В избе было темно и холодно, хотя за окнами ещё стоял день. Тяжёлые тучи затянули небо с самого утра, и солнечный свет едва пробивался сквозь мутные стёкла. Осенний дождик то и дело начинал барабанить по крыше. Тихо потрескивали дрова в печи, но огонь почти угас. За окном шумел ветер, гнал по земле пожухлые листья. Где-то вдалеке каркал ворон — одинокий, надрывный крик, который повторялся снова и снова.

 

Корвин сидел на низкой скамье у лавки, на которой лежала его сестра. Лире было шестнадцать лет, сегодня она выглядела особенно хрупкой: тонкие запястья, бледная кожа, светлые волосы, которые падали на подушку, словно лён. Но её лицо было серым, как пепел остывшего костра. Губы потрескались и потемнели, веки припухли, а дыхание было таким редким, что Корвин прикладывал ладонь к её рту, чтобы убедиться, что она всё ещё дышит. Каждый раз, когда он чувствовал слабое дуновение на своей коже, внутри него на мгновение вспыхивала надежда, но она тут же гасла, потому что дыхание становилось всё тише, всё реже.

 

Девушка бредила. Иногда, когда он клал руку ей на лоб, она открывала глаза, смотрела на него пустым, стеклянным взглядом и шептала что-то бессвязное. А потом снова проваливалась в забытьё, и веки её смыкались, оставляя только серые тени под глазами.

 

Корвин сжимал её руку и не знал, что делать. Они переехали в Белые Воды год назад после того, как их отец умер. Мать же ушла гораздо раньше, когда Лира была ещё совсем маленькой. У них не осталось никого, и Корвин поклялся себе, что всегда будет защищать сестру. Он легко нашёл работу в этом селе, потому что здесь нужен был целитель — старый знахарь умер ещё год назад. Отец Корвина работал когда-то лекарем в столице, но пришлось уехать, когда завистники его обвинили в колдовстве.

 

Белые Воды стояли на берегу широкой реки, в низине между лесистыми холмами. Село было не маленьким — около сотни дворов, большие дома, каменная церковь с огромным куполом, и центральная площадь, где каждую субботу собирался базар. Воздух здесь всегда пах мокрым камнем, а по вечерам над рекой поднимался лёгкий туман, серебристый и прозрачный. Корвин быстро привык к этому месту. Его руки были нужны здесь: он лечил людей от простых болезней, мял кости старикам. Люди уважали его, звали в гости, благодарили за помощь.

 

Но то, что пришло в начале осени, он не мог вылечить. Началось всё с кузнеца по имени Гордей. Это был здоровый мужчина, лет сорока, с широкими плечами и грудью. Он пришёл к Корвину в начале сентября, кашляя так, что звенела посуда на полках. Его лицо было бледным, с сероватым оттенком, и он держался за грудь, как будто боялся, что она разорвётся от кашля.

 

— Не могу дышать, — сказал он, разжимая кулак. На ладони лежал серый налёт, похожий на измельчённый пепел. — Всё внутри забито. Кашляю, а выходит только это. Я уже не знаю, что делать, Корвин. Помоги, если можешь.

 

Юноша заварил ему ромашку с малиной, добавил мёда и капли настойки из корня древестника лечебного. Гордей выпил и ушёл, но Корвин видел по его глазам, что тот не верит в исцеление. Через три дня пришла его жена Милана, бледная, с красными глазами, и сказала, что муж совсем слег. Корвин пришёл к нему, но кузнец уже не дышал. Его кожа стала серой, как камень, на губах засохла белая пена. В лёгких его что-то хрустело, когда Корвин нажал на грудь, — как будто они были полны песка.

 

Следующей заболела Милана. Потом их дети. Потом соседи. Болезнь ползла от дома к дому, как тень, оставляя за собой серые лица и пустые, остановившиеся глаза. Корвин не спал ночами. Он ходил от избы к избе, поил людей отварами, растирал им грудь смесью трав, читал заклинания, которые помнил со слов отца. Но всё было бесполезно. Снадобья не действовали. Болезнь не отступала.

 

Однажды утром он заметил, что сам начал кашлять. Он подошёл к маленькому, покрытому пятнами зеркалу и увидел, что его щёки тоже стали сереть. В уголках губ засохла белая корочка. Он прочистил горло, сплюнул в ладонь — на коже остался серый комок. Он смотрел на этот комок и чувствовал, как страх сжимает горло. Но больше всего он боялся не за себя. Больше всего он боялся за Лиру.

