Анютины глазки, заслышав ругань, закрылись. Аврора Фёдоровна как раз подсаживала к ним лаванду, которая придавала маленьким цветам храбрости. После предыдущего соседского захода она их еле выходила, эти глазки.

— ГНИДА!

Это было лучшее из слов, производимых соседом.

Хлопнули дверью.

Мечта Авроры Фёдоровны провести старость в загородной тиши накрывалась медным тазом. Был он, как ей казалось, тяжёлым и зловонным, а по ржавому днищу кто-то день за днём лупил сапогом.

Судя по грохоту, сосед принялся ломать дверь.

— СУКА, ОТКРОЙ!

«Ну нет», — решила Аврора Фёдоровна. — «Ну уж нет».

Кто бы там ни был, за этой дверью, не вмешаться нельзя.

Забор был сплошной, и Авроре пришлось пододвинуть к нему деревянный ящик из-под саженцев анемоны, чтобы взглянуть поверх. Взгромоздившись на него, она увидела «милую семью», обещанную риелтором. Та, очевидно, состояла из одного пьяного мужика в тельняшке.

Тот, как и подозревала Аврора Фёдоровна, пытался вышибить дверь собственного дома.

Жилище, кстати, было симпатичное: большой интеллигентный новодел в стиле советских дач. Два этажа и мансарда, два крыла: одно — с балконом, другое — с панорамным эркером. Просторное крыльцо, «башенка» там, где внутри, должно быть, вилась лестница. Красно-коричневые стены, тёмно-зелёная крыша, местами уже поросшая мхом, белые деревянные наличники без всяких узоров. Веранда, как положено, остеклённая — «прозрачная».

Необыкновенный дом, если вдуматься.

— ПУСТИ, СКОТОБАЗА!

— Прекратите немедленно! — крикнула Аврора Фёдоровна.

Сосед, неожиданно послушный, тут же спустился с крыльца по деревянной лесенке. И направился прямо к ней.

Храбрясь, Аврора поспешно добавила:

— Не смейте обижать! Ни ваших, ни наших! Не позволю! У вас вообще как — все дома?

Сосед приблизился, отчего-то прихрамывая. Задрал и склонил набок, как любопытная ворона, взлохмаченную чёрную голову. Нацелил на соседку указующий перст.

— Никого. Я один живу, — выговорил он, подбирая слова с трудом, будто те просы'пались внутри головы, — и вы же... Тоже? Некого обижать.

— У меня цветы повяли от матерщины, — Аврора Фёдоровна старалась выглядеть грозно, даже встала на цыпочки, чтобы казаться выше, — и не надо врать, я только что слышала ваши угрозы, в доме кто-то есть, и не думайте, что никто ничего не слышит и не сделает!

— Он не пускает меня домой! — пожаловался сосед, тыча пальцем в сторону дома.

— Кто — он? — Аврора нахмурилась. — Вы сами сказали, что там никого!

Неужели сын? Заперся от отца-алкаша — и...

— Дом! — воскликнул сосед, по-детски морща подбородок.

Смотреть противно.

— Маленьких обижать нельзя! — воскликнула Аврора.

— Да какой он маленький! — сосед развернулся к дому. — Вон какая дура! Не видите вы, что ли?

— Вижу я прекрасно. Так хорошо вижу, что ни одна ваша выходка не останется незамеченной, учтите! — Аврора погрозила соседу пальцем. — Прекратите безобразие. Или я найду на вас управу.

— У вас есть яд? — спросил вдруг сосед.

— Травить я вас не буду, — пообещала Аврора Фёдоровна.

— Это хорошо, — закивал сосед, — но, может быть, яд у вас всё-таки найдётся?

Авроре Фёдоровне показалось, что сердце её сейчас шлёпнется на шаткий ящик.

«А ведь он, должно быть, несчастный человек».

— Вы же уже приняли, — сказала она, не позволяя жалости перехватить горло.

— Не помогает, — буркнул сосед.

— Попробуйте увеличить дозу, — предложила Аврора Фёдоровна, — должно помочь.

Сосед скривился и зашагал прочь. Улёгся прямо на крыльце.

Дом его, как показалось Авроре, подрагивал. Жара, объяснила она себе. Марево.

Слезая с ящика, Аврора Фёдоровна чуть не споткнулась. Выругалась.

Анютины глазки изумлённо распахнулись.

***

Дом впустил его под утро. Нарочно скрипнул дверью погромче, чтобы разбудить — Саша уснул на крыльце. Рука затекла, нос озяб. Шёл дождь — редкий, противный, скорее плесневый, чем грибной. Кровля подрагивала под каплями, как коровьи бока под мушиными лапками.

Саша ввалился в дверь, его качнуло — и ещё, и ещё. Шатало так, будто за его здоровье волновалась мать-сыра-земля под фундаментом. Перед глазами плыли икринки хрустальной люстры, которая так нравилась хозяйке, ах, как нравилась, плыли доски, плыло его собственное отражение в грязном зеркале — мутная, вспухшая рожа с зеленцой. Гадкая.

— Хватит! — крикнул Саша, ложась на диван в гостиной. — Отставить качку. Хватит. Отставить. Остань, отстань. Никуда не уйду.

Дом не слушался. Так и укачивал Сашу, будто младенца.

— Отстань, отстань, отстань, — бормотал Саша, убаюкивая дом.

***

Вечером Аврора Фёдоровна решила нанести соседу визит. Не из вежливости, нет-нет.

Покоя не давала его просьба. И у неё как раз был подходящий чай… Словом, когда стемнело, она отправилась к бедолаге.

