорошей девочкой, ладно? Не ходи в чащу — и будет тебе счастье.

 

Но пару раз Фенька все же попыталась робко подступиться к лесу. Она знала, что по правилам (которые взялись в ее голове не пойми откуда) ищущий ответы всегда должен идти прямиком в чащу, хоть это и шло вразрез с бабушкиными заветами. Она также знала, что ей не хватит духу снова ступить в этот сырой, наполненный тенями и туманом мир, поэтому оба раза она просто топталась на границе леса, но даже этого ей хватило с лихвой.

 

В первый раз она увидела, как за деревьями промелькнула тень, а потом хрустнула ветка, что-то упало на землю и покатилось ей под ноги. Сперва ей показалось, что это черепушка, и она уже была готова пуститься наутек, но тут предмет сверкнул на солнце, и, присмотревшись, Фенька опознала в нем то ли набалдашник трости, то ли навершие посоха. Трясущейся рукой она подняла его и разглядела как следует: круглый, серебряный шар с бесчисленными царапинами и зазубринами. Пока она вертела его в руках, в ней потихоньку разгоралось нелепое чувство родства с этим предметом, будто уже не в первый раз она прикасается к его протертой гладкой поверхности, но потом ее разум озарила яркая вспышка ужаса и она отбросила находку, как если бы это был горячий уголек.

 

«Вот я дурочка! Это же могла быть ведьмина штучка, наверняка, проклятая!»

 

Она встряхнула руки и попрыгала на месте, как обычно делала, если на нее садился жук, и убежала домой.

 

Во второй раз она пришла сюда после того, как ей приснился совсем уж чудной сон, где она по узким грязным улицам преследовала какого-то человека, и цель у нее была — убить бедолагу в темном закоулке без крови и шума. К счастью, проснулась она до того, как сон подошел к развязке, и потом до рассвета лежала и глядела в потолок, обдумывая все происходящие с ней странности. Когда рассеянные лучи прорезались сквозь плотно запертые ставни, Феньку вдруг поразила очевиднейшая мысль: «Ну конечно, меня прокляла ведьма! Тогда, потерявшись в лесу, я, должно быть, встретила ее, и она меня околдовала!».

 

Тогда она выбралась из постели и тихонько, чтобы никого не разбудить, вышла из дома в прохладное раннее утро и побежала к лесу. Макушки деревьев уже полыхали в лучах восходящего солнца, и это великолепие нового дня, в свете которого лес уже не казался таким страшным, придало Феньке уверенности.

 

— Ну, ведьма, выходи! — сказала она, подбоченясь, но за границу опушки так и не переступила. — Вот я тут. Я знаю, что ты меня заколдовала! Зачем ты это сделала? Чего ты хочешь от меня?

 

Она пыталась говорить достаточно громко, чтобы показать твердость своих намерений, но все же не срываться на крик, дабы никто в доме не проснулся и не застал ее за таким опрометчивым занятием.

 

Ведьма не отвечала, и тогда Фенька шагнула вперед и приложила руку к стволу ближайшего дерева. Противоречивые чувства бились в ее душе: хотелось броситься с криками прямиком в чащу, ломая ветви и срывая листву, но в то же время — благоразумно повернуться к лесу задом и убежать домой. И Фенька шалела от этой двойственности, как будто пережитых в лесу событий и страшных рассказов бабушки было недостаточно, чтобы навсегда уяснить зловредную природу леса; как будто требовалось еще раз окунуться в омут липкого хвойного ужаса, испугаться до потери сознания, чтоб уж наверняка. Что за дурачество? Разве сестры занимались чем-то подобным?

 

И пока Фенька размышляла, ноги вдруг понесли ее вперед, как если бы кто-то накинул на нее невидимую веревку и потащил в лес. Шаг, другой, и вот она уже перешла ту негласную черту, отделяющую безопасный человеческий мир от мира колдовского и непостижимого. Фенька ухватилась за первую попавшуюся ветку, затормозила, увязнув ногами во влажной, покрытой сгнившими листьями земле, и повалилась на спину, продолжая цепляться руками за все подряд.

