Щелканье горделивых птиц и трескучий шелест листвы плотно стоящих деревьев покрывали широкие лесные владения, что забывчиво мнились бескрайними, порой допуская малые вкрапления: открытые зеленые поляны, каменистые россыпи, низины с болотами и берега рек — разрывая лесные массивы, они впускали солнечный свет, формируя колодцы и траншеи. Целое и неделимое природное естество стремилось расшириться, распространиться, навязать свою волю. Тихонько и бесцеремонно проникая в соседние и прежде безжизненные серо-бурые земли, оно поглощало, обволакивало, нагло заявляло о себе. Когда большая часть мира уже склонилась, а малая только готовилась перейти в распоряжение натуральной, безудержной мощи, вековое превосходство и вседозволенность неожиданно разбились о божественную искру — гениальность и творчество. Пытливый ум на первый взгляд смешного и даже безобразного существа давал отпор любому явлению, а затем без промедлений брал под контроль все, до чего можно было дотянуться; действуя медленно, но при этом несокрушимо, будто по высшему замыслу, не в силах дать слабину, человеческий разум разворачивал реальную картину предстоящих грандиозных преобразований, что могли вызвать лишь раздражение со злобой у уже привыкших обитателей, хотя, как и всегда, находились сторонники — завороженные и восхищенные, они жаждали изменений и чудес.

Густые дебри кишели жизнью, шевелились и двигались, но едва доходя до границы миров, тут же застывали на месте, стараясь не пересекать человеческие тропы. Прифронтовая растительность, склоняясь к рудовозной дороге, выпускала наружу дремучую темень, что погибала от столкновения с первыми лучами солнца, сами же листья и различные стебельки топтались ногами грязных измотанных рабочих и давились колесами регулярных грузовых повозок.

Красиво и широко извиваясь, но не меняя своей цели, исполинская змея тянулась ввысь, на высокую гору, в середине которой выгрызала дыру, заползая внутрь каменного чрева. Проследить же за хвостом было значительно легче: скользя взглядом по длинному, петляющему телу, ты рано или поздно упирался в конечную черную точку, что пряталась за неестественным и мутным дымом — выстреливая в небо и обволакивая родителя, он появлялся здесь и здесь же исчезал, оседая и растворяясь в земле.

Вблизи неприятные подозрения сменялись страхом: одиноко, но крепко стоящий посреди вытоптанных пустошей шумный город окружал себя плотным, грязно-серым смогом, что закрывал большую часть внутренних построек, не давая возможности увидеть и осознать настоящие ремесленные масштабы, но оглушительный и непрерывный грохот механизмов с повсеместными криками рабочих формировали очевидное мнение о бурлящей и излишне напористой воле здешних жителей. Толчейные мельницы и плавильные кузни, будто со злостью выкидывая вокруг удушливую взвесь с мелким каменным песком, пожирали все прочие жилые и торговые участки, что не были прямо использованы в градообразующей работе. Желание покорить все и вся, навязать свое виденье каждому требовало безумной цены, на оплату которой человечество кинулось без доли сомнений, что вызывало закономерные опасения. Хаос рождался здесь и тянулся во все стороны, раскидывая свои щупальца то в горы, то в леса, то в другие шумные и ужасные центры нового мира, тем самым распространяя и укрепляя свою власть над этими и прочими землями.

Глубина научного труда и невероятная тяга к трансформации поражали самое широкое воображение, но восхищение тут же спадало, когда выяснялись поистине отвратительные обстоятельства метаморфоз — искаженные представления о мироздании приводили к ложным выводам с затмевающим все эгоизмом и корыстью. С первыми завершающими внутреннюю борьбу мыслями вся магия, что покрывала причудливые массивные изобретения, улетучивалась, а на ее место приходило разочарование. Бесценные жизни бессмысленно и несправедливо душились рудными миазмами и добивались адским трудом: спина надламывалась, руки калечились, ноги надувались и лопались, а дыхание со зрением забивались и в конечном счете терялись. Проклятые сокровища недр, обжигая и впиваясь в мягкую плоть, ставили клеймо на остатки никчемной, но так полюбившейся жизни.