 

Она заболела через три дня. Вечером она сидела у окна и шила, а потом начала кашлять — сухо, надрывно, до хрипоты. Корвин подбежал к ней, прижал её к себе, почувствовал, как её тело сотрясается от кашля. А когда она подняла лицо, он увидел серый налёт на её губах. С тех пор она не вставала.

 

Корвин сидел у её постели уже третьи сутки. Он почти не ел и не пил, только иногда выходил на улицу, чтобы глотнуть свежего воздуха, и снова возвращался к ней. Он клал холодные компрессы на лоб, когда у неё начинался жар, и шептал слова, которые не имели смысла — просто звуки, в которых он пытался уместить всю свою мольбу.

 

— Лира, — шептал он. — Лирочка, не уходи. Пожалуйста. Я без тебя не выживу.

 

Но она его не слышала. Она лежала на лавке, бледная и тихая, и только редкие вздохи напоминали ему, что она ещё здесь. Глаза её были закрыты, но веки дёргались — она видела сны. Корвин хотел знать, какие. Может быть, ей снилось что-то хорошее? Может быть, там было тепло, и она не хотела возвращаться?

 

Он уткнулся головой в край лавки и закрыл глаза. Слёзы текли по его щекам. Он просто сидел и слушал, как за окном шумит ветер и где-то далеко, на холме, скрипит старое дерево. И в этом скрипе ему почудилось что-то знакомое — как будто он уже слышал его когда-то, очень давно, в другом месте, в другое время. Но он не мог вспомнить, где и когда.

 

***

 

Корвин не понял, когда уснул. Он просто провалился в темноту, как в глубокий колодец, и очнулся уже стоящим посреди широкого, залитого солнцем поля. Вокруг была трава — яркая, сочная, зелёная, как летом. Тепло приятно согревало кожу. Трава мягко шуршала под ногами, пахло цветами и чем-то ещё — сладким, живым, как дыхание земли. Небо было ясным, без единого облачка, и солнце светило так ярко, что Корвин прикрыл глаза ладонью. Его руки были чистыми — ни серого налёта. Он вдохнул полной грудью, и лёгкие наполнились чистым, сладковатым воздухом. Здесь не было боли. Здесь не было страха. Здесь он был здоров.

 

Вдалеке, на пологом холме, он увидел дерево. Оно стояло в одиночестве — высокое, раскидистое, с широкой кроной, которая простиралась почти до самого горизонта. Листья его были золотисто-зелёными, и они мерцали на солнце, как тысячи маленьких зеркал. Ветви плавно покачивались, хотя ветра не было, и от этого движения по кроне пробегала мягкая, переливающаяся волна. Ствол дерева был гладким, и кора его отливала янтарём. Из-под коры сочился слабый, тёплый свет — как будто внутри дерева горела свеча. Корни уходили глубоко в землю, но не тёмные и страшные, а светлые, как старые дубы на утренней заре. Вокруг них кружились золотые искры — крошечные огоньки, похожие на светлячков или на мелкие капли расплавленного золота. С ветвей свисали прозрачные капли, и каждая из них сверкала, как драгоценный камень. Когда они падали на землю, они оставляли за собой сияющий след, и трава в тех местах становилась ещё ярче, ещё зеленее.

 

Корвин смотрел на это дерево и не мог отвести взгляд. Оно было настолько красивым, что в груди щемило от восторга и боли одновременно. Он хотел подойти к нему, прикоснуться к коре, почувствовать его тепло. Он хотел стоять под его кроной и дышать воздухом, который здесь был таким сладким и живым.

 

И тогда он услышал голос. Он не был мягким, тёплым, как дыхание матери. Голос шёл из самого дерева, из его корней, из света, который струился по ветвям:

 

— Я жду тебя.

 

Корвин сделал шаг. Потом ещё один. Он чувствовал, что это правильно, что это единственный путь, который у него остался. Но на мгновение он остановился. Ему показалось, что он уже слышал этот голос раньше — много лет назад, в другой жизни. Но воспоминание ускользнуло, как вода сквозь пальцы.

