В электричках Ваньку всегда мутило, поэтому он старался дышать ртом, чтоб не чувствовать ядрёную смесь угольной гари, людского тела и чего-то неуловимого, приторного и тошнотворного. Андрюха приклеился носом к грязному стеклу, как будто там было что-то интересное, а не бесконечная смазанная лента тайги. Отец посмотрел на часы, вытащил из-под лавки рюкзак.

- Хватит мышей ловить! – скомандовал он. – Через три минуты выходим.

Они встали рано, ещё до рассвета. Мать, молчавшая всё утро, перед выходом неожиданно расплакалась, бросилась обниматься. Ванька не помнил, когда она его в последний раз целовала, Андрюха тем более, потому и застыл застыл на пороге.

- Мам, ты чего? – спросил он.

Ваньке сразу вспомнилось, как они с отцом впервые поехали за клубникой: склон холма изрешетили норки луговых собачек и они мелькали то тут, то там, испуганно и злобно стрекоча – прогоняли незваных гостей.

- Ничего, -мать вытерла кулаком опухшие глаза. – Это я уж так.

- Подурили? Всё, хватит, - отец нахмурился. – Идём-то на одну ночь. И давайте, в темпе, бойцы, отлипните от юбки! К подъезду шагом марш!

Ванька вышел вслед за старшим братом, но обернулся и успел увидеть, как отец, опершись о косяк, что-то шёпотом втолковывал матери, а она кивала, закусив губу, и мелкими судорожными движениями, крестила их, а пальцы, сжатые в тройню, побелели от усилия.

Небо, бледное после ночи, уже выцветало, но солнце ещё пряталось за горизонтом. Андрюха поёжился:

- Скоро в школу. Не хочется.

- Ещё десять дней! – Ванька обиделся на брата, что тот заговорил о школе. – Почти две недели лета.

- Лета, - передразнил тот. – На палочку надето.

- Вы что, бойцы, дерётесь? – отец появился вовремя. – Солдатской каши захотели?

Ссора погасла, не успев разгореться. Солдатской каши или офицерского ремня, который с одного удара мог до крови разодрать кожу, они не хотели. Пробовали, хватило. Заживало долго, а вот охота озоровать не пропадала.

У них так было всегда, сколько Ванька себя помнил. Посреди самой интересной игры что-то щёлкало – и вот уже катались по полу, сцепившись, как дворовые коты. Но если кто-то из дворовых пробовал задирать одного – получал от другого, а уж с обоими предпочитали не связываться.

- Айда! Горюновичи идут!

Народ разбегался сразу, стоило лишь увидеть, как наливались красным круглые щёки, а выпирающее зубы обнажались в оскале.

Но хуже всех (и страшнее) была мать. Она в гневе не различала ни своих, ни чужих, но за сыновей могла убить.

Справлялся с ней только отец, и то ценой немалой крови.

- Валька у меня бешеная, - хвастался он мужикам, демонстрируя синяки и ссадины. – и парни в их хохляцкую породу, Горюновичи, одно слово!

Мать с отцом оба родились где-то под Могилевом, но в разных деревнях, она в украинской, он в белорусской, и частенько, скандаля, припоминали, кто хохол, а кто бульбаш. Однажды отец, вернувшись с ночи, вместо обеда нашёл в раковине лишь пустую кастрюлю из-под вчерашних щей. Одним ударом кулака он вбил кастрюлю в мусорное ведро, лишь отлетели алюминиевые дужки, и улёгся спать. Мать обнаружила натюрморт вечером не сразу. Она задержалась на педсовете, а потом зашла в магазин и долго стояла в очереди за маслом. В лице её что-то дрогнуло, брови сомкнулись и на переносице, словно нарисованные чёрным, проявились две вертикальных морщины. «Как знак «равно», из двух восклицательных», - подумалось Ваньке и он хихикнул, но быстро подавился смешком под тяжёлым материным взглядом.

- Ты? – спросила она каменным голосом.

Ванька замотал головой, а мать кивнула отрешённо, и рука её легко скользнула по столу и перехватила ручку чугунной сковороды, приготовленной для жарки картошки.

Тогда отец отделался переломом руки и чехословацкой вазой, добытой по большому блату. Андрюха с Ванькой сошлись, что ему крупно повезло, мать была после работы и уставшая.

Перед этой поездкой родители тоже долго ругались, а они слушали, по очереди приложив к картонной стенке стакан. Голоса приближались, но слов было не разобрать, кроме отдельных и совсем непонятных выкриков.

- Как думаешь, подерутся? – Ванька притворился, что ему всё равно.

- Не, - Андрюха задвинул длинные ноги под стол. – Они уж старые, так, потрещат и разойдутся.

Оба сделали вид, что это шутка: развода родителей они боялись и старательно это скрывали.

Причина скандала так и осталась неизвестной. Отец каждый август ездил в тайгу за кедрашами. В пятницу, прямо после смены, не заходя домой, шёл на вокзал, садился на первую попавшуюся электричку и уезжал в тайгу. Возвращался же с рюкзаком, набитым калёными орешками, и распродавал их прямо у поезда, приносил матери смятые, пахнущие дымом рубли, и отсыпался следующий день. Оба, и Андрюха, и Ванька, мечтали поехать с ним, но даже не заикались, зная материн характер. Каково же было их счастье, когда отец, вернувшись под вечер с работы, решительно заявил:

- Завтра идём в лес. Пацаны со мной. Мать, собери, чего надо, на ночевую.

Они успели только вздохнуть и не выдохнуть, как разразилась гроза. Мать бушевала, отец лишь курил и посмеивался в усы. Когда она сгоряча схватилась за нож, а дело запахло керосином, отец встал.

«Звездец!» - переглянулись Андрюха и Ванька, предчувствуя, что в этот раз отец так легко не отделается.

