— Тоскливое место, — сказал мне на прощание перевозчик, оттолкнулся от пристани и погреб от берега странными движениями, словно отряхивая весла при каждом взмахе. Это была третья по счету фраза, которую я услышал от него после объявления цены за проезд. Слово «тоскливое» на местном диалекте подразумевает не просто печаль, но своего рода проклятие, распространяющуюся гниль. Тоску здесь считают заразной. Так что с его стороны это было предупреждение и заодно объяснение, отчего он содрал с меня тройную цену.

В архипелаге остров был у меня двенадцатый по счету. Я собрал уже изрядно материала и более-менее уверенно мог объясняться с туземцами. От острова к острову новых слов появлялось все меньше, и я решил для себя, что когда я трижды не найду хотя бы одного, значит пришла пора отправляться дальше. В океане еще много архипелагов. Даже слишком много.

Деревня одним своим видом могла испортить настроение. Блеклые лачуги из глины и соломы без малейших украшений. Кое-как сложенные каменные круги кострищ. Покосившиеся коптильни для рыбы. Казалось, это не поселение, а временная стоянка.

Было в островном языке слово «нищета», оно применялось чаще всего в заговорах на проклятие. Речь шла не просто о бедности, «нищета» подразумевала что ее никак нельзя преодолеть. И хуже того: проклятый смирялся с этим состоянием, сживался с ним, считал для себя естественным. С этой деревеньки можно было бы срисовать наглядную иллюстрацию для словаря, но тут был нужен талант, а я умел только правдоподобно начертить схему соединения балок крыши.

Туземцы не проявляли ко мне никакого интереса и торопились по неведомым делам. И то и другое было нетипично. Обычно на островах некуда спешить, а белый человек привлекает к себе внимание подобно разряженному клоуну в толпе. А тут даже дети меня игнорировали.

Я остановил прохожего ритуальным приветствием. Мы обменялись обязательными фразами, но дальше дело не пошло. Собеседник уяснил, что мне не нужно от него ничего конкретного, отделался от меня ритуальным прощанием и продолжил путь. Из двенадцати известных мне форм «до свидания» эта подразумевала просьбу не беспокоить в другой раз по пустякам.

Хотя бы никто не мешал мне ходить и смотреть. Остров был совсем крошечный. Деревенька обнимала побережье, но не целиком, а маленькую часть пляжа, брезгуя и тропическими зарослями, и несколькими вполне приятными, на мой взгляд, лагунами. Дома стояли чуть не впритык друг к другу, словно их притягивало к некоторой точке берега, которую я мог без труда вычислить, но в моих глазах она не отличалась от других.

На улочках было немноголюдно. Всякий, кто не спал и не ел, либо спешил погрузиться на дно, либо переводил дух после недавнего погружения, чтобы снова нырнуть в океан. Дети — даже совсем маленькие — тоже играли на мелководье, почти не выходя на сушу.

На островах много где разрабатывают жемчуг, так что я не первый раз видел племя, целиком посвятившее себя ремеслу ныряльщика. Но меня смущало, что я не нашел ни одного скупщика. А еще не было ничего, что напоминало бы хижину вождя или площадь для племенных собраний.

В поисках кого-нибудь более общительного я снова обошел берег. Тощий старик прислонился спиной к дереву и неотрывно смотрел в океан. Длинные спутанные волосы, выпирающие ребра, старые шрамы. И лицо, которое на островах называли «черным»; это значило, что человек умер, но остался жив и теперь видит проступающий сквозь реальность потусторонний мир и не может оторвать от него взгляд.

Старик непрерывно плакал. Иногда глаза его высыхали, тогда он закрывал их и копил слезы, чтобы потом продолжить наполнять ими океан. Я бы не стал беспокоить его, но все остальные или были в воде, или торопились попасть туда. Казалось, он был единственный, кто принадлежал здесь земле.

Из двенадцати форм ритуального приветствия я выбрал самое короткое:

— Небо.

Молчание затянулось, но проявив терпение я все же услышал ответ.

— Плачет дождем.

Старик едва взглянул на меня. Я достал из рюкзака припасенный как раз для такого случая подарок и протянул ему.