 

Он проснулся. За окном был серый, промозглый рассвет. Дождь барабанил по крыше, и по стёклам стекали мутные струи воды. В избе было холодно, пахло золой и сыростью. Лира лежала на лавке, и её дыхание было почти неслышным. Корвин посмотрел на неё, и внутри него поднялась волна отчаяния. А потом он вспомнил сон. Поле, солнце, золотое дерево. И голос.

 

— Это просто сон, — прошептал он. — Просто сон. Это не может быть правдой.

 

Но он встал, подошёл к окну и посмотрел на холм за селом. Там, на вершине, и правда росло огромное дерево. Корвин никогда не обращал на него внимания — обычный старый дуб, каких полно вокруг. Но сейчас, в сером утреннем свете, он показался ему выше и ярче, чем обычно.

 

Корвин долго стоял у окна, глядя на холм. В нём боролись два чувства: одно говорило, что это безумие, что сны — это просто игра уставшего мозга; другое шептало, что терять нечего, что Лира умирает, и, если есть хоть какая-то надежда, нужно попробовать. Он вспомнил, как умерли их соседи. Как они лежали на лавках, серые, неподвижные. Как он держал их за руки и ничего не мог сделать. Он не хотел снова пережить это. Он не мог позволить Лире умереть.

 

Корвин накинул плащ и вышел. Дождь бил в лицо холодными каплями, но юноша не ускорял шаг. Он просто шёл к холму, к дереву, которое ждало его.

 

***

 

Дорога к холму заняла почти час. Тропа вела через мокрое поле, поросшее высокой, пожухлой травой, а потом уходила в лес, где было темно и сыро. Корвин шёл по грязи, обходя лужи и перепрыгивая через коряги, и всё это время он не оглядывался. Лес был тихим — слишком тихим, как будто все звери и птицы покинули его. Только ветер шелестел в кронах, и где-то вдалеке капала вода — мерный, усыпляющий звук.

 

Когда он выбрался из леса и начал подниматься на холм, дождь прекратился. Тучи расступились, и на землю упал солнечный луч — тёплый, неожиданный, как приветствие. Корвин поднял голову и замер.

 

Дуб был прекрасным.

 

Он стоял на вершине холма, и его крона простиралась так широко, что закрывала полнеба. Листья были не серыми, не жухлыми — они были ярко-зелёными, с золотистым отливом, и каждый лист мерцал на свету, как драгоценный камень. Ствол был гладким, тёплого янтарного цвета, и от него исходило мягкое свечение — настолько сильное, что воздух вокруг дрожал и струился, как вода в полуденный зной. Кора дерева казалась живой — под ней двигались золотые жилы, как кровеносные сосуды. От них поднимался лёгкий пар, сладковатый, пахнущий мёдом и полевыми цветами.

 

А у корней, в небольшом углублении, собиралась золотая жидкость — густая, искрящаяся, как растопленный янтарь. Корвин подошёл ближе и опустился на колени. Он протянул руку, чтобы коснуться жидкости. Она была тёплой, почти горячей, и она пахла так же, как тот сон — жизнью, теплом, светом.

 

И в этот момент Корвина пронзил приступ. В груди что-то сжалось, как будто кто-то сдавил лёгкие железными тисками. Он закашлялся — сухо, надрывно, с хрипом, который вырывался из самой глубины горла. Комья серой пыли вылетали изо рта, падали на землю и медленно впитывались в мокрую траву. Ему казалось, что он задыхается, что воздуха больше нет, что лёгкие превратились в камень.

 

Он упал на бок, судорожно хватая ртом воздух. Глаза застилала пелена, и он видел только расплывчатое золотое пятно — жидкость у корней. Он протянул руку, окунул пальцы в смолу и поднёс их к губам. Жидкость попала в рот, сладкая, тягучая, с лёгкой горчинкой. Он проглотил.

 

И боль ушла.

 

Сначала медленно, потом всё быстрее — жар спадал, дыхание выравнивалось, тяжесть в груди исчезала. Корвин открыл глаза. Он лежал на мокрой траве, и над ним наклонялось золотое дерево, роняя на него капли света. Он вдохнул полной грудью, и в лёгких не было песка, не было серого налёта — только свежий, сладковатый воздух.

 

Корвин встал на колени и посмотрел на золотую жидкость. Она была там — тёплая, живая, мерцающая. Он зачерпнул её флягой. Жидкость медленно наполняла сосуд, и он чувствовал её тепло через кожу. Фляга наполнилась до краёв, и он закрыл её пробкой.

