В художественную мастерскую двадцатипятилетнего портретиста Алексея Колмогорова вошла немолодая женщина. Она пересекла скрипучий пол коридора торопливо. Заплаканное лицо и глаза, полные скорби, говорили о постигшем её горе. На ней было чёрное платье без рукавов — старое, истончившееся, почти полупрозрачное. Из заплечной сумки, висевшей за её спиной, виднелся ровный край синеватого стекла. Назвавшись Натали, женщина попросила портретиста написать её портрет на стекле и непременно до наступления темноты. Алексей хотел было отказаться, но, немного поразмыслив, согласился. «Ничего сложного, — подумал он. — Главное — соблюсти порядок: сначала перенести рисунок на кальку, затем наложить её на стекло и, наконец, прорезать линии алмазным наконечником. Дело привычное...».

 

Стекло быстро покрывалось паутиной линий. В этой быстроте не было ни суетливости, ни тени сомнения. С каждым новым штрихом всё явственнее проступала уверенность молодого портретиста. Ему стало казаться, что рукой его водит художник куда более талантливый, чем он сам. Он то и дело отступал на шаг, внимательно вглядывался в рисунок и мысленно видел его среди экспозиции знаменитой галереи. Натали сидела в кресле, сложив руки на коленях. Она ни на секунду не отрывала от него глаз. Во взгляде были и тихий восторг, и странная печаль, и тревожное ожидание. Под усталыми глазами залегли тени, а грустная улыбка на её лице нет-нет да вздрагивала. Казалось, она из последних сил скрывала усталость.

 

День клонился к вечеру. Алексей рисовал с таким же усердием, с каким начинал. Время будто остановилось. Наконец он отложил алмазный наконечник в сторону и позволил себе передохнуть. Расслабился, поднял взгляд от стекла и посмотрел на Натали — уже не как художник. «Удивительно, — подумал он в безмолвном восторге, — до чего же она красива. Никогда прежде я не видел женщины прекраснее. Изношенное платье нисколько не умаляет её красоты. В грустных, проницательных глазах хочется утонуть. Волосы водопадом спадают на обнажённые, подобные мрамору плечи...».

 

В тот же миг ему почудился чужеродный аромат её волос. Он попытался было одёрнуть себя: «Что бы это всё значило? Ведь она — случайная незнакомка, и не более. За несколько часов мы едва ли перекинулись и парой слов. Чувство это, кажется, всего лишь следствие безобидной игры воображения, порождающей неизбежное столкновение противоречивых устремлений...».

 

Подспудное искушение всё же взяло верх над благоразумием. Неведомая сила неудержимо тянула его к ней. Разница в возрасте перестала иметь значение. Чем дольше длилось их молчание, тем сильнее становилось странное притяжение. Сердцебиение Алексея словно отсчитывало секунды их взаимного неотрывного взгляда. Ещё несколько мгновений — он уже представлял, как касается губами её лица. Воображение незамедлительно дорисовывало картину: они идут к нему домой, засиживаются на кухне за чаем допоздна, их руки невзначай соприкасаются под столом...

 

Мысли оборвал шум в ушах. Перед его глазами поплыли чёрно-белые пятна, по спине пробежал непривычный озноб. Алексей насторожился, поспешно отводя взгляд. Когда он снова посмотрел ей в глаза, озноб исчез, уступив место свинцовой тяжести, разливающейся по всему телу. Одновременно Алексей чувствовал, как пробуждается в нём нечто неизведанное. Мгновение спустя в голове зазвучал её голос: «Я тебе нравлюсь? Правда? Мне так показалось. Бывает… Портрет почти закончен, а ты всё тянешь время. Как поживаешь? Воспоминания причиняют мне боль. Они приносят с собой что-то ещё — безымянное. Если бы люди могли забывать прошлое, жить стало бы легче. Я долго не знала покоя — ни днём, ни ночью. Внутренний покой — редкий гость. Он приходит лишь на миг, когда настоящее перестаёт меня тревожить. Как давно со мной этого не было… Моя жизнь будто прожита разными женщинами. Из последних сил цепляюсь за свою человечность. Всё же сегодня особенный день… На волне зарождающейся надежды, что мне предстоит сказать тебе многое в скором времени, я вновь обрела смысл жизни… Мне трудно быть с тобой откровенной. Тебе виднее, раздражает ли тебя моя недоговорённость или же моя скупость на откровенные признания? Ты вправе меня судить… Но судят ли за скупость слёз на похоронах?..».