 

— Отпусти! — взмолилась она.

 

И ведьма, наконец, ответила.

 

— Вернись в лес, дитя.

 

Голос ее звучал приглушенно, как из-под земли, а саму ее было нигде не видать.

 

— Где ты? Покажись! — закричала Фенька, уже не пытаясь скрыть охвативший ее ужас.

 

Ведьма заговорила снова, но на сей раз совсем тихо и невнятно, ее голос смешался с шелестом листвы, так что Фенька ни слова не смогла разобрать, только мотала головой туда-сюда, пытаясь увидеть, где прячется ведьма.

 

Но тут издалека донесся крик. Фенька обернулась и в просвете меж деревьев увидела, что на крыльце, хватаясь за сердце, стоит бабушка.

 

Чувствуя, что ведьмина хватка ослабла, девочка вскочила на ноги и бросилась к дому. Бабушка продолжала стоять, прижав руки к сердцу, а потом, когда Фенька почти подбежала к крыльцу, ее лицо вдруг исказилось, губы растянулись, и из беззубого черного провала рта посыпались слипшиеся между собой черви — длинные бледно-розовые дождевые черви, каких часто можно было встретить в жирной земле их сада. Сплюнув этот клубок на ступени крыльца, бабушка вытерла рот тыльной стороной ладони, затем пошатнулась, и, дернувшись судорогой, рухнула навзничь.

 

Из дома выскочил отец. Он безуспешно пытался привести бабушку в чувство, пока Фенька обливалась слезами.

 

— Что стряслось? — вопрошал он. Тем временем остальные члены семейства потихоньку собирались на крыльце, сонные, взлохмаченные и недовольные ранней суматохой.

— Там были черви, — промямлила Фенька, указывая рукой на бабушку. — У нее во рту были черви.

— Что за чепуху ты мелешь? — рассердился отец.

 

Фенька бросила взгляд на ступени, ожидая, что мерзкая масса все еще лежит там, но на ступенях было пусто, даже мокрого места не осталось. Неужели успели уползти?

 

— Умерла, — объявил отец, и все кругом принялись плакать. Фенька продолжала бессмысленно глядеть на чистые ступени крыльца, пока отец не подошел и не встряхнул ее. По налипшей грязи и застрявших в волосах листьях он понял, что она была в лесу, и, наверняка, отлупил бы ее розгами, если бы не заступничество матери.

 

Фенька, впрочем, и без того была наказана, ведь она знала, что внезапная смерть бабушки — плата за ее любопытство. И если раньше она и не была проклята, то теперь ворожба точно к ней прицепилась. Она убедилась в этом тем же вечером, когда пошла отмываться от грязи, но одно пятнышко на ладони так и не смогла стереть — оно намертво въелось в кожу, как клеймо. Лесная ведьма пометила ее, заявила на нее права — это было ясно как день. И хотя Фенька уже ничего не могла исправить, она все же пообещала себе, что ноги ее больше не будет в этом лесу.

 

 

***

 

Дни сменяли друг друга. Сестры вышли замуж и разъехались. Белое солнце неизменно поднималось над лесом, и Фенька мирно проживала день, заботясь о стареющих родителях. Но с приходом ночи она, как и прежде, проваливалась в печаль, сжималась от холода и не могла согреться даже у очага.

 

Если раньше она еще могла забыться, побеседовав с сестрами о насущных делах и простых радостях, то теперь чуть на стены не лезла от одиночества. Весь ее мир сжался, уменьшился до хлопот об отце и матери, которых время не щадило: они старели, мучились то от мигреней, то от боли в костях, и работать в саду им было тяжело. В любой свободный час, когда старики не нуждались в ее помощи, Фенька выходила в сад и копалась в земле.