Калитку он почему-то не запер. Аврора Фёдоровна нарочно приближалась к дому погромче: шуршала гравием, проходя по дорожке, подольше задерживалась на каждой ступеньке крыльца, чтоб до хозяина донёсся их скрип. Но постучать всё же пришлось.

Дверь ей открыл не алкоголик, а вполне приличный человек. Тот же, вроде, сосед — только чистый, причёсанный. Собранный — будто за день все свои потерянные детальки где-то в доме отыскал.

Правда, здороваться с Авророй не стал. Видимо, помнил вчерашнее.

Аврора Фёдоровна тоже не стала здороваться. Перешла сразу к делу:

— Вы это серьёзно? Про яд? — спросила она, стараясь не подавать виду, что нервничает.

— Серьёзно, — с пугающей лёгкостью ответил сосед.

От испуга Аврора Фёдоровна даже вспомнила, как зовут соседа.

— Да бог с вами, Саша! — выдохнула она. — Вы чего? Всё можно решить. Вот, — она протянула ему термос, — травяной чай. Успокаивает. Выводит этанол. Помога…

— Не для меня, — перебил Саша.

— Придёт весна? — тревожно подхватила Аврора. — Да ну что вы, Саша, бросьте вы…

— Яд. Яд не для меня, — снова перебил Саша, понижая голос, — для дома.

Последние слова он произнёс почти шёпотом.

Но дом услышал — и отозвался дрожью. Крыльцо заходило ходуном. Аврора Фёдоровна, выронив термос, ухватилась за перила.

— Так он у вас… Ой! Он у вас…

Аврора приготовилась восхищаться. Но не успела — как только дом успокоился, его хозяин заявил:

— Он на продажу. Но он не в себе, как видите. Вот вы… Как вас по имени-отчеству?

— Аврора Фёдоровна.

— Вы, Аврора Фёдоровна, когда покупали дом, вам обещали, что он будет умный? — поинтересовался Саша, подбирая термос.

Аврора закивала:

— Да. И он у меня… В самом деле умный. Как и положено, вся электроника…

— Вот, — перебил Саша, — а этот — безумный. Бешенство у него. Захлопывает дверь перед хозяином. В солнечную погоду внутрь не пускает. В дождливую — трясучка у него. Лишнего слова при нём не скажи теперь. Чувствуете, а? Пугает меня. Пора ему на покой. На вечный.

Дом снова задрожал. Аврора не сводила глаз с лица Саши. За его спокойствием скрывалось что-то вроде тени, беспокойно мечущейся в полоске света под закрытой дверью.

— Усыпить, значит, — медленно проговорила Аврора Фёдоровна, — как старую… Бешеную собаку.

Сосед закивал, но почему-то спрятал взгляд.

— Раз — и всё, — отрезал он.

— Не жалко? — спросила Аврора.

— С чего? Это ж деревяшки. Со странностями.

Выражение лица соседа стало мучительно фальшивым. И тут — очень кстати — их накрыла темнота.

Аврора машинально обернулась в сторону своего участка. В её доме свет горел. Очевидно, соседский дом сам решил вырубить электричество — то ли в знак протеста, то ли помогая хозяину что-то скрыть.

— Теперь видите? — прозвучал во тьме надломленный голос.

— Теперь как раз-таки не очень, — отозвалась Аврора.

Сосед шагнул в темноту прихожей, пошуршал в карманах курток. Щёлкнув зажигалкой, оживил огонёк свечи в подвесном фонаре возле двери. Закурил. Рыжий свет на мгновение осветил снизу его лицо.

— Так вы подскажете? — продолжал он, выдыхая едкое облачко. — Должно же быть средство.

Аврора молчала. Ей казалось, она видит сигаретный дым в темноте.

— Чтоб дома' травить, я имею в виду, — не унимался Саша.

— Отравить можно всё, что угодно, — вздохнула Аврора. — И жуков колорадских, и дом, и жизнь — это я вам как ботаник говорю. И как очень старый человек. Только подельником быть не хочется.

Жалость, зажимавшая глаза неприязни, отступила. Как ребёнок, подкравшийся сзади к угрюмому взрослому и не нашедший радости в этой игре.

Сосед показался Авроре совсем противным. Ещё хуже, чем вчера.

Будто почувствовав это, Саша пообещал:

— Отравлю — и будет обычный дом. Большой. Я тогда уеду. Продам, кто-то в нём заживёт. А я уеду в город, куплю квартирку. Самую обычную. И заживу себе. И никто не будет вам вопить под окнами.

Аврора помотала головой, но её оптимистическое воображение уже нарисовало лучший вариант из возможных. Она представила, как в большой, самый обыкновенный дом заселяется лучшая в мире семья. Строгий, опрятный отец. Милая, скромная мама. И их крошка-девочка — цветок, за которым её, Авроры, цветы, будут наблюдать и восхищаться. И свежеть, и расти. Брать пример с самых чудесных людей. И никаких пьяниц.

Никаких убийц.

— Ладно, — сдалась Аврора Фёдоровна, и почувствовала, как крыльцо снова задрожало.

Она осторожно сошла со ступеней. Не оборачиваясь, сообщила:

— Чёрт с вами. Я покажу, где найти такой яд. Только вам придётся отвезти меня на рынок. Я водить умею. Но машины пока нет.

— Годится, — ответил сосед, — ура!

Такого унылого «ура» Аврора в жизни не слышала.

— Тогда завтра в десять утра у моих ворот, — скомандовала она, — и пообещайте, что не продадите дом бог знает кому. Спокойной ночи.

— Спокойной, — эхом отозвался Саша.

***

В половину одиннадцатого Саша припарковал авто прямо напротив входа на рынок. Выйдя из машины, Аврора Фёдоровна по-хозяйски огляделась.