 

Он постоял ещё немного, глядя на дерево, которое спасло его. Ветви плавно раскачивались на ветру, с них падали золотые искры, кружились вокруг него и оседали на плаще. И в этот момент он снова увидел образ — короткую вспышку, как молнию. Он стоял на этом же холме, но много лет назад, и рядом с ним были его родные. Отец держал его за руку и пел какую-то веселую песню.

 

Корвин тряхнул головой, прогоняя видение. Он не знал, что это было — воспоминание или бред. Но он понимал, что должен вернуться к Лире. Юноша развернулся и побежал обратно в село.

 

***

 

Лира лежала неподвижно, её лицо было серым, как зола. Губы посинели, и на них засохла белая пена. Веки её были опущены, а грудь не поднималась — ни вздоха, ни движения. Корвин упал на колени рядом с лавкой, схватил её за руку. Пульса не было. Рука была холодной, как лёд.

 

— Нет, — прошептал он. — Нет, нет, нет!

 

Он тряс её за плечи, но она не двигалась. Похоже, она умерла, пока он ходил к дубу. Корвин открыл её рот и влил пару капель золотой смолы. Но девушка не реагировала. Корвин закричал. Этот крик вырвался из его груди, как звериный вой, и он долго не мог остановиться. Он прижимал сестру к себе, чувствуя, как её тело становится всё холоднее и холоднее, и слёзы текли по его лицу. По крыше тарабанил дождь.

 

Корвин не знал, сколько прошло времени. Может быть, несколько минут, может быть, час. Он просто сидел и держал её, пока не услышал тихий голос:

 

— Корвин...

 

Лира открыла глаза. Она смотрела на него, и в её взгляде не было боли — только удивление и лёгкий, тёплый свет. Она улыбнулась ему той же улыбкой, которой улыбалась всегда, когда была здоровой.

 

— Что ты кричишь? — спросила она. — Ты разбудил меня.

 

Корвин смотрел на неё и не мог поверить. Он приложил ухо к её груди — сердце билось, ровно, сильно. Кожа на её лице была чистой, без серого налёта, губы порозовели. Она была жива. Она была здорова.

 

Он обнял её так крепко, что она пискнула.

 

— Как ты? — спросил он. — Что ты чувствуешь?

 

— Все хорошо, — ответила она. — Мне снился хороший сон. Там было тепло, и я шла к свету. А потом я услышала твой голос и вернулась.

 

Корвин прижал её к себе и заплакал. Он не знал, что плакать можно от счастья. Он не знал, что это чувство, когда ты теряешь всё, но потом обретаешь — может быть таким сильным. Он держал её за руку и смотрел на неё, и в его голове была только одна мысль: она жива. Она жива. Я спас её.

 

***

 

Слух о чудесном исцелении разнёсся по селу быстрее, чем Корвин ожидал. На следующее утро к его избе пришли первые люди. Их было немного — несколько соседей, которые знали Лиру и видели, как она лежала почти мёртвая на лавке. Они мялись у порога, в их глазах была надежда и страх.

 

— Сделай что-нибудь и для нас, сынок, — сказала старая Матрёна, прижимая к груди внука с горячим лбом. —Мы все умрём, если ты не поможешь.

 

Корвин смотрел на неё. Он не мог отказать. Он не мог сказать «нет», потому что это было бы предательством всего, во что он верил.

 

— Заходите, — сказал он. — Я попробую вам помочь.

 

Он взял флягу с золотой смолой. Заварил травяной чай, добавил в него мёд, а потом — одну каплю золотой жидкости. Только одну. Он смешал и дал выпить ребёнку Матрёны. Потом — следующему. Потом — следующему.

 

И люди выздоравливали. Уже наследующий день их лица розовели, жар спадал, кашель прекращался. Корвин варил микстуры снова и снова, раздавал их всем, кто приходил. Через неделю в Белых Водах не осталось больных.

 

Люди называли его спасителем. Они падали перед ним на колени, целовали его руки, несли ему дары — хлеб, мёд, молоко, куски ткани. Дети бегали за ним по улице и кричали: «Целитель! Целитель!» Старики крестились, когда он проходил мимо. Корвин улыбался им в ответ, но внутри него жила тихая, тревожная мысль, которую он не решался произнести вслух. Он не знал, что это за жидкость. Он не знал, откуда она взялась и почему действует. Он только знал, что она спасла Лиру, и этого ему было достаточно.