 

Лицо Натали вдруг исказилось, словно от боли. Она бессильно опустила голову на колени и тут же подняла. То ли её мучило тягостное воспоминание, то ли она тосковала по давно утраченному — Алексей знать не мог. «Не случилось ли с ней чего непоправимого? Кто же она — эта женщина-загадка? Откуда явилась? Почему портрет должен быть нарисован на стекле? И что потом? Ничего не понимаю!» — недоумевал он, терзаемый неизвестностью. Вдруг перед ним предстала другая Натали — неузнаваемая, будто преобразившаяся за один удар сердца. Лицо её словно сковала тонкая, жесткая маска. В то же мгновение ему почудилось: в её руках — ружьё с взведённым курком. Алексей вскочил, открыл рот, но не смог произнести ни слова. Попятился в испуге, судорожно хватая воздух. Смотрел одновременно вперёд и по сторонам. Первым порывом было отвернуться, но он не смог. Натали моментально застыла в напряженном ожидании. В её сострадательном взгляде было что-то почти нечеловеческое, но вместе с тем необъяснимо успокаивающее...

 

Алексей, придя в себя, ясно видел каждую морщинку на её лице — следы долгих страданий.

***

Сумерки быстро сгущались, превращая город в тёмное нагромождение зданий, где вспыхивали огоньки словно по команде. Портрет на стекле был готов. Алексей протяжно выдохнул — впервые за этот бесконечный день. Протянул стекло Натали, одарив её торжествующей улыбкой. Она даже не взглянула на свой портрет. В глазах растерянного Алексея проступил немой вопрос: зачем только старался?

 

— Вставь портрет в раму и оставь на чердаке, — сказала она с неподдельным сочувствием. — Там, где видно луну. И смотри на него в полнолуние. Долго. Терпеливо.

 

Натали поднялась, молча кивнула и пошла к выходу. Через минуту-другую тёмный силуэт слился с сумерками. Алексей ещё долго простоял посреди мастерской, словно окаменев, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой. Собственная душа ему казалась тяжёлой и чужой.

 

Алексей добрался домой затемно. Сразу лёг в постель, но до утра так и не сомкнул глаз.

***

Полная Луна наконец выплыла из-за туч. Чердак наполнился тусклым светом. Алексей лежал на старом топчане, завернувшись в тонкое одеяло. Не сводя глаз с портрета, закреплённого в раме слухового окна, ждал терпеливо. За стеклом загадочно подмигивали звёзды. Прошёл час, другой. Портрет ожил. В стекле замигал лунный свет, задрожал оранжево-синими всполохами. От портрета повеяло теплом — таким родным и прежде неведомым, что у Алексея защемило сердце. На стекле лицо Натали словно проступило из далёкого прошлого — и одновременно из еще не рождённого будущего. Она искала Алексея блуждающим, тревожным взглядом. Увидев его, радостно шевельнула губами. Голоса не было слышно. Алексей чётко воспринимал её мысли: «Здравствуй... Как поживаешь? Чем занимаешься? Какое счастье, что ты жив и здоров! Могу говорить с тобой только в полнолуние. Я бесконечно благодарна твоим приёмным родителям за то, что тебе не пришлось жить в бесконечном ожидании и искать в каждой встречной женщине ту, что дала тебе жизнь. Натали — прозвище. Моё настоящее имя записано в твоём свидетельстве о рождении. Я дала тебе только две вещи — жизнь и имя. И всё же я не оставила тебя на произвол судьбы по своей воле. Мне так больно вспоминать об этом. Двадцать пять лет назад… Двадцать пять лет назад...Тебе было всего двенадцать дней, когда меня и твоего отца похитили. Его больше нет. Я теперь живу на планете Тигарден среди разумных существ, почти неотличимых от землян. Они разговаривают без слов. Да-да, здесь всё совсем иначе — дети почти не рождаются. Вот почему тигарденяне похищают обитателей других планет. Я стала здесь многодетной матерью. У тигарденян есть собственные звездолёты. Для них нет недосягаемых миров. Иногда мне кажется, что за свои великие достижения они расплатились способностью любить и жить не только для себя, но и ради того, кто рядом. Жизнь и меня сильно изменила. Порой сама удивляюсь своим непривычным мыслям... Тебя я помню. Помню, помню, каким ты был маленьким. Я могла бы вернуться на Землю… Но как оставить детей? Они родились здесь. Они — мои. Так же, как и ты. И прежде всего они — дети Тигарден. Привыкли к его мирным, светозарным дням, к образу мыслей его жителей, к всеобщему безмолвию общества, достигшего невиданных высот развития. Между ними и землянами не было бы взаимопонимания. Поэтому бросить их я не могу — даже ради тебя. Стекло портрета — окно между мирами. Мечтаю увидеть тебя ещё хотя бы раз, чтобы крепко обнять тебя, мой сыночек. Скучаю...»

 

Внутри Алексея сворачивался холодный, тугой узел. Многое становилось понятным. Его охватила необыкновенная печаль. Он пожалел её, потом — себя.