- Валя, - он хлопнул кулаком по столу так, что не убранная тарелка подскочила, упала на пол, зазвенела, но не разбилась. – Хватит.

Братья зажмурились и втянули голову в плечи, но ничего не происходило. Они открыли глаза, заморгали, не понимая ничего, а мать лишь замолчала, и продолжала молчать весь вечер, всю ночь и всё утро.

Это было страшнее всего, что случалось раньше.

 

Электричка загудела, сбросила ход, но не остановилась.

- Тут не станция, разъезд, - отец прижался спиной к болтающейся двери тамбура. – Сейчас притормозит, кидайте рюкзаки на насыпь, я прыгну первым, вы за мной. Поняли?

Андрюха кивнул, пытаясь рассмотреть что-то за заляпанным стеклом, а Ванька заранее представил, как вопьются в кожу камни от удара, и поёжился.

- Не ссы, казак! – отец подмигнул. – Атаманом будешь! Ну! Ходу!

Он дёрнул дверь, та отлетела, едва не придавив руку, выбросил вещи и кинулся вниз сам, покатился колбаской, а за ним, как-то нелепо дёрнувшись, упал Андрюха. Ванька уже почти отступил назад, в безопасную прокуренную тьму тамбура, но представил, как его отлупцует мать, когда найдёт, и шагнул навстречу грохочущей пустоте.

Отец поднял его за шкирку, как котёнка, отряхнул и аккуратно поставил на землю.

- Кости целы? – он весело оглядел сыновей. – А остальное до свадьбы заживёт.

Андрюха заржал, громко, нелепо запрокинув голову, но так заразительно, что Ванька, а потом и отец, подхватили. Смех пронёсся над притихшими чёрными макушками кедров, и разлетелся на осколки где-то в самой чаще.

- Отойдём от линии, пожрём, и за работу, - скомандовал отец. - Надо пошевеливаться.

По радио пели про “зелёное море тайги”, и, наверное, сверху оно так и выглядело, бесконечное волнующееся мягкое одеяло, безмятежное и свежее. Изнутри же было иначе. Электричка умчалась, оставив лишь запах железа и гари. Рельсы, как уродливый шрам, разрезали плоть леса на два неровных лоскута. Солнце скрыли густые макушки, и серые стволы плотно обступали насыпь, стараясь спрятать проплешину. После лязга и свиста поезда тишина давила на уши, и Ванька потряс головой, проверяя, целы ли барабанные перепонки?

- Чего стоим, бойцы? - отец, уже закинувший на спину рюкзак, обернулся. - Ноги в руки! Шагом марш!

И они вошли в серо-зелёное, будто подводное царство, нутро тайги.

- Вот тут разложимся, - скомандовал отец.

На светлой, цвета кофе из школьной столовой, почве чернел след кострища.

- Андрюха, Ванька, быстро за ветками. И чтоб я вас слышал!

Отец доставал какие-то свёртки, снаряжение, и на сыновей не смотрел, но оба знали, что это лишь хитрость. Батя умел видеть затылком. Кругом валялись полусгнившие стволы, коряги, сушняк набрался быстро.

- Чего смотришь? - отец махнул Андрюхе. - Поджигай. Я ж знаю, зажигалка есть.

Андрюха вспыхнул сам и полез в карман. За курево мать била бельевой верёвкой.

- Бать, а где газетка? - Андрюха присел на корточки, поправляя ветки.

- Оно тебе на кой? Не срать же собрался. Бересты что ли не нашлось? - отец рассмеялся. - В смешанном лесу костёр не могут разжечь. Горюновичи!

Андрюха засопел и покраснел ушами.

- Смотрите и учитесь, будете детям рассказывать. Настоящий сибиряк разжигает с одной спички, ей же и прикуривает, - отец опустился рядом. - Натащили не пойми чего, накидали. Деятели! Мало запалить, огню есть надо и дышать. Вниз кладём всё сухое: траву, кору, хоть старую шкуру - без разницы. Потом уже ветки потоньше, чтоб схватились. А вот на самый верх - толстые чурочки, чтоб ветром не раздуло, чтоб прогрело и чтоб долго горело. Усвоили?

Братья кивнули, заворожённо глядя, как между отцовских заскорузлых ладоней вспыхнула спичка, огонёк с неё прыгнул на белую скрутку берёсты и нырнул вглубь кострища, а через минуту оранжевые паутинки побежали на самый верх, превращаясь в жадные дрожащие язычки пламени.

- А разве мы дальше не пойдём? - переспросил Ванька.

- Пойдём, - отец поднялся, отряхнул ладони. - Но не я, а вы.

- А ты? - протянул Андрюха.

- А я на дереве куковать буду.

Братья неуверенно рассмеялись. Поди, пойми, шутит отец или говорит серьёзно? После чая с материными пирогами стало ясно: всё всерьёз. Отец разложил снарягу, словно хвастаясь.

- Учись, студент! - хмыкнул он. - Дураком помрёшь.

Он, кряхтя, нацепил кошки, и обвязался за пояс верёвкой.

- Итак, бойцы, слушай мою команду! - Отец встал. - Я сейчас залезу на дерево, а вы пока расстелите брезент. Близко не стойте, а то попадёт шишкой по мозгам, совсем дураками останетесь. Что обтрясу, собирайте, в сетки и сюда, на дым, сухие проще шелушить. Вопросы есть?

- Есть, - Ванька поднял руку, как в школе. - А если ты ходить не будешь, как на соседний кедр переберёшься?

- Увидишь, - отец подмигнул. - И смотрите в оба: чтоб костёр горел и мыши шишки не таскали.