— Пусть высохнут слезы.

— Словом возвращаю.

Он мертвым движением принял бусы, в его лице ничего не изменилось. В жизни не видел настолько несчастного человека. Я старался говорить медленно, с большими паузами, подстраиваясь под его темп жизни.

— Часто приходят торговцы?

— Почти не бывают.

— Куда идет жемчуг?

— Здесь нет жемчуга.

— Тогда зачем они ныряют?

Он замолчал надолго, безмолвно истекая слезами. Я ждал.

— Белый человек умеет нырять?

— Да.

Он медленно повел головой, выискивая кого-то на берегу, затем поднял руку и издал отрывистый возглас, описать который здесь мне не хватит букв.

К нам подошел подросток лет двенадцати. Черный, совершенно голый, с неприятно серьезным, недетским лицом. Нос, подбородок, скулы — были у них со стариком одни на двоих. «Правнук, — подумал я, — или праправнук.»

— Покажи ему, — сказал старик.

Мы подошли ближе к воде, где я разделся и оставил вещи. Мой провожатый скептически осмотрел мою бледную обтянутую кожей комплекцию. «Ощипанная белая курица» — называют подобное туземцы между собой, когда не знают, что я их понимаю.

— Сколько можешь под водой?

— Минуту, — ответил я.

— Плыви к тому мостику.

На небольшом отдалении от берега покачивалось несколько стянутых веревками деревьев. Стайка малышей тренировала погружение. На бревнах они отдыхали и хранили крупные камни, которые брали с собой для веса.

— А ты сколько держишься под водой? — спросил я у моего спутника, когда доплыл до плота.

— Двенадцать минут, — ответил он тоном, которым неизлечимо больной говорит, что ему осталось двенадцать лет жизни: вроде и не мало, но и радоваться особо нечему. — Дыши и пойдем.

Несколько минут предельного дыхания: диафрагмой и грудью на каждом вдохе — пока голова не начала кружиться. А потом я взял самый увесистый из булыжников и нырнул в воду.

 

Не знаю, как это возможно, но чем глубже я погружался, тем становилось светлее. Поначалу не получалось сосредоточиться ни на чем, кроме этого света. Ноги уперлись во что-то твердое, и я наконец нашел в себе силы осмотреться. Вьющиеся водоросли кустами по три-четыре метра высотой росли по обе стороны широкой лестницы. В отдалении я видел титаническую арку, увенчанную фигурой с расставленными руками. Арка словно парила над дном, оставляя под своими плечами свободное пространство около метра. С другой стороны огромная скамейка с сиденьем на высоте моей груди подпирала спинкой странную конструкцию. Высокая квадратная стена была усеяна — словно пчелиные соты — большими нишами. Я не успевал осмотреть все это вблизи, не успевал даже удивиться как следует, оставалось только крутить головой.

Маленькие светящиеся рыбки сновали стайками тут и там. Рядом была колонна в четыре моих роста. Я подплыл к ней. Белый мрамор или что-то похожее на него. Тончайшая резьба снизу доверху. Узоры, сценки с людьми и ныряющими птицами, снова узоры, стебли и листья с прожилками — как настоящие, только каменные. А на ее вершине — сфера, словно объятая пламенем сине-зеленого цвета. Наверное, я должен был удивиться, но внимание отвлекал разгорающийся огонь в груди. С усилием я оторвал взгляд от мрамора. Слишком мало времени. Колонны шли парами вдоль лестницы. Много колонн. Далеко в глубине виднелось что-то массивное, какое-то сооружение.

Рядом со мной были одни дети, но ниже по лестнице я видел взрослых ныряльщиков, которые… гуляли. По одиночке, парочками, группами. Иногда кто-нибудь указывал на что-то, и они обменивались незнакомыми мне жестами.

Воздух кончался. Я взглянул под ноги и понял, что каменные плиты лестницы тоже покрыты фигурами и рисунками. Воздух кончался. Мой проводник заглянул мне в лицо, отобрал камень, который я так и не успел отбросить, и потащил меня на поверхность.

