Когда гора заплакала солёным снегом, а мир ещё не зачехлился, старая Лара прищурилась на снежинки в окне и открыла им доступ в комнату. Выставила пожухшую руку с сухими ногтями в окно, просить у горы милостыни, и, когда этой милостыни насыпалось несколько тут же ставших водой точек, внесла руку обратно и тронула милостыню языком.

Немного. Например, две точки из пяти солёные. Это не чистая соль, не та, что быстро и больно убьёт всё живое, но проблем нападает и от этой.

А уж если буран… Если Ан станет чистой солью и человека в нём не останется, а ведь когда-нибудь так и будет, просто не на её веку.

Лара чувствовала его приход накануне, а теперь чувствовала, что бурана не будет и в этот раз, но чутью, как обычно, не доверяла. Не обращала внимания на такую размытую и непрочную вещь – чутьё.

Когда гора заплакала солёным снегом, люди, как водится, уловили это позже зверей. В лесу и полях всё, наверно, по дуплам и норам ещё со вчерашнего вечера, всё под землю ушло, что могло, а люди лишь достают свои чертыхания и чехлы.

Зачехляются все деревья, в садах и в лесу. Над лесом натягивают просмолённый брезент, над колодцами и над рекой, на полях он готов был, ведь семь лет не было этого снега…

- Доброе утро, - как-то особенно скажут Ларе женщины у колодца. Двое. – Семь лет не было, а смотри-ка…

Каждые семь или пять.

Не она его насылает, так и нечего дуться.

Все дома зачехляют, как цирковые шатры – остро, в небо – чтоб снег сбегал и по желобам уходил куда-то, где, может, ему точно так же не рады, но сделать, как люди, не могут…

А дети бегают, ловят снег на язык и хотят из него лепить – женщины раздражённо шлют их в дом и говорят голой кожей его не касаться. Хочешь, мол, стать как старая Лара?

А потом большой общий чехол натягивают над посёлком, долиной, лесом, и все, кто может работать и двигаться, должны сметать снег, проверять, нет ли дыр в чехле, и купать животных.

Старая Лара присоединяется. Но все знают, она здесь не для работы, она сбежит, как только сможет.

- Доброе утро… Как здоровье? – с намёком. С осадком того, что за и помимо слов.

Кто-нибудь любопытный, конечно, захочет за ней пойти, а кто-нибудь в самом деле старый будет ловить таких и читать проповедь: боги – а кто ж ещё? – наказали нас солью – но мы обхитрили богов – ага – но это не может же длиться вечно – а может быть, им, богам, просто нужна какая-то жертва – и, раз она сама ходит в гору, так пусть её ходит, однажды её заберут. А ты человек нормальный, ты должен жить.

- Но она возвращается.

- Знаешь, сколько ей лет?

Лара в зеркале, а потом в глазах встречных. Ей тридцать семь от роду, её волосы белы, как мискант, как хвост белой лошади, как песцовая шерсть, как тот же снег и соль. Её кожа из прошлогодних листьев – суха, тонка и прозрачна на свет, темна и вся в жилках, на веках, шее и на локтях – это мятая мягкая жатка, на пятках это крошащийся камень, оставляющий в обуви перхоть, а в душах людей – никаких следов. Её кости поют по ночам и сейчас, когда предстоит идти в гору.

Гора плачет солёным снегом, ветер скрёбся бы об брезент, но, когда нет ветра, как будто бы нет и снега, совсем не слышно, что гора плачет.

Лара начинает спешить – безотчётно, будто, чтоб удостовериться. В её мире темно и шумно – тысячи щёток сметают слёзы горы, а языки перемалывают что-то, что горы не касается, и вместо неба брезент, густо и намертво просмолённый – какую гору можно услышать в таких обстоятельствах? Только сель. Лавину. Ан мирный. Последние триста лет. А людей вокруг в разы меньше тысячи – откуда столько щёток?

- Ты чё ж свой дом не укутала, старая? Может, помочь? Давай пойдём, обтянем хоть по-людски.