Отец примерился, закинул верёвку на толстенный сук, и полез. Кошки впивались в кору, оставляя свежие ранки поверх уже затянувшихся. Сразу выступили янтарные слёзы и поползли вниз, заполняя серые морщинки. Когда он добрался до развилки, сел верхом и крикнул Ваньке:

- Подай колотушку.

Чудного вида деревянный молоток на слишком длинной ручке стоял прислоненным к стволу. Ванька поднялся на цыпочки, а отец, свесившись, перехватил прямо под неказистой головой, обмотанной тряпками, чтоб зря не обдирал ствол. Отец упорно полз вверх, а кедр недовольно ворчал, встряхивая лапами, как просыпающийся по весне медведь.

- Отходите! - донеслось сверху.

И глухим ударам молотка начала вторить дробь шишечного дождя. Одна, похожая на шоколадку, как в новогодних подарках, отлетела прямо Андрюхе в руки. Тот повертел, хотел выбросить, а потом сунул в мешок.

- С почином, Ванька!

Шишкопад закончился, кедр опять недовольно затрясся, зашуршал. Отец, вместо того, чтобы спускаться, лез все выше и выше. Тонкие ветки жалобно скрипели под его весом, а макушка начала крениться.

- Батя! - заорал Ванька и закусил губу.

Андрюха схватил его изо всех сил за плечо и сжал, глядя, как кедровая голова медленно-медленно склоняется в сторону соседнего великана, а отец, подтянувшись и перекинув верёвку, перебирается между ними, как гимнаст, под куполом цирка.

- Не ссыте, бойцы! - отец, красный от натуги, весело махал рукой. - Шуруйте сюда!

Ванька разжал белые от напряжения пальцы брата и побежал к кедру. Надо было расстелить брезент и собирать шишки под предыдущим.

Скоро перед костром сушился десяток мешков с шишкой. Солнце так и не появилось, только кое-где, в просветах, мелькали голубые лоскутки неба, но и они побледнели.

- Всё! Шабаш! - отец спустился, вытянул ноги, не снимая кошек. - Молодцы! Хвалю. Не страшно одним в тайге?

Ванька с Андрюхой переглянулись: бояться им было некогда, только и успевай поворачиваться.

- Вот это правильно, - отец, охая, распустил снарягу. - Тайги бояться, шишку не брать. А мы, сибиряки, тайгой живём. Сейчас пройдёмся, ребятки, покажу вам кое-что.

- Но, бать, а костёр? - Андрюха запнулся под отцовским взглядом.

- Правильно говоришь, боец! Костёр без присмотра не оставляй. Но тут недалеко, да мы его ещё и прикурим, чтоб дым шёл без пламени.

За день они не продвинулись дальше поляны, так плотно росли здесь кедры, обошли круг и вернулись к кострищу. Отец кинул пару толстых веток, а поверху присыпал огонь землёй, прибил лопаткой, сгрёб, очерчивая круг.

- Идём. Держаться за мной, никуда не отходить, по сторонам смотреть в оба. Вопросы есть?

Ванька с Андрюхой покачали головами, а отец нагнулся к рюкзаку, достал оттуда какой-то мешочек, положил в карман, выпрямился.

- Голодные, поди? - он улыбнулся. - Ничего, скоро всё будет.

Они шли, и единственным звуком был шорох хвои под ногами, и вдруг блеснуло солнце. Лес закончился внезапно, словно его и не было, и сразу же включился звук: гудение пчёл, стрёкот кузнечиков, шелест кудрявых листьев.

- Здесь пару лет назад горело, - пояснил отец. - Почти гектар тайги погиб. Зато теперь - вот. Самое вкусное таёжное лакомство - дикая малина. Налетай, бойцы!

И они налетели. Ягода, тяжёлая, с фалангу большого пальца размером, словно сама просилась в рот. Только проглотив десяток горстей, Ванька понял, как проголодался. Андрюха чавкал рядом, загребая крупные красные шапки двумя руками сразу. Губы, перепачканные малиновым соком, казались окровавленными. Застрекотала сорока, и от резкого звука они замерли, оглядываясь в поисках отца. Его нигде не было видно, кусты возвышались на голову, только впереди слышалось непонятное шуршание. Некоторое время братья молча смотрели друг на друга, потом на качающуюся перед носом ягоду. Рядом хрустнула ветка, и они подпрыгнули от неожиданности.

- Наелись? - спросил отец шёпотом.

Он вынырнул из зелёной паутины, и ветки беззвучно качнулись.

- Наелись, - ответил Андрюха. - А почему мы шепчем?

- По кочану, - обрубил отец. - Хозяин спит.

- Какой хозяин? - переспросил Ванька.

Вместо ответа отец махнул рукой и приложил палец к губам:

- Идите за мной след в след, и не трындите, сами увидите.

Он вывел их в центр малинника, где, подмяв под клочковатое брюхо густую поросль, спал и тоненько посапывал самый настоящий бурый медведь. Они замерли, будто на невидимой границе, глядя, как дёргал зверь лапами, оставляя борозды на земле, как морщил нос, когда на него садилась наглая муха. Отец крепко обнял сыновей за плечи и сжал, и это было вместо всех слов на свете. Постояв ещё немного, он развернулся, и беззвучно зашагал прочь. Андрюха с Ванькой пошли за ним, только Ванька снова обернулся, очень уж хотелось ему запомнить, сфотографировать взглядом пейзаж: как спит в золотой солнечной пыли могучий зверь, по-детски трогательно посвистывая, как качаются от беззвучной ласки ветра зелёные косы травы, как деловыми вертолётиками стуют туда-сюда пчёлы.

- Каков, а? - восхищался отец, когда отошли подальше. - Нажрался от пуза и дрыхнет! Настоящий хозяин тайги!

- Батя, а ты не испугался, когда его увидел? - спросил Ванька.