 

Ей нравилось это занятие, хотя садовник из нее вышел весьма посредственный. Много чего увяло и измельчало с тех пор, как сад перешел в ее руки. Только фенхель то и дело разрастался и цвел, распуская свои невзрачные пучки белых соцветий с гордостью прекрасной розы, притом, что Фенька едва ли заботилась о нем. Вероятно, ему вдоволь хватало дождевой воды и собственного упрямства, чтобы продолжать из года в год цвести и пахнуть.

 

Безумие, но временами Фенька осыпала его ругательствами, причитала или плакала перед ним, будто он мог ответить. И свидетели таких сцен, случайно проходящие мимо, испуганно качали головой, а потом рассказывали друзьям и соседям, что эта Фенька, ведьмой порченная девка, снова чудит. Кто-то над ней смеялся, кто-то ее жалел, но все единодушно старались держаться подальше. Потому-то у нее до сих пор не было мужа, хотя она уже не первый год ходила в девицах на выданье.

 

— Я больна, — сказала она как-то раз матери. — Я слышу, как лес взывает ко мне. Что-то страшное случилось со мной тогда, когда я заблудилась. Может, моя душа осталась там и все еще бродит в темноте и холоде?

 

— Ерунда, моя милая, — ответила мать, улыбаясь. — Тебе все чудится. Главное, чтобы ты больше не ходила в лес. Оставайся в доме, и будет тебе счастье.

 

— Но на мне ведьмина метка, вот, погляди! — Фенька раскрыла ладонь.

 

— Да видела уже. Это родимое пятно, да и только!

 

Мать снова улыбнулась, широко растянув губы, и у нее изо рта вдруг вывалился клубок червей. Фенька вскрикнула и отпрянула, зажмурившись.

 

— Ох, дитя мое, — проворковала мать. — Эти твои причуды — от одиночества. А сердцу-то нужна любовь.

 

И когда Фенька осмелилась открыть глаза, жуткое наваждение уже развеялось. Мать смотрела на нее как ни в чем не бывало, и нигде — ни на коленях у нее, ни на полу — червей не было.

 

Фенька вышла в сад, пошатываясь, как пьяная, и опустилась на землю подле фенхеля. Она, по обыкновению, стала глядеть на него с неприязнью, гадая, почему оно кажется ей таким неправильным. И вдруг она поняла, почему: неправильность заключалась всего лишь в неверном названии. Тонкий прямой стебель, разветвленный сверху, белые пучки соцветий, расходящиеся лучами во все стороны, и листья, цельные и округлые у самого основания, но узкие и рассеченные на мелкие дольки ближе к соцветиям — это же не фенхель. Это анис.

 

«Откуда я это знаю?»

 

Но поразмыслить над этим Фенька не успела, ее захлестнула ярость — будто бы она только что узнала, что кто-то жестоко подшутил над ней, обманул, нагнал морока, выдав одно за другое; будто истинное имя никчемной травы обладало великой силой, было ответом на все мучившие ее вопросы и ключом к разгадке всех тайн, а близкие люди всю жизнь лгали ей об этом.

 

Она хотела вскочить на ноги, ворваться в дом, нависнуть над матерью, пылая праведным гневом, выхватить посох…

 

И тут что-то тяжелое обрушилось на нее и придавило к земле. Перед глазами заплясали темные пятна, в ушах зазвенело, руки и ноги онемели. Еще мгновение, и она полетела кубарем в небытие.

 

 

— Как тебя зовут?

 

— Анис.

 

— Это ведь не настоящее имя, верно? Обычно у подмирцев имена такие, что с первого раза не выговоришь, а тут все так просто. Но ты не бойся, я не собираюсь мучить тебя расспросами. Можешь не отвечать, если не хочешь. Вот, возьми-ка… Да чего ж ты дергаешься? Я не причиню тебе зла. Вот, это всего лишь кусок хлеба…

 

— Спасибо.

 

— Вот, видишь как славно? Думаю, мы с тобой подружимся.

 

— Ты чародейка?