 

Через месяц к нему начали приходить люди, которых он вылечил раньше.

 

В основном жаловались на боль в спине и ночные кошмары. Кто-то вообще рассказывал, что слышит какой-то зов. Корвин не мог им помочь. Он варил им успокаивающий отвар и отправлял домой.

 

— Это слабость после болезни, — заверял Корвин. — Это пройдёт.

 

Но люди продолжали приходить. Бессонница делала их слабыми и раздражительными. А еще у них изменился цвет глаз. Такое Корвин видел только на картинках, где были изображены эльфы. У них тоже глаза слегка светились желтым светом. Но этот народ уже давным-давно вымер и остался только в легендах.

 

Однажды Ковин тоже увидел странный сон. Поле, солнце, золотое дерево. И голос — тихий, тёплый, как дыхание матери:

 

— Приведи их ко мне.

 

Корвин проснулся с криком. Его сердце колотилось так громко, что он слышал его удары в ушах. Он повернул голову и увидел Лиру. Она сидела на краю своей постели и смотрела на него. Её глаза тоже были золотыми.

 

— Ты тоже? — прошептал он.

 

Она улыбнулась. Её улыбка была тёплой, как у него во сне.

 

— Мы все слышим его, — тихо сказала она. — Он зовёт нас домой.

 

Корвин смотрел на неё и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Он вспомнил образ отца у древа. Он тоже был там. И слышал зов.

 

***

 

Корвин вышел из избы глубокой ночью. Он не мог больше лежать, не мог смотреть на Лиру, у которой в глазах горел этот тёплый, чужой свет. Он надел плащ и вышел на улицу, чтобы просто подышать воздухом, чтобы прийти в себя.

 

Но воздух был другим. Ночь была тёплой, почти летней, хотя стоял уже конец сентября. Ветер дул с холма, и он приносил с собой знакомый сладкий запах — мёд, цветы, свет. Корвин поднял голову и увидел, как небо над холмом сияет мягким золотым сиянием.

 

А потом он увидел людей. Все жители Белых Вод стояли на улице. Мужчины, женщины, дети — все, кого он вылечил. Они стояли в ряд вдоль главной улицы, молчали и смотрели в сторону холма. Их глаза горели золотым светом, и от их дыхания в воздухе поднимался лёгкий пар.

 

Корвин вышел из калитки и направился к лесу. Он не мог остановиться. Ноги сами несли его вперёд, и он чувствовал, как золотая жидкость в его венах отзывается на этот зов, как она тянет его к холму, к дереву, которое ждало его. Он шёл через поле, по мокрой траве, и за ним шли другие. Молча. Они шли шаг в шаг, в одном ритме.

 

Древо изменилось. Оно стало выше, чем Корвин помнил. Его крона теперь уходила в небо, и ветви его светились золотым светом, который озарял всё вокруг, превращая ночь в день. Листья падали и кружились в воздухе, как сотни маленьких факелов. От корней поднимался лёгкий золотой туман, и он струился по земле. Люди встали в круг. Они взялись за руки и начали петь. Их голоса сливались в единый, тягучий гимн, в котором не было слов — только звук, первобытный, глубокий, как дыхание земли. Потом они начали танцевать. Движения были медленными, плавными, как в древнем хороводе. Они делали шаг вперёд, потом шаг назад, и их руки поднимались к небу, как ветви дерева.

 

Первым упал старый кузнец. Его тело на глазах высыхало, кожа становилась серой, как пыль. Мужчина упал на корни, и они приняли его, обвили, впитали. Древо вспыхнуло ярче. За ним падали другие. Один за одним. Их тела высыхали, становились ломкими, как сухая трава. Их души золотыми огоньками выходили из тел и поднимались к ветвям, где растворялись в свете.

 

Корвин стоял в круге и не мог пошевелиться. В голове мелькали образы невероятно сильного существа. Чего-то настолько древнего, что помнило даже сотворение мира. Он смотрел, как умирают люди, которых он спас. И в этот момент он увидел прошлое. Он вспомнил, как стоял здесь много лет назад, держа за руки сестру и отца. Как они тоже танцевали. Как он стоял и смотрел, не в силах пошевелиться. А потом дерево отпустило его — потому что он был слишком мал, а его душа была слишком слабой, чтобы стать пищей. И Корвин забыл. Он стёр это воспоминание.