Над ангаром, раньше, видимо, предназначенным для летательных аппаратов, красовалась надпись: «ВСЁ ДЛЯ АДА».

— «С» стащили? — спросил Саша.

— Скорее, сама свалилась, — сказала соседка.

Из распахнутых ворот ангара тянуло парниковым духом, словно землю там варили в котлах. Возле входа на рынок, как на паперти, устроился бомж — как положено, с картонной коробкой в ногах. Ботинки с разинутыми пастями — такие же, видно, голодные, как он сам.

Саша полез за кошельком. Бросил в коробку две сторублёвых купюры. Бездомный ощерился, полез шарить рукой по картонному дну. Саша поспешил в ангар — за Авророй Фёдоровной.

Вдруг что-то легонько прилетело ему в спину. Камешек?

Саша обернулся.

— Семечко, — торжественно объявил бомж, чуть-чуть шепелявя, — тут же всё для сада, вишь.

— Какое семечко?

Саша вернулся, заглянул в коробку.

— Семена дорог, — загадочно прошептал бомж, — тебе — одно.

Саша пригляделся. Больше всего камешки, рассыпанные по дну коробки, напоминали окаменелых наутилусов, очень миниатюрных. Но у спиралей, образовывавших сферы, было слишком много слоёв. Какие-то из камешков были коричневатыми, какие-то — серыми, какие-то — угольно-чёрными. И почему-то они казались очень знакомыми, хотя Саша совершенно точно видел их впервые.

— Твоё — там, — напомнил бомж, — подбери.

Саша почему-то повиновался, и подобрал из пыли «свой» камешек, зеленоватый, глянцевый. Сжал его в ладони. Почудилось, что на линиях его судьбы слабо зазвучали чьи-то шаги. А следом — топот копыт, шум скорого поезда, колебания старого вантового моста…

Саша понял: это пульс. Как в ракушке слышишь ток своей крови, а не море, так и в этой безделушке пульсировали его собственные сосуды.

Ну да, пульс и воображение. Скажи «лимоны» — во рту станет кисло. Скажи «дороги» — и вот они.

— Откуда они у вас? — поинтересовалась Аврора Фёдоровна, вернувшаяся за Сашей. — Семена… Дорог? Вы уверены?

— Уверен. С дорог и собрал, — прошамкал бездомный, — я же бродяга. Вот и брожу. Собираю.

— А что же вы тогда, — полюбопытствовал Саша, — не вырастили себе самую лучшую дорогу?

— А я, может, себе самые лучшие и выращиваю, — парировал бомж, — тебе откуда знать?

Теперь бездомный выглядел почти опасно, и Саша поспешил ретироваться, увлекая Аврору Фёдоровну в землистую полутьму ангара.

Тот был огромным, и шли они целую вечность. Сначала, как в художественной галерее, справа и слева оставались бесчисленные натюрморты — цветы, цветы и ещё раз цветы. За каждой картинкой — пакетики с семенами. Дальше — уже выращенные экспонаты: нежные лепестки, целлофан, благоухание, нервные руки торговцев. А ещё дальше — зловоние: торф, навоз и какие-то немыслимые разновидности помёта.

— За это ещё и платят? — выдохнул Саша.

— Без удобрений, знаете ли, никуда, — серьёзно ответила Аврора Фёдоровна.

Лоток с ядами притулился в самом конце «трубы».

— Вам для крыс? Для жуков? — пробасила флегматичная продавщица, завёрнутая, как деревце зимой, в слои тряпья.

— Для дома, — шепнула ей Аврора Фёдоровна.

— Только, — ввязался в беседу Саша, — чтоб ему не было больно.

— А что, — удивилась продавщица, — он чувствует боль?

— Конечно. Знаете, какое у нас главное правило дома? «Никаких гвоздей»!

«У нас — это у кого?»

— Вы, Саша, сегодня в ударе, — вздохнула Аврора Фёдоровна.

Торговка проворно отыскала нужный пакетик.

— Вам для кого? — обратилась она к Авроре Фёдоровне.

— О, нет-нет, — отмахнулась та, — я только за удобрениями.

***

Вечером, напялив одну из тех курток, которые можно встретить только на даче — перепачканную, бесформенную, дырявую — Саша вышел курить. Минувшей зимой он впервые забыл укрыть веранду, и к весне скамейка покрылась чёрной плесенью. Поэтому он садился на ступени — уже привык.

Пакетик с ядом лежал в кармане брюк. По пути домой Аврора Фёдоровна объяснила: порошок следовало добавить либо в систему газового отопления, либо в водопровод, либо в очаг — сердце дома. Оставалось только выбрать.

Дом притих. Саша чиркнул спичкой.

Итак: камин, котёл или колодец?

До Саши вдруг долетел голос соседки:

— Тура'!

Саша привстал, сделал три шага в сторону соседского забора. В доме Авроры Фёдоровны горели все огни.

— Ладья! — отозвался голос, очень похожий на голос самой Авроры Фёдоровны.

— Говорю тебе: тура! — спорила старуха.

— Ладья. И только ладья!

— Мне больше нравится «тура».

— А я говорю тебе, что это гадкое, гадкое, гадкое слово! — крикнула невидимая гостья. — Впрочем, что турой, что ладьёй — всё равно загоню твоего короля…

«Гроссмейстерши», — скривился Саша.

Когда-то он любил шахматы. Ему ужасно захотелось посмотреть на поединок двух старух. У забора очень кстати росла раскидистая яблоня: с неё можно было увидеть, что происходит за забором.

Чувствуя себя мальчишкой, Саша немедля воспользовался этой возможностью.