 

— А что навело тебя на эту мысль? Может быть, мой наряд или украшения? Ха! Но ты права, я чародейка…

 

 

 

Из сна ее вырвали крики людей и запах дыма. Еще мгновенье она видела перед собой лицо темнокожей женщины с блестящими белками глаз и полными губами, которые снова и снова шептали: «Ты права, я чародейка». Но, когда Фенька протянула руку, видение рассеялось, остался лишь дым, густой и едкий. Фенька протерла глаза, огляделась. В черном небе над головой стояло зарево пожара, слышался треск объятых пламенем бревен, рыдания людей, лай собак — горел чей-то дом, и жители деревни безуспешно пытались его потушить.

 

Фенька неуклюже поковыляла к забору, на ходу разминая затекшие руки. Глаза слезились, горло саднило.

 

«Как меня угораздило заснуть прямо здесь, в саду?»

 

Страшное зрелище открылось ее взору: дом ткачихи полыхал как факел, уже стропила трещали и с грохотом проваливались в сердцевину дома. На фоне бушующего пламени, среди снующих туда-сюда фигур, Фенька заметила паренька, который застыл на месте, вцепившись в волосы, и мотал головой как безумный. Это был Мирт, сын ткачихи. Сегодня он лишился и дома и семьи.

 

Фенька, прислонившись к забору, наблюдала, как огонь, насытившись деревом и плотью, постепенно стихает, как у Мирта подкашиваются колени и он падает на землю, продолжая рвать на себе волосы, как люди начинают расходиться по домам, пытаясь увлечь за собой и его, предлагая помощь, утешение и кров, но он неподвижно сидит, повесив голову и никому не отвечает.

 

— Иди! — донесся до странности повелительный голос матери. — Иди, Фенечка, к нему и утешь бедолагу. Я уверена, что тебя, горемычную, он послушает. И пригласи его к нам, скажи, что мы примем его как сына. Пусть этот славный юноша живет с нами.

 

Когда некоторое время спустя, держа Мирта за руку, Фенька возвратилась домой, она увидела, что в саду, на том месте, где рос анис, чернел круг перекопанной земли.

 

 

***

 

Дни сменяли друг друга. Фенька похоронила родителей, но не осталась в одиночестве. Теперь с ней был Мирт, ставший ей другом и возлюбленным. Они поженились, родили детей, облагородили дом. Дни Феньки были полны приятных забот, детского смеха и материнской радости, а по ночам объятия Мирта согревали, так что ей удавалось подолгу не вспоминать о проклятии, отбрасывающем тень на ее жизнь. Даже кашель ее больше не донимал, так что она больше не нуждалась в том странном растении, которое было в тенистом уголке сада и название которого она позабыла.

 

Одно было плохо: граница леса с каждым годом подбиралась все ближе. Ни Мирт, ни другие жители деревни не видели в этом ничего странного. Лес разрастается, если его не рубить, говорили они, это же очевидно! Но Феньке было очевидно другое: деревья двигались по ночам, сколько она себя помнила, иногда быстрее, иногда медленнее; бывало, за ночь они перемещались на несколько саженей, а бывало — едва сдвигались на пядь.

 

В последние месяцы, пока ее младший ребенок учился ходить, Фенька заметила, что лес стал быстрее и будто бы гуще. Теперь, сидя на крыльце, она могла разглядеть каждую веточку, каждый листочек — так близко подошли деревья.

 

Мирт выглядел крайне растерянным, когда она попыталась заговорить с ним об этом.

 

— Милая, тебе все чудится. Эти деревья были там и вчера, и позавчера, и на прошлой неделе, и в прошлом году. Ты просто их не замечала, — сказав это, он снисходительно улыбнулся, поцеловал ее в макушку и пошел дальше по своим делам.

 

Мирт, разумеется, знал о том, что его жена еще девочкой заблудилась в лесу, повстречалась с ведьмой и повредилась рассудком. Но эти чудачества не пугали его, как не пугала и ведьма, ведь за пределами леса у нее не может быть власти, это всем известно. Мирт дарил Феньке свою безграничную любовь и делал все, чтобы отвлечь ее от тяжелых мыслей и тревог. Но сейчас его увещеваний оказалось недостаточно. Спустя пару дней он и сам это понял, заметив, что жена места себе не находит от гложущей ее тревоги. Поэтому однажды утром Мирт, вооружившись топором, пошел к лесу и принялся его рубить.