- Я ж не дурак, - усмехнулся отец. - Конечно, нет. Медведя уважать надо как равного. И как к равному относиться. Вот мы. Пришли к нему в дом. Поели его малину. Если б без уважения, кричать начали, а то и стрельбу подняли, задрал бы нас бер, и был бы прав. Понял, сынок?

Ванька на всякий случай кивнул, хотя понял мало, как и Андрюха, от напряжения приоткрывший рот.

- Но это всё присказки: мишки, шишки, - отец прервал сам себя. - Сказка будет впереди. Последний рывок, бойцы, и мы на заимке.

Братья переглянулись, пожали плечами. Что такое “заимка” они не знали. Высокие гладкие стволы кедров отступали всё дальше, их место занял ольховник и папоротники. Местность понижалась и вдалеке показалась сутулая покрытая мхом избушка.

- Ну, здравствуй! - отец в пояс поклонился. - Вот и свиделись. И я пришёл, и сыновей привёл, познакомитесь.

Под ветром зашелестели листья, протяжно заскрипел надломленный голый сук на толстенной берёзе.

- Бать, это что? - Андрюха так и остался стоять, не решаясь выйти на поляну.

- Это дом деда моего, Андрей, - ответил отец, не оборачиваясь. - Подойдите, мальчики, встаньте за спиной. Посмотрите хорошенько.

Ванька дёрнул брата и медленно, словно сквозь воду, шагнул к отцу, встал, почти касаясь болоньевой куртки. Андрюха застыл рядом, крепко сжимая руку.

- Вот здесь мы и жили, - отец говорил негромко и нараспев. - Деды, прадеды, прапрадеды. Тайга - наш дом, кормилица, поилица. Брали, что нужно, уважая и зверя, и птицу, и каждое дерево, без жадности, без злобы. Нужен дом - сруби, нужно мясо - поймай. Есть ум, не останешься ни в голоде, ни в холоде.

Где-то, невидимая среди кедровых лап, снова застрекотала сорока и резко смолкла, испугавшись собственного голоса.

- Этот дом построил мой прадед, сюда же привёл жену, здесь родился и дед. Он рассказывал, как раскулачивали, мироеды же! Две лошади, и кобыла жеребая и земли вокруг немеряно! Барак для работников, кузница, ещё и культурные - после Германской он занялся машинами, чуть не сам изобретал какие-то механические сушильни-колотильни. Вот мужички, из тех, кто всю жизнь по чужим домам и с голым задом, позавидовали, пошли ночью, чуть не воя от страха, но пошли.

Возле дома зашевелилась непонятная тёмная куча, поднялась выше окон. Ванька, как загипнотизированный, смотрел и не понимал, что это. А отец продолжал, ни на что не обращая внимание.

- Дед узнал заранее, приготовился. Семью отправил в город, сам остался ждать гостей.

Тёмное нечто медленно двигалось к ним, горбясь и загребая обомшелыми колодами ног. Длинные руки висели вдоль туловища, раздвигая папоротники. Вместо глаз белели слепо бельма плесени, а рот провалился внутрь. Отец вытянул правую, сжатую в кулак руку, медленно повернулся по часовой стрелке, описывая круг, закрывая сыновей собой от восставшего чудовища, которое замерло в нескольких шагах от них, раскачиваясь туда-сюда. Ваньке на миг даже стало его жалко, как жалко собаку, потерявшую место, где зарыта кость.

- Босяки думали, что он тут один, лёгкая добыча, поэтому и пропустили прабабку с детьми, но ошиблись. Прадед знал, кого просить о помощи и чем платить за такую помощь. А теперь знаете и вы, - отец посмотрел прямо в глаза сыновьям.

Побледневший Андрюха постоянно сглатывал набегающую слюну и старался не поворачиваться туда, где ворчал и топтался чудень, но всё равно глаза словно прилипали к нему. Ванька сгрыз губы до крови, чтобы не кричать, у него разболелись сведённые судорогой ноги.

- Бать, но ведь это, - начал он.

- Мертвяк, - закончил отец. - Да. У заимки такие сторожа, тайга шутить не любит. И не дай бог, кто чужой сунется. Мы свои, и земля это наша, бережёт. Вы нагнитесь, наберите в карманы-то, испачкаться не бойтесь. И пусть всегда при вас будет.

Ванька осторожно присел, ногтями разрыхлил толстый слой игл и листьев, пытаясь добраться до почвы, Андрюха опустился на колени рядом. Было слышно, как он дышит с присвистом, ртом, и как стучат зубы.

- Добыли землицы? - отец тоже склонился. - Вот и славно. Теперь вы знаете, где наше место и в чём его сила. Помню, как меня отец сюда привёл. Я от страха обблевался, когда мертвяк вылез и попёр, а потом ничего, привык, и вы привыкнете, своих пацанов приведёте, силу передавать.

- А он, - Андрюха кивнул на застывшего мертвеца, - долго тут будет стоять?

Отец хмыкнул:

- Недолго. Пошатается вокруг, да пойдёт искать, где бы кровушкой поживиться. Запомните, бойцы, мёртвого упокоит только живая кровь, потому чужим сюда хода нет. Если совсем припрёт, вам есть, где схорониться, но цена - это чья-то жизнь. Дед уцелел, а босяки, которые на него пошли, тут разложены. И я вам не ради шутки показал.

- А ради чего? - не выдержал Ванька.

- Бывает, сынок, что всякая помощь пригодится, - отец опустил глаза. - Я и бога, и лесного хозяина, и небеса молю, чтоб нет, но, если да, готово укрытие.

 

Иван не спал уже третью ночь. Как зверь, он путал следы, менял лёжки, хитрил, но чувствовал: погоня за плечами. Вины не было - он взял своё. И обиды не было - на что? Даже злость на дурака Димасика прошла, осталось лишь чувство обречённости. Дорога вела только туда, в тайгу. Снова и снова он прокручивал перед глазами случившееся, пытаясь понять, почему? Как же так вышло?