Следя за несчастным и бесконтрольным могуществом, что губит само себя в глубочайшем беспамятстве, сторонний наблюдатель уповал на высшие силы, затаив дыхание. Человеческая сущность удивительным, но неоспоримым образом стремилась к толпе, а затем менялась под ее обязательным давлением. Стайное существование носило агрессивный и безрассудный характер — лишь заслужив изгнание и пройдя калечащий тело и дух путь, отдельная душа расцветала, становилась незыблемой и невозмутимой — подавала пример остальным. Внешне чудесное, но обманчивое положение вещей требовало разрушений: только явившись извне и порушив общее, удавалось создать благое и правильное — архитектор-судья сузил и заточил взор.

Подобно городу, успокаивающая тишина у логова змея также обманывала: войдя внутрь, можно было убедиться в нескончаемой битве, шум которой отскакивал ото всюду и эхом врезался в только что явившегося и искренне удивленного свидетеля. Порода слабела и рушилась под мощными ударами молотов и кирок — звонкий, пронзающий звук столкновения чередовался с глубоким и жадным вдохом обреченного тела — так шла стычка за стычкой, а после каждой из них следовал заслуженный секундный отдых. Правда, больной кашель с чудовищной руганью часто вмешивались в по-своему прекрасную музыку сражения, то ли дополняя ее, то ли поганя. А кромешная темнота, на первый взгляд, мешала проследить за всем и в полной мере насладиться разворачивающейся на глазах военной сценой; хотя, нужно сказать, излишние сальные свечи или масляные лампы могли бы обесценить или даже погубить столь мощные и откровенные действия; со временем ты понимаешь, что секундных, но ярких вспышек от удара металла о руду достаточно, чтобы узреть важнейшее, остальному же следует скрываться в тени во благо противоборствующих сторон и самого зрителя. С каждым замахом капли пота летели все дальше на кучи никудышных и постоянно мешающих камней, тем самым точно запечатлевая все отчаянные маневры, а широкая лужа под ногами показывала и доказывала длительность с интенсивностью местной военной кампании.

Отдельный человек, ранее наблюдавший за безумием, мысливший и по меньшей мере осведомленный о страдальческой судьбе, мог бы и вовсе не найти ничего привлекательного в этой схватке, даже вдохновляющая и в некоторой степени завораживающая объединенная борьба с непоколебимой природной стихией не вызвала бы у него ни малейшего интереса — напротив, изувеченные усталостью и болью лица отдались бы в его сердце отталкивающей печалью и непониманием. Но, к счастью, создатель милосерден — наблюдая за многолетним, упрямым и саморазрушающим поведением своих творений, он был вынужден вмешаться. Задуманное совершенство подразумевало пагубные отклонения и в целом не могло быть исправлено, но даже так находились обходные пути для спасения и наставления окончательно запутавшихся страдальцев. Как результат, рождались легенды и мифы о священных ключах, подсказках, что были направлены на землю и похоронены в подземных утробах — скрытые от недостойных глаз, они лежат и ждут тех, кто мученичеством или ненавистью ко всему загонит себя в темные недра, где, в меру своих деяний и в пример остальным, будет прощен или осужден, направлен в царство небесное или заточен в огненных просторах.

Даже здесь, на краю мира, где воцерковленность считалась безумием, знали о бесценных артефактах, однако явления их приписывали к трудам языческих лесных и горных духов. Отжившие и повидавшие многое полуспящие старики под влиянием жизнеотрицающих дурных привычек шепчут, что самых стойких и верных работе вознаграждает сама гора: дарует счастье и покой, освобождает от тяжелой жизни. Впрочем, пока что не было людей, способных похвастаться этим благословением, поскольку каждый избранный утопал в бездонном свете, навечно лишаясь связей с прошлым, а великая реликвия в свою очередь теряла силы, переправляя нашедшую ее душу в лучшее из мест — во всяком случае, так склонны думать слабые, ранимые умы.