 

Фенька сразу же пожалела, что подтолкнула его к этому: каждый раз, когда лезвие топора врезалось в дерево, ее тело отзывалось на это мучительным спазмом боли.

 

«Да что ж это за связь у меня с этим лесом?»

 

Очередная вспышка боли ослепила ее, и она грохнулась на пол, напугав детей. Еще несколько тяжелых мгновений она лежала, окруженная их плачем и лепетом, а потом боль прекратилась, и вскоре над ней склонился обеспокоенный Мирт.

 

— Что с тобой случилось, милая?

— Ведьме не нравится, что ты рубишь лес, — ответила Фенька. — Не делай этого.

— Прости, любимая. Я лишь хотел помочь тебе, чтобы ты больше не боялась деревьев.

— Я понимаю, Мирт, но в этом больше нет нужды. Теперь я вижу, что ошибалась. Конечно же, лес не движется, мне все чудится.

 

Это была ложь. В действительности ее мысли теперь навязчиво крутились вокруг одного вопроса: «Что случилось со мной тогда, в ту далекую ночь, когда я заблудилась? Именно тогда между мной и лесом возникла связь. Я должна вспомнить, что со мной случилось, должна вспомнить. И я вспомню, как только окажусь в лесу». Впервые за долгие годы она была готова снова рискнуть, но знала, что муж будет ее отговаривать, умолять не ходить в царство ведьмы.

 

Мирт улыбнулся ей:

 

— Вот и славно, моя милая. Ты, главное, сама в лес не ходи, оставайся в доме — и будет тебе счастье!

 

Погасло солнце, сгустились сумерки. Фенька уложила детей спать, погасила свечи и скользнула в постель, где ее ждали объятия Мирта. Вскоре он заснул, и еще какое-то время Фенька лежала, обхватив его руками, положив голову ему на грудь, и вслушивалась в мерные удары его сердца. Было тихо, спокойно, тепло, но насладиться этим она уже не могла.

 

Смахнув подступившие слезы, Фенька осторожно выбралась из постели, оделась, прокралась на цыпочках к детям, поцеловав каждого в лоб, как на прощание, и вышла в ночь.

 

Звезды мерцали, лес двигался подобно черной колыхающейся тьме. Фенька стояла на крыльце, собираясь с духом. Еще можно было повернуть назад, разжечь огонь в очаге, закутаться в одеяло и забыть обо всем, кроме семьи. Но лес уже стремительно шел ей навстречу, будто все эти годы только и ждал, когда же она выйдет из дома с нужным намерением.

 

Позади скрипнула дверь, послышался голос Мирта:

 

— Что ты делаешь, любимая?

 

«Я должна вспомнить, вспомнить, вспомнить».

 

— Скорее вернись в дом, прошу тебя!

 

Фенька обернулась и увидела, что лицо Мирта посерело и осунулось, что в волосах его копошатся черви, а из пустых глазниц валится сырая земля.

 

Она спрыгнула с крыльца и бросилась бежать. Черная громада леса надвинулась на нее, обступила со всех сторон и сомкнулась за спиной, отрезая путь назад. Повсюду на ветвях сидели вороны с лоснящимися черными перьями, хлопали крыльями и кричали. Их хаотичные скрипучие возгласы постепенно стали сливаться в слова. Птицы хором повторяли:

 

— Пэдверид'мерх! Пэдверид'мерх! Пэдверид'мерх!

 

Она обернулась в последний раз: дети стояли на крыльце, цепляясь за отца, обливались слезами, умоляя ее вернуться в дом и не бросать их. Она разглядела их серые иссохшие лица и задохнулась от откровения, яркой вспышкой обжегшего ее разум — это не ее дети; более того, у Пэдверид'мерх никогда не было детей, как не было мужа, семьи и этого дома; Пэдверид не жила в деревне на краю леса и не страдала от проклятия, наложенного ведьмой…

 

Она схватилась за голову и провалилась во тьму.