Сав. Тридцати семи от роду и на тридцать семь выглядит: светлый, ржаной, широкий, камни в ногах, груди и плечах, пахнет всеми работами, какие делал до снегопада и теперь, в него, всеми местами, где был, всеми потами, какие вызвала эта работа.

- Да спасибо, обойдусь уже…

Во-первых, есть общий брезент, во-вторых, она старая, ей сойдёт и просоленный, как морской фрегат, а до тех, кто, наверное, заберёт его, когда Лара умрёт в нём, ей дела мало.

- Семь лет не было. А смотри-ка…

Ей было пятнадцать, ему было столько же, когда он посватался к ней, а она отказала – тогда она ещё не начала стареть… Кажется, «старая» говорит с прицелом и отделкой, но она не отдаст ему той реакции, какой он, может быть, хочет – сегодня грех отдавать свои мысли и чувства чему-то, кроме горы.

- Па, а можно я пойду с бабой Ларой в гору? Я подумал, можно же снега набрать в кастрюлю, и сразу будет вода для супа – умном?

Да и в другие дни Лара предпочитала гору долине. Поэтому и отказала. Отказывала.

- Баба Лара только о том и мечтает, чтоб за тобой там следить, на горе – чтоб тебя соль не съела, скалы не скинули и не украли боги. У бабы Лары своих детей нет, она ж не знает, как правильно непослушному обормоту сказать: «Ну-ка пошёл домой и сиди там, пока снегопад не кончится. И родителей слушайся. Это мне уже всё равно, а ты что будешь делать, если так же кожа высохнет или глаза? Если в них соль попадёт?»

Еле. Её ровесница, мела рядом, подругами не были, но в одни догонялки и прятки играли, потом её Иву было семнадцать и он пошёл свататься к Ларе, не к ней.

Потом к ней – так что с чего ей сейчас ехидничать, непонятно, но Лара и не подумает тратить на это мысли.

- А может, баб Ларе там помощь нужна? Баб Лар, возьмёте меня с собой? – а ведь это, может быть, первый солёный снег в его жизни. И запрет – не первый, но из самых любопытных.

- Ну, ты-то, конечно, помощничек, - Сав. – Ты корову проверил, без соли?

Мелкий поджал губы и прочёл в воздухе общий ответ.

По крайней мере легально, в солёный снег его, как и сотню других, не отпустят.

Под чехлом был холодный погреб, а люди в нём – деловитые звери, к счастью, уже получившие от богов огонь. Брезентовая ночь, и звёзды тоже искусственные, не на небе, а у людей в руках, возле их голов или ног, инструментов, из их жилищ – сквозь шатры для цирка или из окон таких же, как ларино – незачехлённых. Посёлок похож и на цирк, и на конкретный аттракцион в этом цирке – тёмная комната, где ты можешь попробовать поразгадывать, что внутри холмов, тех, что светятся изнутри, будто бы ты не знаешь, позаглядывать в чужую жизнь, если любезно осталась незащищённой – будто в другие ночи и вечера она так не делает. Когда плачет гора, дети хотят играть – в прятки в этой темноте, в догонялки с её монстрами, в розыгрыши и страшилки, в путешествие по миру-погребу. Если б только он был пуст. Но повсюду работают взрослые и хотят, чтоб работали дети. Потому такие, как этот – как бишь его – сын Сава, норовят сбиться в стайки и убежать на поиски мест, где нет взрослых, работы и привычного. Только погреб, брезент и снег. Темнота, и делай с ней, что хочешь. Изобретай из неё и используй, как вздумается.

В погребе много дел – и для взрослых, и для детей. Таких, чтобы отвлекали от мыслей, что там, за погребом… Чтоб желание выйти и посмотреть не было непреодолимым, единственным и не могущим быть отложенным.

К тому же, все на словах знают, что там. Все видели первые снежные минуты, до всех дотрагивался солёный снег, все забирали его, скажем, с воротника, с виска или носа и трогали им язык. Все видели гору рядом, сквозь её слёзы, раздробленные на миллиарды брызг. Все видели её рядом без слёз – её и своих. Многие были на ней, когда она не плачет.