Иллюминацию на соседском участке, наверное, было видно из самолёта. Старуха увешала гирляндами всё, что могла: веранду, деревья, сточные трубы. Обмотала огоньками лестницу, прислонённую к сарайчику. Установила розовые лампы в теплицах, над грядками и некоторыми клумбами. А самыми яркими лампочками осветила деревянную беседку.

Там она и сидела — за шахматной доской. Одна.

— Ладья, — с нажимом произнесла старуха.

Сделала ход белыми. Саша не разглядел, какой.

— И, между прочим, она под угрозой, — добавила Аврора Фёдоровна

Развернула доску — чёрными к себе.

— Напугала туру голой жопой, — продолжала она, меняя тон голоса.

Прежде, чем соседка успела снова развернуть доску, Саша спрыгнул с ветки и зашагал в сторону калитки.

Он не мог оставить это просто так. Объяснять себе, почему, Саша не желал.

Он трижды постучал в деревянные ворота, и вскоре Аврора Фёдоровна отворила калитку.

— У вас гости? — поинтересовался Саша.

Соседка любезно улыбнулась.

— Теперь да, — сказала она.

— У меня есть для вас решение, — сообщил Саша, — пускай у белых будет ладья, а у чёрных — тура. Все довольны. Никто не обижается, не спорит. Не кричит у меня под забором.

Поразмыслив, Аврора Фёдоровна ответила:

— Две.

— Что — две? — уточнил Саша.

— Две ладьи и две туры! — воскликнула Аврора Фёдоровна. — Сразу видно, не знаете вы правил шахматных…

— Это я-то не знаю? — вспыхнул Саша. — У меня, между прочим, первый разряд.

— Первый юношеский?

— Нет, не юношеский, — оскорбился Саша, — нормальный первый разряд.

— Для меня, молодой человек, у вас всё юношеское, — старуха усмехнулась, — проходите. Разъясню вам, сколько у кого фигур. И кто как ходит.

— Я вот знаю, — проворчал Саша, — что никто не ходит в гости с пустыми руками. Поэтому, наверное, в другой раз…

— Бросьте, — соседка наморщила лоб, — у меня есть чай — самые разные сорта веников. И пирог. Только давайте на кухне сидеть. На улице зябко.

Бабка раздражала. Громкая, болтливая, странная. Так некстати тут поселилась.

Но Саша должен был с ней сыграть.

***

На тёплой кухне, под лампой с дурацкими хрустальными висюльками, под пристальным наблюдением крестьянских девок, нарисованных на чашках, старуха нанесла Саше три позорных поражения. Белыми, затем — к ужасу перворазрядника — чёрными. Затем снова белыми.

— Ну ладно, — вздохнула старушка, — развалинами чёрного дворца удовлетворена. Как вы там, кстати — отравили свои хоромы? — поинтересовалась она, замыкая ученическую доску металлическим крючком.

— Нет ещё. Думаю, как бы его лучше порешить.

— Ну что же вы? Вы же так хотели его поскорей продать.

Саша промолчал.

Его взгляд скользнул по кухонному стеллажу. На полках теснились ряды бутыльков с бесцветной мутноватой жидкостью. Не меньше полусотни — целый патронташ. Саша ткнул на них пальцем:

— Самогон?

— Кто же самогон в таких бутылках хранит? — возмутилась Аврора Фёдоровна. — Совсем вы, Саша, жизни не знаете.

— А что за пузырики? — не унимался Саша.

— Какие же это, чёрт побери, пузырики, когда это жизнь моя? — всплеснула руками старуха.

— Да что вы говорите? Натрия хлорид? Для капельниц?

Аврора Фёдоровна рассмеялась.

— Неудивительно, что вы живёте один, — сказала она, наливая чай в чашку с золотой каймой, — но по существу — вы правы. Это солёная вода.

— Морская, — догадался Саша.

Он взял один сосуд, перевернул. Поднялась песочная взвесь.

— Сорок шесть морей, — похвасталась Аврора Фёдоровна, — чуть-чуть не хватило до пятидесяти.

— Это ж вы весь мир объехали! — восхитился Саша.

— Не весь, — старуха кокетливо склонила голову, — но кое-что. Я ведь ботаник. Экспедиции — часть профессии. Так что не весь мир, конечно, но многое видела. Многое привезла. Семена и саженцы. Чай, целебные травы. Рецепты. Вот, к примеру: лимонный пирог. Звучит обыкновенно, но вы такого не пробовали. Ах да — ещё пряности…

— И по кусочку от каждого моря, — Саша улыбнулся.

— О да. В каждом, знаете ли, история. В каких-то — целые романы…

— Любовные? — съехидничал Саша.

— И любовные, конечно.

— А в каких-то — рассказы?

— В каких-то рассказы. Короткие, но неплохие. В каких-то — поэмы… В Японском море, кстати, хокку. И три маленькие ракушки. Этикетки, если что, на донышках. В руках у вас — Красное, если что.

— Сухое?

— Полусладкое. Вам говорили, что вы ужасно шутите?

— Нет, — осклабился Саша, — я же одинок. А так вот и не скажешь, что красное…

— О, ещё какое, — оживилась Аврора Фёдоровна, — знаете, ведь там один мой ухажёр другому нос разбил. Прям на берегу — кровь, считай, капала в пену прибоя…

— Что-то не видать, — сказал Саша, разглядывая бутылёк на свет.

— И слава богу! Я тогда знаете, как перепугалась? Не выношу жестокости.

Саша заметил на полке, за одним из бутыльков, фотопортрет. Маленький, он стоял за слоем морской воды, как под линзой. Это, несомненно, была Аврора. Красивая светловолосая женщина поддразнивала фотографа. Каре, весёлые глаза… Очень хороша. Саша приподнял бутылёк, чтобы получше разглядеть фотографию. На донышке значилось: «Мёртвое».