Димасик - мамина радость, папина гордость - двоюродный племянник батиного сослуживца - позвал их на СТО. Работа чистая, денежная. Пригнали тачилу - посмотри, подрихтуй, чтоб красиво, верни владельцу в лучшем виде. Где надо - с содкой салон пройди, не переломишься и руки в крови испачкать не боишься – и так по локоть замараны, с войны чистыми не приходят. И молчи, что видел, потому как если не видел, то и не бредил, взятки гладки. Что может быть лучше для бывшего афганца и вчерашнего сопляка-школьника, у которого в кармане справка о десятилетнем обучении и дырка от бублика?

Дела шли в гору, деньги - в руки, оба раскрылились, заматерели, даже отец, сильно сдавший после развода с матерью, притих и Горюновичами их больше не обзывал – только уважительно по имени, а если просил денег, то заискивающе: сынок.

Андрюха, привыкший за время службы к крепкой афганской шмали¹, отошёл от варки, завязал с дружками-торчилами и даже помирился с женой. Наташка, любившая его с шестого класса, дождавшаяся с войны, вынянчившая одна дочку, родившуюся пока молодой муж служил, знавшая все точки и притоны, где тот мог загулять, простила и вернулась, родила сына.

- Наша порода, бать! – хвастал счастливый Андрюха отцу. – Смотри, сколько надул!

Тот смеялся, вытирая мокрые брюки:

- Быть в добре!

Ванька посмотрел на брата, позавидовал и тоже замутил с девчонкой. Нашёл себе не местную, красиваю. Светка приехала к ним из средней России на цементный завод инженером по распределению. Погуляли три месяца и поженились, а чего тянуть? С ребёнком тоже, жена недавно, спрятав глаза, сказала, что беременна. Он закружил её по комнате, побежал за тортом. И надо же было так обернуться, сучий случай, что Димасик, в конец обнаглев, стал задерживать зряплату?

Звоночки, правда, звенели уже давно. Тихонечко так, осторожно, как колокольчики на отцовской снасти, когда тот ставил удочки на щуку. Когда Димасик, раньше вместе с ними ковырявший японские промасленные моторы, вдруг начал отсиживаться в коморке, наклеив на фанерную дверь нерусские буквы «OFICE». Когда пересел с девятки на крузак и перестал по-дружески подкидывать их до дома. Когда завёл тоси-боси с малиновыми пиджаками и не заезжал к ребятам с правого берега. Когда поставил сейф с модным кодовым замком и выдавал деньги не каждый вечер, а раз а неделю или две. Вот на этом и лопнуло ванькино терпенье, как рыбий пузырь в дыму. Димасик не показывал носа на СТО уже третью неделю, кормил завтраками и за работу не платил. Андрюха с горя забухал, не вышел на работу, а Ванька пошёл в «OFICE». На двери висел амбарный замок. Ключи остались у Димасика, конечно, но у него была монтировка - классная вещь в умелых руках. В сейфе лежали пять миллионов, их зарплата за месяц. Он взял четыре: два себе, два брату, делил по-честному, оставив один – димасиков. Батя крепко вбил в голову, что чужое брать нельзя.

Когда он заявился домой к Андрюхе с сумкой, полной денег, тот мгновенно протрезвел.

- Иван, - он никогда его так не называл. - Это что?

- Это твой заработок, Андрюх. Бери, не бойся, я чётко поделил: нам по два, Димасику один. И больше мы у него не работаем.

- Ты охренел? - Андрюха орал шёпотом, боясь разбудить спящего сына. - Он же нас уроет! Всех собак спустит!

- Нормально всё будет, успокойся! - Иван похлопал брата по плечу. - Ты вообще не при чём, дома сидел, водку жрал.

- А ты? - Андрюха забегал по комнате, обхватив руками голову, словно боясь, что она укатится. - Что я бате скажу? А Светке?!

- Не надо ничего говорить, я сам скажу, когда вернусь, - он встал.

- Димасик ведь ко мне придёт, - Андрюха смотрел жалобно, как побитый пёс. - А у меня - вот.

Он обвёл руками кухню, в которой на верёвке, растянутой от угла до угла, сушились пелёнки и крошечные платьица. Ванька подумал, что у него тоже: «Вот», но промолчал, только дёрнул кадыком. Что-то поднималось в душе, и взгляд менялся, становился чётче, словно протёрли грязное стекло.

- Если придёт, то скажешь ему, где я.

- А где ты? - глупо переспросил он.

Иван долго молчал, глядя, как брат трясущимися руками наливает в кружку с отбитым краем воду, как пьёт, громко глотая, как проливает, как расползаются по груди тёмные влажные пятна.

- В тайге, - наконец, проронил Иван глухо. - Я буду в тайге.

 

Он пытался, видели боги и небеса, он пытался уйти по-хорошему. Дивногорск, Овсянка, Минусинск - посёлки пролетали мимо, а упрямый Димасик на крузаке тащился, как за яйца привязанный.

- Ты сам нарвался, мужик, - сквозь зубы процедил Иван, спрыгнув с поезда на безымянном разъезде, где однажды они втроём вышли, чтоб набить кедрашей. - Ты сам этого хотел.