Иногда Лара двигалась сквозь посёлок украдкой – её цели были похожи на детские: пройти сквозь людей и работу, не задержавшись с ними, не оказавшись привязанной. Иногда вспоминала, что старая и уже никому ничего не должна. Все и так посмотрят со снисхождением на сумасшедшую старуху. Иногда и просто решала, что никому ничего не должна и может идти, не прячась.

В поле люди ползали по брезенту и тоже сметали снег и искали, нет ли щелей и дыр. Их светильники тихо двигались на незаметном ветру, даже те, что стояли, в них двигались свет и тепло, и их были сотни, а жителей меньше – всё та же иллюзия. Это было звёздное небо, опрокинутое на брезент, на коричневое, смоляное, тёмное, копошащееся людскими спинами.

- Бабушка, - девочка вышла с поля и подошла к ней, держа что-то в перчатках, в мохнатой лодке – горстях. – Я нашла ежа. Как понять, жив он или мёртв? На него нападала соль. Если искупать, он захлебнётся, если жив. Если протереть, я могу поранить тряпку и ручки, а он заразит меня, если мёртв. Если жив, он проснётся и выставит иглы. Ему станет больно от соли, а искупать его не получится. Выходит, он в любом случае мёртв?

- А он не выставил иглы, когда ты коснулась? Носом не поводил? Он холодный или прохладный? Твёрдый, мягкий? – девочка проверяла свои ощущения в горстях и воспоминания минутной давности. – Отнеси домой, в прохладные сени, поставь ему воду. Если живой, скорее всего, сам захочет помыться, когда проснётся.

Девочка недоверчиво, ничего больше не говоря, пошуршала в посёлок с ежом. Лара смотрела на них до первого дома, потом пошла по кромке поля, не заходя на него, как в игре, будто она фигура, которой нельзя – либо уже выброшенная, либо просто такие правила для неё: не заступать туда, где другие фигуры заботятся о грядущих всходах.

Всего шесть или семь раз… Был солёный снег на её веку… И как знать, доживёт ли она до следующего?

Говорят, она стареет от снега. Но ведь она была ребёнком, когда в первый раз…

А стареть начала лет с семнадцати.

К ней в последний раз кто-то посватался – Мих – и потом ворчал ещё: да чего о себе возомнила? Ладно б самая на Земле красавица, самая мастерица на всю долину, ладно б что-то хоть в чём-то славнее всех, что с тобой не так?

Лара смотрела в земное небо и, будь больше времени, наверняка собрала бы светильники в жаб, горы, овнов, коз и ночных мотыльков.

Впрочем, нет: к уже чуть испорченной и сухой к ней пришёл старый Вит – на самом деле старый, уверенный, что не откажет.

Не то чтобы к ней много сватались – и не то чтобы мало. Ведь это как раз будь она самой-самой, её бы побаивались, а она была серединкой – как все, разве что с одной, удобоваримой, «ничё, пройдёт», «разберёмся», странностью. С милой чудинкой – отвалится, надо думать, от лет и деторождения.

А ещё огни на болоте и кладбищах. Тоже двигаются, но, надо думать, не тёплые. Но при этом манят к себе. Так говорят. Мертвяков и болот Лара не опасалась.

И, видят боги, особенного о себе никогда ничего не думала. Но и не понимала: а почему одинаковость должна сразу же и везде означать согласность?

Снег не впитывал запах людских забот, отдавал прохладу горячим лбам и хрустел, но без смысла, как песни людей или речь животных, он, наверное, мёртв – у него нет желаний и воли. Лишь свойства.

Поле перетекало в лес, и просторная темнота превращалась во тьму с преградами. Вертикальные смоляные стволы, замороженный запах, земля накренилась и, похрустывая, лезет в гору. Снегом, лариными костями, ветками невертикальными и вертикальными, в высоте, вблизи и впритирку.