 

 

***

 

Девочка долго блуждала по лесу, метаясь из стороны в сторону под тусклым светом незнакомых звезд. Она помнила, что уже бывала здесь раньше, но воспоминания были мутными, размытыми, как сон. Она исцарапала руки и изранила ноги, ее некогда чистые штаны и туника превратились в лохмотья, пальцы онемели от холода, а живот то и дело стягивала жгучая голодная боль. Но девочка выбралась, наконец, на тропу, бегущую змейкой сквозь заросли малины, и тропа эта вывела ее на развилку.

 

Девочка остановилась в нерешительности, покрутила головой, осмотрелась, прислушалась. Дорожка, уходящая влево, терялась в клочьях белесого, тянущего холодом тумана, но было видно, что там, в этой пелене мелькают чьи-то тени. Над головой раздался скрипучий крик ворона, отчего девочка вздрогнула и потянулась к посоху за спиной.

 

Как оказалось, ветви деревьев, растущих вдоль левой тропинки, сплошь облеплены воронами. Птицы сидели неподвижно и чернотой своей сливались с погруженным в безлунную ночь пространством, потому-то девочка их сразу не заметила. Крикливый ворон встрепенулся, спикировал на землю и начал топтаться в двух шагах от нее, склоняя голову то вправо, то влево, будто присматриваясь.

 

Девочка взглянула на правую дорожку: оттуда сквозь лесную мглу пробивался тусклый свет, неровный, подрагивающий и обещающий тепло живого огня. Но что-то с этим светом было не так.

 

Ворон снова каркнул, привлекая ее внимание.

 

— Что, птичка? Хочешь, чтобы я шла за тобой?

 

Кивок.

 

И девочка пошла по левой тропинке, следуя за вороном, который, казалось, очень обрадовался ее выбору. Вскоре туман рассеялся и перед девочкой раскинулась небольшая опушка. Там на траве сидела женщина, непомерно высокого роста, с бледным мрачным лицом, похожим на фарфоровую маску, и девочка без труда узнала ее — это Посмертная Матерь, Та-Что-Провожает-Умерших.

 

— Я верила, что рано или поздно ты вырвешься из этой ловушки, Пэдверид, — сказала женщина и поднялась ей навстречу. — Ибо не тебе, мой паладин, становиться аватаром Бога-Падальщика Вермлатара.

 

Девочка рухнула на колени под тяжестью вернувшихся воспоминаний. Она — Пэдверид'мерх из рода Дхургенов, воспитанная в монастыре и нареченная именем Анис, в честь пряности, которую любила ее наставница. Пэдверид уже давно не была ребенком. Она была воином, разбивающим черепа врагов деревянным посохом с серебряным навершием; соратницей Коршуна, человека, который никогда не снимал маски с птичьим клювом, и подругой Имани, чародейки из далекой южной страны; наконец, она была паладином Посмертной Матери, и через нее гнев госпожи обрушивался на тех, кто осмеливался играть со смертью и тревожить усопших.

 

А сейчас Пэдверид по прозвищу Анис оказалась в плену. Жрица Вермлатара, безобразная старуха, насильно скормила ей червя, чтобы Бог-Падальщик мог завладеть ее молодым сильным телом, сделать ее своим аватаром и явиться в мир людей. Но даже богу нужно согласие человека, поэтому здесь, в разуме Пэдверид, Вермлатар создал клетку вне времени, и она прожила здесь десятки жизней, в каждой из которых он снова и снова пытался ее усмирить. Всякий раз, когда воспоминания о собственном имени просачивались в очередную фальшивую жизнь и разрушали ее, цикл начинался заново, и Пэдверид вновь становилась маленькой девочкой без имени, заблудившейся в лесу.