 

И теперь все повторяется снова. Прямо сейчас. И теперь Лира была в центре круга.

 

— Лира! — закричал Корвин. — Лира, остановись!

 

Она повернулась к нему и посмотрела в глаза. Её лицо было чистым, и свет в её глазах был мягким и тёплым.

 

— Мне там хорошо, братик, — прошептала она. — Я хочу туда.

 

— Нет! — закричал он. — Ты не знаешь, что там! Там смерть! Там пустота!

 

— Там тепло, — ответила она. — Там мама и папа. Они ждут меня.

 

Корвин хотел бежать к ней, но ноги не слушались. Он смотрел, как корни обвивают её тело, поднимаются до плеч. Она подняла руку, махнула ему на прощание. И исчезла в золотом свете.

 

Корвин упал на колени и закричал. Этот крик был похож на вой раненого зверя. Он не знал, сколько это длилось — может быть, минуту, может быть, час. Он просто кричал, сжимая голову руками, и чувствовал, как вся его жизнь рушится.

 

Когда он поднял голову, на поле были лишь малые дети. Они уснули в корнях древа, свернувшись калачиком. Яркие листья медленно падали на землю.

 

Корвин встал. Ноги дрожали. Он посмотрел на свои руки — они были чистыми, но он знал, что они в крови. Это он привёл этих людей к древу. Как и его отец много лет назад.

 

Юноша развернулся и побрёл прочь от холма. Он не оглядывался, потому что знал — если он обернётся, то не сможет уйти. Наспех собрал сумку и поспешил прочь, подальше от этого ужаса.

 

***

 

Корвин шёл целый день. Он не ел и не пил. Просто брёл по дороге, мимо полей и лесов, мимо чужих деревень. Он не думал о том, что случилось. Он просто шёл, пока его ноги сами не принесли его в место, которого он не знал.

 

Наконец, остановился у ручья. Сел на берег, развязал свою походную сумку. Внутри лежала та самая фляга с золотой смолой. Корвин взял её в руки, почувствовал тепло, увидел, как она мерцает в свете луны. Первым желанием было разбить проклятую вещь. Швырнуть о камни, вылить в воду, закопать в землю, чтобы никогда больше не видеть. Но Корвин остановился. Если он разобьёт флягу, смола разольётся по земле или попадёт в воду. Кто-то коснётся её — человек, зверь, птица. Кто-то заболеет. Кто-то умрёт. Он не мог уничтожить её. Корвин пока решил спрятать бутылку. Завернул её в тряпки и положил на самое дно сумки.

 

На третий день Корвин вышел к городу, который назывался Лига. Он был большим, с каменными домами и шумными рынками. Корвин снял комнату на окраине, у старой вдовы, которая не задавала лишних вопросов. Он не говорил, кто он и откуда. Отдал последние деньги за крышу над головой.

 

Корвин знал, что болезнь придёт снова. Он чувствовал это каждой клеткой своего тела. Кто-то пробудил спящего Владыку. Г'хур, который жил под корнями золотого дерева, уже рос, набирался сил от жертв Белых Вод. Он будет искать новые души. И он найдёт их здесь.

 

Корвин сидел в своей комнате и смотрел на флягу, которая лежала на столе. Он знал, что должен уничтожить её. Он знал, что должен сбежать, уйти как можно дальше, затеряться среди чужих людей. Но почему-то он не делал этого. Жизнь без сестры потеряла всякий смысл.

 

Прошел месяц. В городе началась болезнь. Люди серели, кашляли, умирали. К Корвину пришла соседка с больным ребёнком на руках. Она плакала и просила помочь. Он смотрел на неё и видел лицо Лиры. Он не мог отказать.

 

Корвин открыл флягу и капнул золотую смолу в чашку с водой. Он делал это, потому что не мог смотреть на чужую боль. Потому что чувствовал вину за то, что случилось в Белых Водах. Потому что где-то в глубине души он всё ещё верил, что на этот раз всё будет по-другому. Что он сможет остановиться вовремя. Что он сможет спасти их без жертвы.

 

В тот вечер он заварил микстуру, добавил в неё смолу и раздал больным. Они выздоравливали. Они улыбались. Они благодарили его. А Корвин сидел у окна и смотрел на луну. Он знал, что ночь, когда эти люди встанут и пойдут к дереву, ещё придёт.

 

Он ждал той самой ночи. И не мог остановить её.