Лара идёт без светильника. Лес ещё не заполнен людьми: всё же поле и их дома им важнее. Но есть охотники, древорубы и собиратели (травы, ягоды, древесная кровь, грибы…) – скоро здесь тоже будут мести, обметать, проверять, огоньки и огни будут двигаться меж стволами, вставать на месте, волнуясь своим тельцем, перемещаться в другое место в людских руках. Здесь будут голоса, а сейчас только хруст и редкие птичьи всхлипы или их раздражение, или испуг – жалобы на дневную ночь, на внезапный плен, на коварный мешок, в который попался весь лес, их деревья и деревья врагов, их враги и их дети, на белую смерть, превращённую в снег и подсыпанную в мешок великаном, который несёт их лес неизвестно куда и зачем – останься Лара обычной женщиной, не спешащей сейчас к Ану, она бы спасала птиц и зверей в лесу – первым делом, раньше всего другого – ну да, если б муж разрешил… и другие люди пустили…

Если прошла людные места и никто не остановил, значит, уже доберётся. Раньше до неё, ясен день, было дела больше – пока была молодой…

Мих, рыжеусый кто-то, чьё имя в колодце, с ним нынче, и двое каких-то пришлых гнались за ней через этот лес, снег хватал её и держал до колен, прочил им, у них скорость и свет в руках, а её спасли темнота и дерево. Высота сосны и прочность, можно свернуться в ком, как другие звери делают, и почувствовать, как она ждёт, сосна: что решит на твой счёт лес – выдавать тебя или нет.

А до этого они ведь через поле бежали, и света достаточно, чтобы все, кто хотел, увидели, за ней гонятся. Она уже стала жухлеть, в волосах пророс первый мискант вместо одной-двух прядок – они наказать хотели, сделать такой, как должна быть в её годы, хоть в чём-то, хоть наказания в виде. Ей старые говорили потом: не держи на них зла, они молодые, они шалят… и обидела ты их…

Лара яростью своей истопила баню и больше с тех пор ни с кем без необходимости не разговаривала.

Кто-то гигантский глубоко и медленно дышал в лесу, иногда выдох или вдох застревали между стволов, в ветвях, или ком снега падал сквозь них, прибивая часть к снегу нижнему. Темнота была не такой, как ночью: плотнее и ближе, казалось, оступишься – врежешься в брезент, провисший между двумя деревьями. Может, прорвёшь его и узришь, наконец, свет, не беда, что солёный…

Можно и просто замешкаться, кто-то пристанет к тебе: здравствуй, Лара, куда пошла, Лара? Пять лет в этот раз. Ты здесь метёшь, Лара? Пошли-ка со мной, поможешь, вместе работу сделаем. Специально, из вредности – Лара чувствовала такое.

Потому что пойти за ней проследить и увидеть от и до, куда она ходила… Если б кто и решился, в тайне бы не осталось.

Значит, не было настолько любящего её? Или настолько любопытной? Или все твёрдо держались того, что она просто зачем-то гуляет под солью? Тогда опять же – ни один сватавшийся, ни одна подруга не напросились с ней.

И спасибо им до земли. Это всё б усложнило и всё испортило. Кажется, Ларе попросту везло.

В темноте шептались животные. В норах жались друг к другу, скалились в темноте, на опасность, на неизвестное, на Лару, может, если пройдёт рядом. Если соль просочится к медведю или поранит волков…

Лара щупала темноту плечами, шла, считай, на ощупь, в гору, то ли тело её хорошо знало путь, то ли времени мало и не до блужданий, можно, конечно, было б и со светильником…

Люди б слетелись на свет задолго до леса. Звери, возможно, пришли бы на свет.

Когда люди работают здесь со светом, белки и зайцы, бывает, выходят. Птицы садятся рядом. Они спрятались раньше соли, и помощь им редко нужна.

Снег утоптан и Лару не сильно задерживает, только если тьма сталкивает её с дороги в сугроб.