 

— Вермлатар не случайно выбрал тебя, — сказала госпожа. — Он знал, что ты мой паладин, а значит — достаточно сильна, чтобы стать аватаром. И твоя верность мне не пугала его. Он был уверен, что сможет создать для тебя подходящую иллюзорную жизнь, в которой ты захочешь остаться навечно, тем самым уступив ему свое тело. Это нечестный и гадкий способ получить согласие человека, но многие боги к нему прибегают.

 

— И все это время ты пыталась достучаться до меня, — промолвила Пэдверид, утирая слезы. — Эти сны, эти странные явления…

 

— Да, дитя, но мой вклад в твою победу не так велик, как ты думаешь. Была граница, за которую я не могла ступить, Вермлатар позаботился об этом. Но, в конце концов, ты прекрасно справилась и без меня: твой собственный разум в каждом цикле создавал крючки, которые не позволяли тебе наслаждаться иллюзией. Так ты и победила.

 

Пэдверид посмотрела на свои руки: на левой ладони было родимое пятно. Она никогда не придавала ему особого значения, но именно эта крошечная деталь отразилась в каждой ее фальшивой жизни: ведьминой меткой, шрамом, ожогом.

 

— А теперь пора возвращаться, дитя. Здесь твоя битва окончена, но там, в реальном мире, людям по-прежнему нужна твоя помощь. Полагаю, теперь ты помнишь, что жрецы Падальщика захватили Крепость Свечей и пытаются расплодить свою червивую заразу. Ты остановишь их. Уж в этом я могу тебе помочь.

 

И госпожа протянула ей бледно-зеленую, слегка запотевшую сферу.

 

— Возьми! Это мой дар тебе.

 

Пэдверид коснулась сферы, и ловушка Вермлатара разлетелась вдребезги.

 

 

***

 

Очертания реального мира медленно проступили из небытия: Крепость Свечей, небольшой зал со сводчатыми потолками, рядами книжных шкафов и холодными мраморными полами; мебель повалена, книги разбросаны — последствия сопротивления, которое Пэдверид оказала жрице Вермлатара, точнее, ее стражам, закованным в латы. Казалось, не прошло и пяти минут с тех пор, как она потеряла сознание, проглотив червя. Даже полоски солнечного света, проникающие сквозь витражные окна, не сдвинулись с места, а сама Пэдверид по-прежнему сидела на громоздком, похожем на пыточное устройство стуле, разве что больше не была привязана, а стражи пропали из виду. Очевидно, здесь никто не ожидал ее возвращения, ждали только Вермлатара.

 

С изумлением Пэдверид увидела, что ее рука, мгновенье назад прикоснувшаяся к сфере, в действительности обхватила плешивый, туго обтянутый кожей череп старухи — жрица Падальщика доверчиво стояла перед ней на коленях, ожидая милости своего господина. Лишь встретившись взглядом с девушкой, она поняла, что Вермлатар потерпел поражение.

 

Пэдверид посмотрела на лицо перед собой, исказившееся гримасой изумления, разочарования и ужаса, и в это мгновение стремительный поток исторгся из ее сердца, прошел сквозь кости и мышцы вниз по руке и излился мощной волной из пальцев, плотно сжимавших уродливую макушку. Старуха разинула рот, ее плоть сжалась, зашипела, задымилась, и она рухнула на пол, превратившись в ворох истлевшей одежды и костей.

 

Следом раздался грохот: оба стража, едва успев схватиться за оружие, упали, и из щелей в их кошмарной броне с шипением и бульканьем вытекала черная вязкая жидкость, будто со смертью жрицы исчезла и та сила, что поддерживала жизнь в этих доспехах.

 

Пэдверид поднялась, осмотрелась, отыскала свой посох и двинулась к дверям. С той стороны слышались крики, топот, лязг оружия, бессвязное рычание мертвецов. Где-то там, в коридорах крепости, ее друзья сражались с полчищами червивой нежити, и Пэдверид'мерх, паладин Посмертной Матери, была готова присоединиться к ним.