— Садитесь есть пирог, — позвала Аврора Фёдоровна, — потом будете любопытничать.

Усаживаясь за стол, Саша вдруг решил отомстить соседке. Грубость за грубость:

— Удивительно, что вы живёте одна. Вы… Вдова?

Аврора Фёдоровна посмотрела так, что он впервые почувствовал себя не гораздо моложе, а гораздо младше этой женщины.

«Мальчишка перед директрисой».

— А вы, наверное, музыкант?

— Нет, почему же? Я редактор. Журналист.

— Чувства такта вам не занимать, — вздохнула Аврора Фёдоровна, — но, Саша, не беспокойтесь, вы меня не обидели. Я вовсе не вдова. Просто… Не вышла замуж, не родила детей. Не привезла любовь из путешествий. Так бывает. Так увлеклась ботаникой, чаем, романами, что упустила момент. Не сказать, что я жалею… Но вот в шахматы, скажем, приходится играть в один умишко. Да и сорок шесть морей жаль. Совершенно некому оставить. Выкинут…

— Завещайте мне, — попытался пошутить Саша.

— Ой, ни за что, — Аврора махнула на него рукой, — вы их выпьете, как только закончится всё остальное. Жалко.

Подумав, Саша предложил:

— А вы завещайте слить их в урну с вашим прахом. Пусть так и стоит в колумбарии. Ну, если кремация входит в ваши планы.

Саша намеренно принял слишком серьёзный вид. Сработало: Аврора Фёдоровна рассмеялась.

— Вы сумасшедший, — объявила она, — как ваш дом.

— Простите меня, — сказал Саша, — простите. Я злой и горький пьяница, а всё потому, что…

— Потому, что вас бросили, — перебила его Аврора Фёдоровна, — я догадывалась. Люди становятся такими, когда их бросают. Ох, плавала, знаю… Просто… И по вашему дому видно, что у вас была жена… И, знаете, та комната, в которой окно в виде иллюминатора, она ведь… Детская? Я видела… Когда там горит свет, я вижу игрушки. И…

Пауза повисла в воздухе, как паучок на паутинке. Глаза Авроры Фёдоровны заблестели.

— Спокойно, спокойно, — выпалил Саша, — я тоже не вдовец! Она просто… Уехала. И сына забрала.

— И вы… Не видитесь?

— Далеко уехала.

— Далеко?

— За океан, — процедил Саша, — она решила, что там им будет лучше.

— Таких людей можно понять, — сказала соседка, — не все готовы всю жизнь… Балансировать. Не все хотят такой эквилибристики для своих детей…

— Благодарю вас за очевидности, — огрызнулся Саша, вновь ожесточаясь, — но я готов был делать всё, чтобы никакой эквилибристики в жизни моего сына не случилось. Я построил для них дом, понимаете? Я строил его сам. Много вы видели таких домов? А теперь он пустой. И я пустой. И вам этого, как я теперь знаю, не понять. Поэтому прошу вас: держите при себе свои прохладные рассуждения на эту тему.

Аврора Фёдоровна помолчала. Отрезала Саше пирога. Лимонная начинка была молочной, пряной и тягучей.

— А я родился здесь, — продолжал Саша, поубавив пыл, — здесь моя земля. Моя работа. Язык. Я журналист, понимаете? Я не умею писать на чужом языке. За океаном никому не нужны мои статьи, мои суждения. Там я буду ненужным человеком.

— Но вы нужны сыну, — возразила Аврора Фёдоровна, — и жене.

— Лёше — да. Лизе — не нужен.

— И поэтому вы решили печально спиваться на родине, так?

— Пожалуй, так и есть, — пожал плечами Саша, — Аврора Фёдоровна, со мной никто не советовался. Поставили перед фактом. Решила уезжать — уехала. Никто не думал о том, каково будет мне… Там, где я ничего не могу. А вот она здесь — могла бы всё. Но не едет. Не летит, не плывёт. И знаете… Призна'юсь в глупости: этот камешек, который мне оборванец дал… Я посажу его. Под окошком. Вдруг из него вырастет дорога — и приведёт их ко мне?

— Попробуйте, — одобрила соседка, — эта штука чем-то похожа на косточку плодового дерева. Очень отдалённо, конечно… Но вдруг получится?

— Никогда таким не занимался.

— Зря. Хорошее занятие для мужчины, который построил дом и вырастил сына. А может, — предположила Аврора, — вырастет тропинка к кому-нибудь ещё? Может, новые встречи пошли бы вам на пользу…

— Встреч мне пока хватает, — съехидничал Саша.

Аврора Фёдоровна погрозила ему пальцем:

— Боюсь, вам стоит обратить внимание на другие возрастные группы. Мы с вами, Саша, так разоткровенничались, будто коньяк пьём … Вы там себе втихаря не подливаете? Ладно, давайте так, — она вдруг отбросила шутливый тон, — раз уж вечер откровений… Призна'юсь: я бы всё отдала… Всё, что могу, чтобы вернуть тех, кто был мне дорог. Тех, кто рассеялся по миру. Тех, что рассеялись бесследно. Боже, чего бы я только ни сделала…

— И с чего бы вы начали? — поинтересовался Саша.

— Посадите это ваше дерево.

— Ответ не женщины, но ботаника.

— Да. И пощадите дом, — попросила вдруг Аврора Фёдоровна, — думаю, если его подлатать, он не будет так беситься. И дерево, да… Вам нужны удобрения?

— Благодарю, — Саша деланно поклонился, — у меня и своего дерьма хватает.

— Что же… Удачи.

Вместо прощальных любезностей Саша помыл посуду. Пока он гремел блюдцами под прохладной водой, Аврора Фёдоровна разводила огонь в камине.