Даже самый знакомый лес любит путать – Ларе действительно просто везёт.

Когда люди работают здесь со светом, здесь есть и дети. Здесь страшнее и интересней играть. Когда люди работают здесь со светом, здесь есть и молодые.

Поэтому, если идёшь в темноте, но недалеко от людей, или даже сейчас, ведь она не одна умеет уходить в лес, никогда не знаешь, где могут быть чьи-то глаза и руки из-за деревьев. Следящие, ждущие, пока пройдёшь, или чтоб напугать, или не замечающее тебя фырчание на снегу. Первый раз Лара слышала этот ритм и звуки – смешки, дыхание, шёпот, всё то, что сопровождает людскую любовь (или шалости, если верить старым, или – хотя нет, у наказания будут другие звуки) лет в шесть, когда в первый раз оказалась в брезентовой тьме и солёном любопытстве, многочисленные любопытства поменьше роились во тьме, это было одно из них. Его она разгадала быстро и убежала не потому, что была ошарашена, а потому что нужно было не оказаться разгаданной в ответ.

Второй раз она слышала будто бы ту же самую пару в прошлый солёный снег – перекрыли собой дорогу, и Лара сперва усмехнулась, потом задумалась: ведь сугробы хрустят сильнее утоптанной. Но никто не услышал её, обходящую их.

Лара выдохнула тёплый воздух – скоро она начнёт его экономить, зажимать рукой или отводить в сторону. Он опасен Ану…

Темнота морозно хрустит и шуршит. Брезентом, защитными оболочками Лары, деревьев и всей долины. Гора ещё плачет, должно быть, вот бы плакала, она всегда плачет долго, но что, если однажды – когда «однажды»? Ты хочешь ещё семь прожить? – она не успеет вовремя…

Лишь раз Лара остановилась перевести дух. Нащупала ствол, которому можно отдать свой вес, возраст и груз. Подышала смолью и снегом, солью и собственной кожей – она неприятно пахнет, как старики? Может, Ан её не выносит? Может, ей уже стоит стыдиться? И оставаться дома… Собственный запах совсем не чувствовался.

Может, её просто нет?

Это днём лечь в снег и смотреть в медленное, подпоротое хвоей небо – отдых, здесь сейчас сделать так – репетиция смерти.

Лара выйдет из мешка великана, однажды она забудет надеть перед этим свой собственный, прозрачный, клеёнчатый, защищающий, как говорят, мешок.

Лес редел, и брезент провисал и толкался. Лара путалась в нём, отбивалась, отплёвывалась, но не зло. Воздух, всё более горный, колол её изнутри и снаружи – в голову, в виски.

Мешок суживался, и на сей раз Лара вспомнила про клеёнку.

Вскоре она нашла узкое горлышко, т.е. лаз, т.е. край мешка, место, где можно приподнять брезент и протолкнуть себя в горло свету и воздуху.

Свет и воздух, даже не ослепительный из-за туч, разъедают тебя за миг. А потом привыкаешь быть разъедаемой.

Снег был чаще и гуще утреннего. Лара лежала, закрыв глаза, на границе, нужно было привыкнуть. Снег просился к ней под клеёнку, тая на ней.

Воздух толкался.

Лара чуяла, соли тоже теперь больше, это опаснее.

Дамба и все её желоба вздыхали вокруг, снегопад был один для всех, он не разделял предметы на разные, не делил живое и неживое и не знал, что у живого есть желания.

Лара слегка встрепенулась и, скрипя, подняла свою спину в воздух. Веки открылись под этот звук.

Она села и стала осматриваться. Соль просилась в саму клеёнку, внутрь, сквозь неё, вокруг носа всё запотело, и Лара, как всегда, стала пренебрегать то руками, то лёгкими – ей хотелось видеть.

Соль петляла по воздуху кривыми и виньетками, и снег петлял, и кто знает, кого сейчас больше.

Лара встала, попробовала вздохнуть. И отправилась выше.