Лес тихо и приветственно зашелестел. Здесь, в отличие от мира снаружи, ничего не изменилось. Так же несли вдоль линии почётный караул великаны-кедры, так же поскрипывали ветви, так же сочился сквозь сомкнутые кроны рассеянный зеленоватый свет. Он не приезжал сюда - десять лет? Больше? Сколько прошло с тех пор, как отец показал? Тогда они с Андрюхой, ещё совсем зелёные, не смогли заснуть в избушке, хотя навскидку домик ничем не отличался от любого охотничьего: нары вдоль стен, полки с консервами, железная печка, запас дров, сковорода и чайник, соль, патроны, свечи - всё, что может понадобиться в тайге. Они перенесли сетки с шишкой на заимку, где у отца оказалась припрятана и дробилка, и сеялка, и до утра лущили кедраши.

- Бать, - Андрюха набрался смелости и спросил. - Ты…

«Сам здесь прятался?» - прочитал Ванька по губам вопрос, который сам бы не задал в жизни. Впрочем, брат тоже не решился.

- Ты часто здесь бываешь?

Отец только хмыкнул:

- А что спросить-то хотел, сынок?

Андрюха потупился, и Ванька вмешался, защищая брата.

- Вы ж нам с матерью рассказывали, что оба из-под Могилёва. Не сходится.

- Точно! - Андрюха воспрял. - Чего-то гонишь, бать! Если прадеда здесь раскулачили, то как бы он до Белоруссии добрался?

- Сообразили, бойцы! - отец кинул сердцевину шишки в костёр. - Я тоже как допёр, к своему пристал, но он мне ничего толком не сказал. Думаю, дед что-то намутил, может, украл ксиву, может, просто сочинил байку про фамилию, мол, во время переправки одна буква потерялась. Он мужик был крутой, и на расправу скорый. Я, когда молодой был, ревизии смотрел, хотел документы найти: никогда тут не жили ни Сидоренковы, ни Сидоренко, но заимка-то есть! И сторож.

Братья поёжились. Мертвяк не показывался, но холодком щекотало между лопаток, тянуло сыростью от земли, а казалось, что пахло разрытой могилой. Шишка взорвалась, рассыпалась искрами, ночь после света словно шагнула ещё ближе.

- Скоро светать будет, - отец запрокинул голову. – Идите в дом, поспите.

Они переглянулись и затрясли головами:

- Нет!

Отец махнул рукой и пошёл за спальниками. Тогда, лёжа на твёрдой холодной земле, Ванька понял: он никогда не воспользуется избушкой, что бы ни случилось, не сможет. Ошибался, конечно же.

 

На заимку Иван вышел на закате, и успел поймать последние алые отблески солнца, застрявшие в стёклах. Папоротники приветливо махали резными листьями. Кисет с землёй нагрелся в кармане, давил на сердце, как камень, он вынул, сжал его в кулаке, переложил в карман куртки.

- Ну, здравствуй! – Иван остановился на поляне, поклонился, как отец. – Вот и я к тебе пришёл, и за мной придут.

Слова сами приходили на ум, слетали с языка легко, и тяжесть на душе таяла, подхваченная тёплым ветерком. Захлопала крыльями и опустилась на ветку длиннохвостая сорока, застрекотала, словно и не улетала никуда. Ей было смешно.

В избушке пахло пылью и сухой травой, рядом с буржуйкой лежали аккуратно наколотые берёзовые чурочки, внутри был спрятан чайник. Иван попытался разжечь печку, но спички только вспыхивали и ломались. «Эх, вы, Горюновичи!» - как наяву услышал он насмешливый голос отца, переложил дрова, оторвав полоску бересты. Наконец, огонь затеплился, можно было идти за водой в родник, бивший позади дома.

Иван заварил чай – пучки травы висели под потолком - разогрел «Завтрак туриста» и уселся на пороге. Интересно было представить, как на этом же пороге сидел прадед, которого он не знал, дед, умерший прошлой зимой, отец. Все они видели одно и то же: пологий склон, серые раскидистые кедры, все слышали шелест листьев, биение родника. И все знали, где-то там, в темноте и сырости, дремлет и ворочается во сне мертвец. Кто-то, кто принёс в их дом беду и остался навсегда безмолвным сторожем. Над головой зудели комары, но не садились, испуганные дымом.

На темнеющем небе бледными веснушками высыпали звёзды, далеко, около линии, затарахтел мотор. Иван вытянул, разминая, ноги. Между деревьями заметались фары, запрыгали, выхватывая то ствол кедра, то папоротники, то кусты. Машина остановилась, хлопнула дверь, кто-то коротко выругался

- Э, Вань! Ты тут?

Андрюха приложил ладони ко рту, как рупор.

- Тут, - Иван поставил кружку на порог, поднялся. – Не ори.

- С тобой побазарить хотят, брат, - он охнул, получив тычок в спину.

Ребята Димасика не были настроены на долгие светские беседы.

- Так идите сюда, чего топчитесь-то?

- Ваня, - Димасик возник рядом с Андрюхой. – Без дури. Ты только подумаешь созоровать, минус брат. Понял?

- Мы базарить будем или ты ждёшь приглашения в письменном виде? Хрена ли мнёшься, как целка? Раз пришёл, проходи.

Димасик цыкнул зубом, дёрнул Андрюху и попёр, как бык, вперёд. За ним протопала группа поддержки. Они встретились на пятачке, где отец лущил шишки. Димасик скалился, Андрюха казался ещё бледнее, чем обычно.

- Знаешь, кто тебя сдал? – Димасик крутанул на пальце пистолет. – Брат. Обидно, да? Ты для него сейф вынес, а он скрысил. Некрасиво, правда? Я тебя хорошо понимаю. Мне тоже очень обидно. Ведь. Меня. Предал. Друг!