— Ночью холодно, — пояснила она, смущаясь, — а я теперь всё время мерзну. Даже когда тепло.

***

Саша не послушал совета, и начал с писем.

Он писал Алёше. Короткие сообщения и длинные «простыни». Сначала — о том, как затеял ремонт. Потом — о том, как с этим ремонтом мучился.

Папка «отправленные» обрастала конвертами, и Саша представлял белое дерево, обросшее письмами вместо листвы. Вот сын подходит, срывает одно, читает: «Сегодня занимался твоей комнатой. Всё такая же каюта, только теперь классом круче. Завтра поставлю новую кровать. Люблю». И отвечать не обязательно — пусть только улыбнётся. Пускай знает, что его ждут.

«Семечко», высаженное у окна, не прорастало. Аврора Фёдоровна вынесла утешительный вердикт:

— Простите, Саша, но это камень. Которму наверняка очень приятно, что мы возлагаем на него такие надежды.

Дом, в свою очередь, капризничал. Научился ныть через вентиляцию. Пытался зачем-то спасти стадо тараканов, поселившихся в кухонном шкафу — проделал бедолагам лаз на волю, когда хозяин рассыпал отраву по их любимым уголкам. Зажимал плинтуса, которые Саша принялся менять. Ходил ходуном, когда заделывали течи в потолке. Словом, не помогал — но, когда Саша взялся подкрашивать стены, вдруг самодовольно подбоченился.

Авроре Фёдоровне приходилось день за днём выслушивать обязательную шумовую программу: шлифмашина, компрессор, болгарка, дрель, шуруповёрт, перфоратор, молоток — и далее по списку. Стараясь загладить звуковую вину, Саша взял привычку с самого утра включать на балконе радио — «Классик-FM».

— Не счесть алмазов в каменных пещерах, — пел индийский гость, заглушая стук и рёв, — не счесть жемчужин в море полудённом...

Аврора Фёдоровна ругалась и смеялась. Саша работал в поте лица.

Письма летели за океан.

Дом приходил в себя.

***

И она позвонила. Позвала.

Лиза, гордая Лиза, непреклонная, злая, любимая, ненавистная — хотела видеть его. «Переговорить». Походя, во время долгой пересадки в аэропорту — ну и пусть. Без разницы. Она позвала.

Из-за этого Саша теперь гладил «выходную» свою рубашку. Впервые за много месяцев взялся гладить. Медленно, тщательно, утюг-пароход разглаживает голубую ткань: ни ряби, ни волны, ничего. Потому что он должен быть безупречным. Потому что дальше — господи, пускай дальше всё будет гладко.

Она позвонила шестьдесят восемь часов назад. Преодолев желание на радостях опрокинуть стопочку-другую, Саша все три дня пытался вывести, выстирать, вымыть из бытия перегар и табачный дух.

В доме теперь пахло «морозной свежестью» порошка и горячим утюжным паром. Саша снял с окон пыльные прокуренные шторы, как пелену с глаз дома — и тот, озарённый светом, мог разглядеть и самого себя — умытого, выхоленного — и мир снаружи. В саду и на балконе хлопали на ветру простыни, подбадривая музыкантов из радио-коробочки. А стопка, устоявшая за полупрозрачной дверцей буфета, завидовала стопке выглаженного белья, выросшей на кухонном диване.

Все три дня Сашу так и подмывало зайти к Авроре Фёдоровне, похвастаться: гляди, мол, старуха, как прорастает семечко — в переносном, получается, смысле, но работает. Проросла дорожка: от Нины — ко мне, от дома — в аэропорт, и, даст бог, обратно — уже вместе, и ты, Аврора Фёдоровна, была права, тысячу раз права — стоило только взяться за голову...

Но не зашёл, не рассказал — боялся спугнуть удачу. Хвастаться будет, когда привезёт домой Лизу и Алёшу.

А сейчас — сейчас проехать проросшей дорогой. Обнять. Поговорить.

Одеваясь, Саша почти слышал чистоту — в тихом шуршании хлопчатобумажной ткани. Почти осязал её, когда пуговицы, одна за другой, терпко входили в прошитые петельки. А петли входной двери он смазал — и почти удивился, когда толкнул её: та не издала привычного скрипа, не нарушила тишины утра. Всё гладко. Даже дымом не пахло — видно, Авроре Фёдоровне минувшей ночью было тепло.

Хотелось курить. Саша принялся напевать, отгоняя дымные мысли.

От непривычной чистоты мир звучал иначе. Слишком звонко повернулся ключ в дверном замке. Собственная песенка без слов казалась фальшивой. Дверца машины хлопнула — и оглушила. Ключ зажигания повернулся — и разбудил гром-мотор.

Саша положил руки на руль. Что-то было не так. Не гул машины, нет. Не освещение — утреннее, непривычное, не с той стороны и не с того угла. Не тоска по сигаретному дыму.

«Дым. Вечером шёл дым».

Саша смотрел на трубу соседского дома.

«А под утро было холодно».

За треклятые три дня он ни разу не зашёл к соседке. Но вчера точно видел её. И дымок над трубой курился, но утром — утром, к рассвету, она всегда раскочегаривала печку, утром всегда пахло...

Саша вылез из машины. Времени с запасом — а значит, надо постучаться. Разбудить. Застудится ещё, мерзлявая бабка...

Он постучал трижды. Как положено: делая театральные паузы, повышая громкость.

Ни шороха.

Схватился за ручку двери, машинально потянул на себя — отворил. «И вправду, — ворчал про себя Саша, — к чему запираться, когда сосед, к примеру, такой славный человек — алкоголик из сумасшедшего до...»