Безлесая гора просилась в небо, может быть, робче, чем другие какие-нибудь горы, может быть, громче всех – в долине не знали о других.

Лара хотела пить и опять пренебрегла кожей, достав из рюкзака бутылку и выпив половину.

Они в пещере встретились. Любопытная девочка под клеёнкой и человек из соли. Он там сидел, ни на что не глядя, а она вошла, и он впервые за неизвестно сколько лет посмотрел на живое.

Лара цедила воздух как можно медленнее, обёрткой своей, носом, спуская его в живот не таким ледяным и острым, отдавала ртом в маску, запотевая и остывая, тоже медленно, два шага – выдох, два шага – вдох, где покруче, один шаг – вдох и один – выдох.

Все ходили сюда в солёный снег. Или многие. Только каждое любопытство выбирало свой возраст и повод. В детстве, в юности, в зрелости, в старости только. Любопытство чистое, на спор, из грусти, протеста, скуки, потому что загрызли вещи и люди, потому что состарился и считаешь, что можно, потому что состарился и тебе всё едино. С кем-то и в одиночку, с Ларой не напросился никто.

Соль как будто пела на языке жестов. Или снег пел на нём.

Не напросился, а Лара бы и не взяла: она уже оберегала Ана…

Солнца не было видно, но снег иногда блестел сам собой.

И все они, любопытные, находили пейзаж, ими и их роднёй созданный: тёмно-коричневые, ненастоящие, полотняные горы, ниже этой горы, настоящей, оплакиваемые небом и настоящей горой, но так, что слёзы эти – убийцы. Красивые, мизерные, светлые. В миг теряющие твёрдость от тепла, но не суть. Убийцы.

Все поднимались и созерцали их, созерцали гору впритык, будто обнимаясь с ней, и долину сверху, как видела её гора, и никто лет за триста, кроме неё, не встречал Ана, не знал его имя и вид, возраст, голос, нрав, насколько можно понять за пару солёных снегов, и ни на кого он, значит, лично не гневался и никого не наказывал, потому что бессмертным и смертным встречаться к беде, и, если ларина плата, беда, наказание и т.д. – постареть прежде времени и продолжать стареть, то она к этой беде придышалась, оклиматизировалась, выдох – два шага, вдох – два, где покруче – можно один – привыкла. Очень может быть, он ей кажется.

 

Ан стоял на уступе, осматривая снег, как мастер старую работу, сделанную чисто и на века: в ней не надо уже и ещё ничего исправлять, она не вызывает гордости или тревоги, но, как любая ритмичная вещь, она гипнотизирует, и, если кто-то собьётся, Ан остановит, поймает и станет перенастраивать.

Пока ещё может. Пока раскрошилась только одна рука.

Ан красив – но пожалуй, что не для каждой – будь он человеком, он бы нравился многим, но не поголовно.

Ан из соли и льда, он то бел, то прозрачен, когда-то был человеком, но уже не помнит, когда и как, ему сложно отслеживать время.

Лара на уступе, этот уступ выше любопытных, если ты не Лара пяти-семи лет, прячущаяся от родных, пообещавших её наказать топором за то, что стащила пряник. Ану сложно спускаться ниже уступа, ведь слёзы живут в глазах, а глаза наверху.

Ан и Лара сейчас на уступе, они осторожно склоняют головы друг для друга, потом поднимают и начинают рассматривать друг друга сквозь снег, клеёнку и семь лет.

На уступе снежинки становятся редкими и блестящими, а вокруг сумбурными, частыми и затенёнными, как плоть горы.

Лара чуть улыбается, человек из соли смотрит и улыбается тоже, когда он один, он не помнит многое, что умеют смертные, но, когда возвращается Лара, возвращается многое из того, что было им в смертной жизни.

- Сколько в этот раз? – например, он помнит, как говорить, звук похож на эхо в колодце, только тихо, тихо и тихо, здесь нельзя шуметь.

- Семь, - тоже тихое, тёплое облако остаётся под маской и не прикоснётся к Ану, не повредит ему. Но они всё равно не сходятся ближе.