Под конец он уже орал, размахивая стволом. Иван смотрел, как широко открывается рот, как расходятся полы кожанки, то выставляя, то скрывая округлившийся, почти беременный животик («Скоро и у Светки такой будет» - отогнал он глупую мысль), как пляшет перед глазами слепое дуло, и мысленно считал: «Раз, два, три…». Губы Андрюхи тоже шевелились: «…четыре, пять, шесть». Девять – Андрюха рыбкой прыгнул вперёд и оказался внутри избушки. Десять – земля зашевелилась под ногами гостей, и Димасик задёргался, как будто затанцевал нижний брейк, вслед за ним неловко задёргались и весёлые ребята, уйдя в землю сразу по колено, заверещали, разрывая ночь матерными очередями.

- Я взял своё.

Иван подошёл к Димасику, которого засосало уже по грудь, заглянул в расплющенное белое лицо, успев заметить мертвяцкие руки на жирной шее. Ещё мгновение – земля успокоилась, как ничего и не было.

- Андрюха! – он повернулся к домику. – Жрать хочешь? Я чаю заварил.

Андрюха показался на пороге, обхватил себя за плечи.

- Всё?

- Всё, - Иван подошёл, обнял. – Спасибо!

- Спасибо в карман не положишь, - он усмехнулся половиной рта. – И на хлеб не намажешь. Где, говоришь, чай? И что там у отца из харчей? На хавчик пробило – не могу.

Они посмотрели друг на друга, и заржали, как ненормальные. Вместе со смехом наружу выходило напряжение последних дней, ужас от того, что произошло, сменился абсолютным счастьем. После третьей кружки чая они сели на пороге уже вдвоём и смотрели, как бледнеет ночное небо.

- Что с машиной делать будем? – спросил Андрюха.

Иван пожал плечами:

- Загоним в болото.

- Жалко, - Андрюха вздохнул. – Крузак денег стоит. Да и вообще тачка прикольная.

- Жалко знаешь, у кого? – обрубил Иван. – У пчёлки! Если тачку Димасика срисуют и нас рядом, точно хана. Ты уверен, что тебя никто не видел?

- Уверен, - Андрюха потянулся так, что в спине хрустнуло. – Я сам к нему пришёл, деньги вернул, наплёл, типа, проблем не хочу. Купился, лошара!

И они снова засмеялись, хлопнули, как в детстве, по рукам.

- Отцу скажем? – Иван оборвал смех и посмотрел брату в глаза.

Тот сморщился, как от зубной боли:

- Придётся. Если промолчим, то сам догадается, как сюда заявится. Вот и мы с тобой, Вань…

Андрюха не закончил, но и так было понятно: «Вот и мы с тобой привели на заимку чужаков». Теперь они повязаны невидимой алой ниточкой, не развяжешься.

- Ну, - Иван хлопнул брата по плечу. – Это в первый и последний раз.

Он снова ошибся. У Светки случился выкидыш. Первый из трёх за один год – сибирский климат ей не подходил.

 

О смерти матери Иван узнал в тюрьме, когда его письмо вернулось, как невостребованное. До конца срока оставалось ещё полгода – а тянулись они дольше, чем все два с половиной. Едва освободившись, поехал к тётке, Андрюха тоже где-то мотал срок, попробуй, найди его.

Тётя Люся, сестра отца, встретила, обняла, налила щей. Иван ел, и слушал. И от её слов внутри всё сжималось и каменело.

- Ваня, ты же знаешь, Валя была человеком с характером, - начала тётка.

Он кивнул. «С характером» - слабо сказано. Когда отца за пьянство выгнали с завода, она развелась, не только с мужем, но и с сыновьями: забрала вещи, уехала, поначалу даже не сказав адрес. Приехала лишь раз – на их со Светкой свадьбу и сидела с таким кирпичом, что лучше б вовсе не появлялась.

- Мы с ней очень мало общались, виделись на твоей свадьбе, а потом на похоронах брата, - продолжила она.

Когда Иван был моложе, обижался на мать, а потом жизнь пообломала бока, понял, простил, тем более, когда Андрюха промотал отцовскую квартиру, а он развёлся со Светкой, осталась только она, и не выгнала, пустила пожить непутевого сына.

- Она приезжал, - Иван сглотнул. – Редко. Зато писала. И я ей писал. А когда я из России приехал в джинсовке, первым делом меня на рынок повела – за бушлатом и валенками. Знаешь же, тут не клеилось и мы уехали, дочка там родилась, батя-то приезжал, а мать не смогла. Когда Светка на развод подала, дочку не давала видеть,только мать и ей писала, собирала посылки из последнего, всё ждала, что внучку увидит.

Он задохнулся. До конца так и не верилось, что матери больше нет.

- Всё, что я знаю, - тётка говорила осторожно, подбирая слова, - От чужих и не очень добрых людей.

- Говорю, тёть Люсь! – он откинулся на стуле, приложил ледяные руки к горящим щекам. – Хватить титьки мять.

- Андрей вышел чуть меньше года назад. С Наташей они разбежались, он пошёл к матери, как ты. По слухам, пытался найти работу, но безуспешно, пил. Валя была недовольна.

Ванька хмыкнул:

- Я представляю материно «недовольна»!

- А потом Андрей пропал. Мне даже позвонила Наташа, жаловалась, что от него ни слуху, ни духу…

- Ни алиментов, - подхватил он.

Тётя Люся кивнула.

- Соседи пожаловались на запах. Когда квартиру вскрыли, стало понятно, Валя лежала давно. Её некому было опознать, никто не востребовал тело, продержали в морге, сколько положено, потом похоронили за государственный счёт. Андрей так и не объявился, пока не настал срок вступать в наследство. Как понимаешь, ты в тюрьме, он единственный сын.

Иван помолчал, потом кивнул: в этот момент наследство его волновало меньше всего.

- И где сейчас Андрей?

Тётя Люся положила руку ему на плечо:

- Успокойся, Ваня! Люди, знаешь, что болтают. Поживи пока у меня, комната есть. Потом поговорите с Андреем, всё выяснится.