Аврора Фёдоровна лежала на кухонном полу. В выглаженной ночнушке, маленькая, аккуратная — под стать утру...

— Не вздумай, — вырвалось у Саши, — даже не вздумай помереть, слышишь?

Аврора Фёдоровна не слышала.

«Скорая не успеет».

Саша ухватил соседку за запястье — тепло, бьётся, слабо бьётся — скорей, скорей.

— Скорей, скорей, — приговаривал он, подхватывая на руки Аврору Фёдоровну — пушинку, живую пушинку, ещё живую, седые волосы распушились, — сейчас, сейчас, сейчас, сейчас. Давай, вот сюда. Давай. Вот так. Я помогу, помогу, помогу, я тебе помогу, помогу, сейчас, вот так...

Так он бормотал, проходя садом, затаскивая старуху на сиденье, пристёгивая, пыхтя. Она молчала, она была не здесь, а в голове гудело: «Помогу, помогу, помогу...»

Саша даже не заметил, что вспотел, что рубашка уже пахла и помялась. Он превратился в действие, в стремительную точку, выезжающую из пункта «А» и на ходу соображающую, где её пункт «Б».

Действию безразлично, пахнет ли оно чистотой. Точка не любуется собственной безупречностью.

Времени было с запасом, но, прикидывая, в какую больницу можно доехать быстрей, Саша понял: к Лизе он опоздает.

***

 

Он позвонил ей из больничного коридора.

— Я жду тебя уже час, — сообщила Лиза.

Без укора, без надрыва — будто констатировала, что сегодня облачно, без осадков, задерживать рейсы не планируется...

— Прости, — сказал ей Саша, — соседке, представляешь, плохо стало, ишемическая атака, или даже инсульт, доктор не сказал, я с ней в больнице, пришлось отвезти...

«А тетрадку с домашкой съела соседская мухоловка». Так это, пожалуй, и звучало.

— Она в операционной, потом переведут в реанимацию, — тараторил Саша, — если всё будет хорошо. Дай мне полтора часа — я приеду, как только...

— Саша, — мягко произнесла Лиза, — оставайся с ней. В больнице.

— Нет, я же...

— Саша, — повторила Лиза, — у меня не инсульт, у меня всё хорошо. Можно ко мне не ехать.

Саша представил, как набирает скорость её самолет.

— Зачем ты так?

— Потому что, — прошелестел в динамике её голос, — где соседка — и где я?

Короткие гудки.

«Ты, скорее всего, в дьюти-фри, Лиза, выбираешь новый парфюм в элегантном флакончике. А соседка — за вот этой белой дверью, на столе у дяди-хирурга. Или уже нет — я не знаю, здесь ли она ещё, Лиза. Так что ты, как всегда, права».

Так следовало бы ответить.

А ещё, глупо подумал Саша, надо было уточнить, что соседка пожилая. И не дать Лизе бросить трубку, ни за что...

Он перезванивал трижды — тщетно. Женщина, которую он любил, ускользнула — опять — на лезвиях своей больной гордости. Резанула на прощание: вот тебе, Саша, по глазам. Пускай слезятся.

— Только попробуй мне после этого помереть, — шёпотом погрозил Саша белой двери, — только попробуй, Аврора Фёдоровна.

***

В салоне пахло перегаром. Саша, опустив стекло, курил в окошко. Обошёлся без приветствий. Завёлся, тронулся.

Больничные корпуса уплыли, скрылись за поворотом. И слава богу.

— Спасибо вам, — сказала Аврора Фёдоровна.

Саша молчал.

— Вы как будто в печали, — заметила Аврора Фёдоровна, — это по случаю моего выздоровления?

Ей понадобилось четыре дня, чтобы восстановиться. Что-то сталось с её цветами? Было, помнится, жарко...

— Или удар был сильнее, чем кажется, и я вас, Саша, с кем-то спутала?

Эта попытка завести беседу стала последней.

— Вы были не правы, Аврора Фёдоровна, — отозвался Саша, отыскав отражение соседки в зеркале заднего вида, — совсем не правы.

Дальше ехали молча.

***

 

Из молчания, затопившего салон, Саша бросился в молчание дома.

Нашёл в отражении зеленоватую рожу, поморщился. Достал стопку и початую бутылку коньяка. Выпил, разлёгся на диване в гостиной.

Дом качнулся.

— Знаешь, ты меня доконал, — сказал Саша, — сегодня я напьюсь и усну. А завтра достану яд — и убью, сука. Клянусь.

Застонали стропила, закряхтел пол, силясь вздыбиться. Задрожали оконные стёкла.

Саша налил ещё. Мой дом, думал он, раздавит меня, — и будет прав.

«Только вот я до него первым доберусь».

Но клятвы Саша не сдержал. Он пил трое суток, прежде чем вспомнил о расправе.

Хотелось бы потерять счёт дням, но шипящая темнота исправно сменяла серость дождливых дней. Под непрекращающимся ливнем дом окончательно взбесился: припадочно дрожал, распахивал окна, впуская внутрь дождь и ветер, бросал хозяина из угла в угол. Но Саше было, в общем-то, всё равно.

Он лежал на влажном полу и слушал воду — целую стену воды, за которой кто-то ходил, стучался, настраивал радио, не попадая в волны, шаркая, охая. А была то, знал Саша, сама вода — дождь стучал, бродил, лил под окна, в окна, под пузо сумасшедшего дома, размывая землю, разбавляя спиртное, превращая годы работы в размазню, а сладкое — в солёное...

— Я отравлю тебя — и уеду, — с трудом проговорил Саша в четвёртую по счёту темноту.

Четвёртая темнота была тихой — дождь кончился. Судя по проступившим очертаниям комнаты, близился рассвет.