Изогнутый металл впивался в породу, дробя ее и грубо отрывая точно выверенные куски последующим тянущим на себя движением. Удар за ударом монотонные и отработанные движения выдолбили и сформировали привычную и уже оскучившую арочную фигуру, но в этот раз она странным образом привлекала внимание и останавливала снова замахивающегося безымянного рудокопа — зацепила и удержала его взгляд в самом центре неглубокого проема. Застывшая кирка медленно опустилась к ногам, а затем и вовсе коснулась поверхности, наклонившись в сторону, уперлась деревянной рукоятью в рядом стоящий массивный кусок скалы. Глаза нацелились в одну точку и долго не сходили с места, только когда безмерный интерес угас, они снова задвигались и сразу же опустились вниз. Резкий проверяющий взгляд в левый и в правый проходы туннеля успокоил человека и подтолкнул к дальнейшему: тяжелый глоток — и руки потянулись к черному, как уголь, слою отложений. Перебирающими, надавливающими движениями пальцы пыталась нащупать что-то, но вскоре безрезультатно отстранились и потянулись за инструментом. Брови нахмурились, а боль от хорошо знакомых движений вернулась. Искусный удар точно подсек цель с краю, но вырвать крупный участок за раз не удалось, лишь уперевшись всем телом и изрядно натужившись, он смог сдвинуть рукоять — за доли секунды инструмент отлетел в сторону, отколов часть породы, мужчина же влетел плечом в стену, немного задев ее лбом и ударившись коленями.

Гул падающей и разбивающейся о землю руды раздался на весь рудник, следом, застилая глаза и забивая туннель, поднялась каменная пыль. Схватившись за плечо и укрывшись от все еще падающих с потолка мелких осколков сланца, горняк болезненно застонал. В попытках прийти в себя он закашлял и отогнал летающую взвесь, но сразу остолбенел, заметив пульсирующее голубое сияние — оно било из-за спины и распространялось во все стороны, врезаясь в пол, потолок и стены. Обернувшись и прищурившись, он прикрылся рукой от мучительно-яркого для отвыкших глаз света и попытался осознать произошедшее. Можно было догадаться, что небесное свечение исходило снизу, от только что рухнувшего на пол фрагмента руды, но попытка разобрать что-то либо в озаренной небесным цветом комнате требовала огромных усилий — особенно для того, кто провел в темноте изрядную часть своей жизни. Проглядывая сквозь пальцы, рудокоп пытался определить точное местоположение источника пульсаций, а также прокручивал в мыслях всевозможную природу этого сияния. Стало заметно не сразу, но кисть пробило насквозь — отразились кости — черные уродливые ветки сплетались, образуя страшное и непохожее на человека живое существо — оно обитало внутри него, в руках, в ногах — во всем теле. Преодолев шок, в попытке утолить жажду ответов он отвел кисть — поток мгновенно ринулся в лицо. Звуки работающих инструментов где-то в соседних туннелях разом пропали, даже скрип вечно ходящих и ноющих под потолком камней больше не было слышно — повисла тишина. Пугающая слепота сходила с каждой секундой, а сверкающие пульсации стихали, как будто давая право подойти и разглядеть невероятную находку.