- Спасибо, тёть Люсь, - Иван встал. – Щи вкусные. А я пойду, давно брата не видел.

Тётка пыталась его остановить, но безуспешно. Иван знал, не головой, сердцем, почему умерла мать. Осталось, чтобы это подтвердил и Андрюха.

Наташа, постаревшая, сердитая, встретила его неласково, пройти не пригласила, разговаривала в дверях.

- Нет его здесь, Ваня, и не было. – она нервно перебирала пальцами. – Про свекровь знаю, царствие небесное, а про квартиру – нет. Разбирайтесь сами. Извини. Мне пора.

Иван вышел из подъезда, закурил. Спрятаться Андрюха мог только в одном месте. И если он там, это всё решало.

- Дядь Вань, ты, что ли? – из подъезда вышел коренастый кудрявый парень, протянул руку.

Иван прищурился:

- Макс!

Он обнял племянника.

- Я слышал, как вы с матерью болтали, не вышел, чтоб её не злить. Папа заходил с неделю назад. Сказал, что тебя выпустили.

- Да? – Иван подавился дымом. – А ещё что сказал?

- Сказал, что на дачу уедет, - Макс пожал плечами. – Понятия не имею, где это.

- Что же, он тебя с собой не взял?

Во рту Ивана скопилась горькая слюна, и он сплюнул, поморщился.

- Да я и сам никуда не собирался, - Макс сунул руки в карманы.

- Да? – Иван улыбнулся. – А зря. Тайга. Природа. Нас как-то батя взял за кедрашами – прикольно было. Хочешь, съездим?

Он схватил племянника за рукав.

- Поехали!

- Да ты чего, дядь Вань! – Макс стряхнул его руку. – С дуба что ли рухнул?

- Не ссы, малой, - Иван прищурился. – Сделаем твоему папе сюрприз, он знаешь, как обрадуется? И ты свежим воздухом подышишь, а то бледня бледнёй!

Под его взглядом Макс съёжился, но упрямо покачал головой.

- У меня завтра экзамен в автошколе.

Иван подтянул племянника за отвороты куртки, почти прижался лбом к его лбу:

- Сейчас. Мы. Поедем. На дачу. Побазарим. С папой. Понял?

Макс, наконец, всё понявший, испуганно кивнул.

- Мобила есть?

Племянник снова мелко дёрнул подбородком.

- Вызывай такси, до вокзала недалеко.

Они молча ждали такси и молча ехали. Пригородных поездов в нужном направлении не было, пришлось взять билеты на пассажирский, «Владивосток – Москва», который прибывал через полтора часа.

Ивана в поездах укачивало, а Макс, прижавшись лбом к стеклу, заворожено смотрел, как бегут мимо бесконечные деревья, машут руками-ветками.

- Знаешь, Макс, - Иван заговорил, когда от тишины заложило уши. – Ты очень похож на отца.

- Бабушка тоже так говорила, - племянник улыбнулся. – Баб Валя, когда я озоровал, ругалась, что я папенька-лита капелька.

Против воли Иван хмыкнул, вспомнив мать: «Папаня лита капелька!» - кричала она, замахиваясь полотенцем.

- Меня, когда я озоровал, она била, чем под руку попадётся. Как-то раз пришла пораньше с работы, а я только покурил на балконе. Мать обычно шуровала бельевой верёвкой, а это схватила табуретку, замахнулась, а я её руку перехватил, держу. Стоим, молчим, смотрим друг на друга. И я вижу, как у неё глаза от бешенства белеют, а она видит, что я сильнее.

- И что? – Макс оторвался от стекла, приоткрыл рот.

- Ничего. Постояли, разошлись, больше она на меня руку не поднимала.

- Почему?

Иван пожал плечами:

- Может, поняла, что в следующий раз я отвечу?

Макс хотел что-то ещё спросить, но Иван его перебил:

- Ехать три часа, ложись, я разбужу перед разъездом.

Макс зевнул, скинул модные белые кроссовки с чёрными полосками на боках, вытянулся на полке и заснул мгновенно, как всегда, в молодости. Иван смотрел на гладкое лицо племянника, и вспоминал, вспоминал. Вспоминал родителей, Андрюху, себя давнишнего, Светку. Жизнь, так по-глупому пролетевшая, мелькала перед глазами, как пейзаж за окном. И что-то сдвинулось внутри, разошлась мгла, треснул гранитный камушек, осыпался песком, а песок унёс ветер, свистевший за грязным стеклом.

Перед рассветом он растолкал Макса:

- Приехали!

Макс, очумевший после сна, никак не мог взять в толк, чего от него хотят.

- В смысле, спрыгнуть? Дядь Вань, ты чего?

- Слушай сюда, - Иван повторил ещё раз. – Сейчас будет разъезд, ты спрыгиваешь с поезда, потом идёшь прямо на солнце, почуешь дым, не промахнёшься. Увидишь домишко, старый, вросший в землю, поклонишься, скажешь, «Здравствуй! Это я пришёл» Отцу привет!

- А ты куда? – переспросил Макс.

- А я – домой, – он мечтательно улыбнулся. – Тут у меня ничего не осталось, а там - семья. Всё, шуруй! Разъезд!

Он почти вытолкнул Макса из поезда, и успел увидеть, как тот покатился по насыпи, поднялся и захромал в сторону восходящего солнца. Иван улыбнулся, сжал в кулаке опустевший мешочек с землёй с заимки. Пока племянник спал, он подсыпал ему в кроссовки обережье. Поезд мчался в Россию, свистел и дымил.

- Прощай! - шепнул он кому-то, кто оставался тут. В тайге.

Ответ разобрать не удалось.

 

 

 

1. Автор категорически осуждает употребление наркотических веществ в любом виде и использует эпизод в рассказе для характеристики персонажа в негативном ключе