— Уеду к ним, — пообещал Саша.

И дом рухнул.

***

Скрежетало и трещало так, будто лес, начинавшийся за дорогой, решил во что бы то ни стало завязаться узлом, и гнул, и ломал нещадно стволы дубов и сосен. Утро разламывалось ровно между шестью и семью часами. Торопясь выяснить, что стряслось — не сама ли земля, — Аврора Фёдоровна чуть не выбежала в сад в одной сорочке.

Пришлось вернуться в комнату, найти в рассветном сумраке пуховую шаль, накинуть на плечи, вернуться в прихожую, снова надвинуть уличные шлёпанцы, а снаружи всё трещало, щёлкало, будто ломались исполинские суставы — почему-то где-то сверху, над головой, неужели война? Нет, нет, одёрнула себя Аврора Фёдоровна, войны кончились, кончились, хватит.

Она вышла в сад.

Солнце, по счастливой случайности, выходило из-за ночного рубежа в это же время. Оно ещё не показалось из-за леса, когда Аврора Фёдоровна подняла взгляд, но уже осветило небо смолисто-рыжим. Вверху блеснуло, и в расплавленном янтаре над головой Авроры Фёдоровны проплыла лягушка.

«У меня все дома», — напомнила себе Аврора, следя, как земноводное уплывает в направлении соседнего товарищества — видимо, подальше от шума.

«Я не в деменции, мне не снится, не кажется. Это всего лишь лягушка плывёт по небу».

По небу ли?

Аврора Фёдоровна уставилась на то, что осталось от соседнего участка. Остались, в общем-то, рожки да ножки: две трети сада, беседка и заброшенный огород. На месте дома зияла яма.

Аврора Фёдоровна почти уже заплакала о Саше — но сверху, сквозь утихающий треск, до неё докатилась радиоволна.

«Не счесть алмазов в каменных пещерах, не счесть жемчужин в море полудённом...»

 

Поглядев ещё выше, Аврора Фёдоровна поняла, что слишком увлеклась лягушкой.

— А корабль-то и не приметила, — прошептала она.

Саша — опухший, пьяный, неприлично радостный — махал ей рукой, глядя сверху вниз, с палубы, которая совсем недавно была крышей.

На дороге у его участка уже собирались разбуженные «товарищи».

— У вас вообще как, — крикнула Аврора соседу на капитанском мостике, — все дома?!

— Нет! — ответил Саша. — У него, — он указал на свой чудной корабль, — точно нет. Но мы это поправим!

Скрежет сошёл на нет, и стало слышно, как шумит прозрачный поток над верхушками деревьев. Он нёс на запад листву и ветки, мелкие камешки и зазевавшихся лягушек. Это, несомненно, была вода — целая река.

«Проросла», — поняла Аврора Фёдоровна.

Поток воды вился прямо в воздухе, задевал верхушки старых берёз. Река брала начало на соседском участке. И, видимо, впадала...

— Вы знаете, куда она ведёт? — поинтересовалась Аврора Фёдоровна, махнув рукой туда, где скрывалось из виду воздушное русло.

— Да, — просто ответил Саша.

— Так отправляйтесь, — посоветовала Аврора, — не задерживайте отплытие. Вон, уже зеваки собрались! Сейчас ещё прибежит председатель товарищества, требовать с вас налог на новые коммуникации. И штраф за несогласованное открытие речного пути.

Народу у забора и вправду прибавлялось: соседи собирались у двух участков, как зрители в старинном театре. Благо, освещение было подходящее, сценическое: золотой час, тёмное золото, длинные тени...

— Саша, где вы заказывали, — полюбопытствовал один из зрителей, заспанный толстый мужчина в одних шортах, — такой дом? Чтобы пересобирался в корабль?

— Сам строил, — похвастался Саша.

— Как у вас так получилось? — допытывался толстяк.

— У него комната для сына в морском стиле, — вмешалась Аврора, — настоящая каюта. Оттуда и распространилась морская болезнь. Но у вас всё равно так не получится...

— А откуда вы знаете, какие там комнаты? — перебил мужчина.

— Я его любовница, — объявила Аврора Фёдоровна, тряхнув распущенными седыми волосами.

Саша захохотал.

«Плыви, плыви, скорей же, не устраивай тут представление, оно ведь превратится в цирк», — мысленно попросила Аврора, точно не зная, к кому обращается: то ли к Саше, то ли к его кораблю.

— Кстати, не хотите со мной? — спросил Саша, будто услыхав её мысли.

Аврора Фёдоровна вдруг поняла, почему он медлил. Ждал её.

«Ну что ты, мальчик».

Следовало поставить сердце на место.

— Вы неправильно ставите вопрос, — пожурила соседа Аврора Фёдоровна, — отправляйтесь. Только вперёд!

— Но...

— У меня анемоны не пересажены! — соврала она, и отмахнулась, стараясь больше не смотреть наверх. — Возвращайтесь лучше поскорей! Привозите Лизу и Алёшу! Будем чай пить!

Дом — или корабль, или пароход, шут его теперь разобрал бы — словно послушался её. Труба пыхнула дымом, ещё раз, ещё — и…

Аврора Фёдоровна закрыла за собой дверь в дом. Сквозь оконное стекло в последний раз посмотрела на «летучий корабль», плывший над верхушками деревьев.

Из-за утреннего света чудилась осень: жёлтая листва, холод, первый ледок на воде.

«Хоть бы у него всё получилось», — попросила кого-то Аврора Фёдоровна.

Вошла на кухню, поставила чайник. Оглядела полки стеллажа.

Сорок шесть пустых склянок. Целый патронташ.

А скажешь кому, что морская вода — прекрасное удобрение, — так ведь не поверят.