Не помню, как забирался на плот. Пока я приходил в себя, мой спутник отдышался и, не прощаясь, снова сиганул в воду. Двенадцать минут… мне такое не под силу. Грудь постепенно перестала болеть, но в голове никак не мог улечься вихрь мыслей и образов. Несколько раз я пробовал воду, но каждый раз трусил нырять в таком состоянии и вернулся на берег.

Остаток дня я провел со стариком и узнал понемногу все, что хотел.

Никто не знал, откуда взялся город на дне. Их деды нашли его, когда на острове велся промысел жемчуга. Тогда все изменилось. На суше остались койки да быстрая еда впопыхах. Подлинная жизнь ушла под воду. Жизнь короткими интервалами по 10, 15, 20 минут. Даже свадьбы игрались под водой… очень короткие свадьбы. Туземцы находились в городе так много, как только могли. Их нетрудно было понять: я видел страны, обогнавшие их на тысячу лет, я на многое насмотрелся в своих экспедициях, но даже меня тянуло погрузиться снова к танцующим рыбкам, решеткам и резным колоннам. Что говорить о неграмотных туземцах, не видавших в жизни ничего кроме пальм и песка своего острова? А город шел глубже и дальше в океан, и чем дальше — тем красивее и удивительнее. Никто из тех, кто вернулся, не видел его конца.

Я прокручивал в голове все это и представлял, как раз за разом ныряльщики погружаются вниз: не за жемчугом, не за рыбой, погружаются за красотой, приманенные ей как наживкой. Всматриваясь в лица, я силился разглядеть счастье, но находил лишь усталость у тех, кто возвращался, и нетерпение — у тех, кто бежал к воде. Они жили на расстоянии протянутой руки от богатства, от чуда; они могли даже прикоснуться к нему. Но способно ли оно дать им хоть что-то? Неужели перевозчик был прав, и здесь «тоскливое место»?

— Почему вы не поднимете со дна что-нибудь украсить деревню? — спросил я старика.

— «Сорванный цветок», — коротко ответил он. Сложно перевести. Так говорят о том, что не может быть присвоено до конца, что разрушается в таком присвоении, теряет самое главное и самое ценное. Чаще всего туземцы так говорят о женщинах, наверно, город тоже был таким — целым, не разбираемым на части. Я разглядел очень мало, но из памяти задним числом всплывали образы, в которых было нечто большее, чем просто мастерство резчика по камню. Образы эти меня пугали, точнее не сами образы, а пришедшая с ними мысль: не погрузиться ли еще раз на дно. Хотя бы на ту крошечную минуту, что у меня была?

Чтобы отвлечься, я попросил старика показать мне несколько жестов из тех, что использовали ныряльщики. Он сделал это.

— Что это значит?

— Красиво так, что я не могу оторваться и прекратить смотреть на это.

— А другой? Из трех частей?

— Рыбы и эта колонна подобны крышке и кувшину, что созданы Великим Гончаром.

— А как будет «хлеб» или «хижина»?

— Таких слов нет. Предки создали этот язык не для того, чтобы говорить о еде.

 

На следующий день я нырнул три раза. Еще через день — пять. Через неделю туземцы приглашали меня на свои торопливые трапезы. Я ловил на себе взгляды, но не мог сформулировать их значение; мне виделось в них сочувствие, причины которого я не понимал. Моя минута выросла в полтора раза и застыла на месте. Для большего нужно было родиться на островах… или тренироваться всю жизнь. Я нарисовал по памяти колонну, скамейку, то немногое, до чего мог добраться. Когда я показывал мои изображения, туземцы отмахивались от меня как от сумасшедшего. Заставить их делать зарисовки или хотя бы рассказывать, что они видели внизу, оказалось невозможно. Я изучил все что было на мелководье, но не мог погружаться глубже и покинуть остров тоже не мог. Все чаще я ловил себя на том, что ныряю только для того, чтобы прогуляться по лестнице.

Однажды я чуть не утонул — и это меня спасло. Вместе с соленой водой из горла вышло очарование подводного города. Этого оказалось достаточно, чтобы понять: еще немного и я останусь здесь навсегда. И я покинул остров так быстро, как только смог. Когда я уходил, старик по-прежнему плакал на берегу — ему было много лет, и он уже не мог нырять даже с детьми.