- Долго, выходит, не виделись? – улыбается, и по носу его пробегает трещина.

Морщатся от боли вместе, потом улыбаются тише. Лара смотрит на руки:

- А похоже на сколько? Лет десять, да? Ты всё равно медленней, - принесли ли его в жертву или он умер сам, его тело, став солью и льдом, повторило возраст, в котором это случилось. – Я подумала, уж не сегодня ли… Быстро, конечно, но ты вон, глянь, как огурчик, а я до следующей соли не дотяну. – От двадцати пяти до сорока – сложноопределимый, замороженный возраст. – Если и дотяну, то сюда, наверное, не заберусь. – Не меняющийся от встречи к встрече. Кроме того, что крошится. От тепла его тело полностью распадётся. А должен бессмертным быть. Но он крошится из-за неё… - Слушай, ты же бессмертный, не понимаю, что с тобой…

- Я объяснял, я просто дольше, чем ты. Когда кончусь я, гора найдёт другого. Или оставит себя слепой. О чём ей плакать? Соль разъест её изнутри, а в долине станет спокойно. – Белые веки щурились на побелевшую, в основном, долину, на бал соли в воздухе и невидимой птицей обнимали долину под крыльями. – Я тоже боюсь, что сегодня.

Лара молчала. Никто не боялся по-настоящему.

- Но давай всё-тки сперва как всегда.

Белый Ан скрывал, прятал, есть ли под имитацией кожи, волос и ногтей у него имитация вен, мышц и органов. Насколько точно трудилась соль. Ан прозрачный показывал, что ничего нет. Совсем не трудилась. А где живут его голос и мысли, этого и про человека не знаешь.

Они сели в снег, и Лара больше не опасалась, что соль под ней будет таять.

Сперва отвечала Лара. Какая была трава весной, как пахнет хлеб и как нынче его готовят, какой звук издаёт лягушка и сколько цветов листвы она насчитала осенью, какие имена в моде и небылицы, что произошло у её соседей за семь лет и снова – какие бывают птицы, каких не бывает зимой.

В долине она думала о горе, на горе она вспоминала долину.

Потом она задала свой обычный вопрос. Что вспомнил за свой семилетний сон?

Я всё больше становлюсь льдом и солью. Снов почти уже не бывает. И это не плохо, но думаю, если проснусь изменённым, худо будет долине, так ведь?

Может, за это гора и берёт добрых, как ты? Чтоб щадил зверей и людей, не впадал в буран?

Нет, гора тоже из равнодушных. Так получилось.

Плюс-минус об этом они говорили каждую встречу – но разными словами.

В последний сон я видел животное, бывшее моим. Но я не помню, как его звали и как называлось.

Опиши.

Они договаривались, что это конь, и Лара предполагала, что звали его Лара. Его душа решила, что будет пробовать превращаться во все возможные жизни в долине, пока не найдёт такую, в какой можно будет снова встретиться с ним.

Ты смеёшься над этим или чем-то другим? Это было смешно?

Да, соль, действительно плохи твои дела.

Солнце трогало гору с другой стороны, чем утром, привычный разговор всё не иссякал, Ларе даже казалось, что ей не холодно без движенья, долину солнце трогать уже перестало.

- Сколько ещё осталось? – Лара смотрела в снежинки, в их арабески и медленные петляния перед утёсом.

И перед долиной – это как посмотреть. И перед убийством. И перед смертью-весной.

- До утра. Тебе холодно?

- Нет. Смешной вопрос. Так и думала.

Может, вспомнишь, какие игры и имена были в ходу в твоё время? Как пах хлеб и как готовили его при тебе?

Постепенно, уже на второй или третьей встрече поняв, что они убивают друг друга, они договорились друг друга убить. Коль любопытство убьёт в любом случае, оно должно быть хотя бы удовлетворено.

К утру, выспросив всё, что можно, словами, они прикоснутся друг к другу, узнают, какие они на ощупь и сразу умрут. Или не сразу, но очень быстро.