Излучающая поверхность напоминала грань драгоценного камня, большая часть которого скрывалась под бессовестной черной грязью. Ноги непроизвольно двинулись вперед к отскочившей рядом кирке: она должна освободить это сокровище от многовековой тюрьмы. Цепкий удар пронзил руду, разорвав ее натрое и освободив прозрачно-синий кристалл — тот с пронизывающим и громким звоном ударился о твердую поверхность, пустив по всему руднику сильный подземный толчок. Наконец, до него можно было дотронуться, взять в руки это внеземное великолепие, рассмотреть и найти в нем ответы на все волнующие вопросы. Мужчина аккуратно поднял кристалл и поднес к лицу — губы натянулись в широкую улыбку, а слезы побежали по щекам. В голове летели образы прошлого и настоящего, в одно мгновение целая жизнь откровенно и беззащитно предстала перед судом, но конечное решение еще не прозвучало.

Багряное солнце, уходя в закат, освещает бескрайние золотые поля ржи, которых так отчаянно не хватало когда-то давно — отвращение и боль заполняют доверху. Уродливая красота ускользает из виду, и все внимание переходит на мальца, что нагло схватился за рукав. Маленькие, слишком тонкие ручки жалостливо тянут на себя в надежде отвести куда-то, показать что-то. Голова вопрошающе откидывается назад, открывая для взрослого исхудавшее, уставшее лицо. Эмоции переполняют мужчину, не давая возможности собраться с мыслями. После долгой или, как уже казалось, вечной разлуки сейчас достаточно было просто смотреть, не отводить взгляд. Детские губы тихо и спокойно молвили, но разобрать слова уже не получалось: мир замер в нетленной картине и одновременно распался на бессчетные осколки.

Можно подумать, что беспристрастный и существующий на равных с создателем правозаступник пришел бы в ярость от несправедливости: и без того заточенный в темнице игрушечный человек был зажат между молотом и наковальней; любовь и свобода, порядок и творчество — казалось бы, несвязанные, хоть и общеблагие концепции в действительности же совершенно противоречили друг другу и могли легко запутать только что появившееся на свет молодое талантливое, хоть и опрометчивое создание. Однако, выслушав разумные доводы и заглянув назад в прошлое, каждый соглашается с ранее казавшимся слишком суровым судом, признавая теперь уже ставшие очевидными ошибки, самыми главными и ужасными из которых всегда были и будут — лень и намеренное невежество.

Десятки резких и острых туннельных поворотов с подземными перепадами высот не смогли полностью скрыть такое вырывающееся голубое свечение, а мощный подземный толчок с грохотом окончательно уверил остальных горняков в чем-то неладном. Соседи сбегались к месту, но, едва войдя в проблемную комнату, сразу же падали на колени в страхе перед очевидно божественным явлением: рудокоп, держа синий камень в руке, истошно кричал и трясся всем телом. Сильное мерцание било по зрению, вынуждая недостойных свидетелей отводить головы в сторону, но пары секунд хватало, чтобы увидеть и запомнить обезображенное лицо бедолаги. Его глаза напоминали засохшую лаву в жерле вулкана: черные, обугленные с обжигающе-красными линиями зрачки вселяли ужас, а широко растянувшаяся безумная улыбка чуть ли не разрывала рот — такое жестокое искажение придавало крику адское звучание, меняя страдальческие вопли на пугающе-злобный смех с длинным завыванием. Незримая сила подняла виновного в воздух, почти уперев в потолок — человек затрясся еще резче: ноги и руки подергивались во все стороны, но расходились не широко, быстро сводясь обратно, как по приказу. Пульсации замедлились, а через мгновение и вовсе исчезли вместе со всем излучаемым сине-голубым светом. Кристалл лопнул, разбившись на бесчисленное множество осколков — они были так малы, что просто терялись на фоне пещеры, а после падения на землю просто исчезали — вслед за ними рухнул изувеченный рудокоп, ударившись о камни.

Подбежавшие люди сразу принялись дергать тело, переворачивать и щупать, пытаясь прикоснуться к чему-то великому, бесценному. Издевательства не прекращались даже после того, как бессовестные руки залило кровью, что брала свое начало с разбитой об острую руду головы. Безымянный человек — мертв, как и надежда на искупление.