Они дарили друг другу отрезанные волосы и ногти, но это другое. Ан и вовсе крошился в мелкую соль и лёд, стоило Ларе взять его части в руки.

- Не хочу нудеть, Ан, но куда ж я без этого.

С одноглазой луны на Лару глядел одноглазый ворон, белый, как Ан и её волосы. Редкие теперь снежинки ловили свет на себя и несли смертельным на землю.

- Я тебе ещё раз напомню: вот убьёшь ты меня, и никому от этого ни холодно, ни тепло. Растворюсь, будто меня и не было. А убью я тебя, и кто его знает, кого гора новеньким возьмёт. Может, будет буйный, злой или вредный. Может, ну его, я пойду домой умирать, а ты, ты ж ещё не очень и раскрошился, может, останешься после меня, может, меня теперь будешь видеть во сне, и мои рассказы. И не изменишься ещё триста лет. А?

Ан помолчал пару медленных лунных снежинок.

- Не меняются только несуществующие. А мне пора меняться. Я и так уже что-то чувствую и вспоминаю только пока ты здесь, ты уйдёшь – и я лунка во льду, у меня нет ни мыслей, ни памяти. Это не плохо, но лучше бы, чтоб за солью присматривал кто-то почеловечней.

На луне исчез ворон и появились лягушка и камыши. Лара слышала шорох брезента внизу, под ногами и воздухом, полным соли. А огоньков под ним видно не было.

- А этот кто-то… Он сегодня же и появится, если мы сегодня умрём? Ты знаешь? Или к следующему снегопаду?

Ан вспомнил, как пожимать плечами – его нос треснул дальше и отвалился. У Лары кольнуло в груди, а Ана скрючило, но было смешно, и они затряслись плечами и спинами, из скрипучих сил стараясь не издать громкий смешок.

- Можно попробовать спуститься. Ты говоришь, кто-то ходит на гору и в соль. Кроме тебя. Может, этот кто-то сегодня замёрз, заблудился, сорвался… выбрал такое самоубийство…

- Что ты говоришь такое? Не, я его увижу, я сдохну от жалости. А если ещё можно спасти?

Лара попробовала встать, но не смогла.

- Тебе холодно? – голос крошился, он походил уже не на эхо в колодце, а на трение ветра об брезент.

- Тебе не бывает холодно, но ты помнишь, что холодно – это плохо. Холодно – это не плохо. Да уж, похоже, сегодня… Что ты хочешь узнать? Кожа… Волосы…

 

Лара разъединила веки с хрустом, с лёгким звоном, и белая пыль, сверкнув, всымпалась ей в глаза.

Она чувствовала лёгкость и звон, но будто чего-то не чувствовала, что должна. Пошевелила локтями, ступнями, ей мягко, с них ссыпался снег. Пошевелилась вся и потрогала снег перед ней в пещере. Чего-то не было, что должно было быть, но, как ни сосредотачивайся, понять невозможно. Она состояла из льда и соли, но сквозь свою руку ещё можно было увидеть камни или тучу, зашившую небо в себя, как в мешок, если выйти на улицу.

Мешок был довольно просторным, в нём можно было летать ледяными глазами над снежной долиной, с её домами, лесом, взбирающимся на гору, с её рекой и холмами вдали. С её колким трескучим воздухом.

Лара не понимала, чего ей не хватило, когда открылись глаза. У неё был воздух в груди, он звенел там, хотел спрыгнуть и полететь.

Лара толкнула ногами снег, за ней были брызги, а под ней воздух, упругий и упирающийся в её соль и лёд толстой-толстой массой, невидимой большинству существ там внизу, да и ей невидимой, но ощущаемой – с сегодня и, кажется, навсегда.

Гора отпустила глаза летать, её новые глаза не хотели плакать. Её каменный медленный мозг не умел и не собирался делать выводы. Ей нужны глаза, а уж плачущие или нет – это особенность каждых конкретных. Временных. Хотя эти – ей почему-то чувствовалось – надолго.