I stepped into an avalanche,   It covered up my soul. 1   — Леонард Коэн, «Avalanche»

Очевидно, заклинание не сработало.

Мадлен смотрела прямо перед собой, но вместо магического портала видела лишь каменную стену, покрытую копотью. Чародейка выругалась, тряхнула пальцами, зудящими от недавнего потока силы, и вернулась к столу с расчетами.

Нет, все было верно. Она четко следовала инструкции — сначала Круг Тибальта, чтобы слегка надрезать ткань мироздания, потом Знак Кло, чтобы стабилизировать разлом, потом Знак Инхи, чтобы связать две точки пространства. Правда, Инхи предполагал, что точки будут расположены недалеко друг от друга — и поэтому Мадлен добавила Печать Подобия, перенаправляя портал от одной точки к другой цепочкой взаимосвязей и ассоциаций. Это было ее личным изобретением: Печать относилась к области психоменталистики, а не телепортации, и Мадлен не слышала, чтобы ее применяли таким образом.

«Ну вот поэтому и не применяли, — с досадой подумала она. — Потому что Печать так не работает!»

Мадлен выругалась еще раз. Весь последний месяц она ездила по ущелью между замком и Мортоном, ближайшим городом у подножия гор, чтобы выстроить маршрут и определить Точки Подобия, связывая одно дерево с другим, изгиб ветви с изгибом дороги, прохладную тень нависающих скал с холодом шумного водопада — и все зря. Мадлен провела горящими ладонями по гладкому шелку платья, пытаясь успокоиться.

Ничего страшного. Это просто первая попытка. Она разберется, что пошло не так, и попробует снова. В конце концов, она была лучшей ученицей курса, получившей постоянную должность мага сразу после выпуска. В двадцать пять лет жить в своем замке с лабораторией, слугами и годовым жалованием в тысячу золотых! Правда, замок был далеко в горах, а жалования едва хватало на содержание слуг и лаборатории — и все-таки это было невероятным успехом. Ингвар, однокурсник Мадлен и ее лучший друг, вынужден был поступить на службу в армии и спать на земле за жалкие сто золотых в год. Она знала, что Ингвар будет завидовать ей, когда приедет к ней в гости через неделю, что он будет восхищаться богато украшенными покоями и упрекать Мадлен в несправедливом везении.

Но Ингвар был боевым магом. Он приносил пользу там, где был нужнее всего, и чувствовал себя на своем месте. Мадлен же с каждым днем все больше боялась, что она не заслуживала этого замка. Да, она была лучшей ученицей курса и имела отличные оценки по всем дисциплинам — но единственной областью, где она действительно преуспела, была психоменталистика. А жителям Мордейла, затерянной в горах долины, были совершенно не нужны ее способности к построению эмоциональных карт или сновидчеству. Им нужен был портал, который позволил бы добираться зимой до Мортона, когда дороги заносило снегом и на пять долгих месяцев долина становилась отрезанной от остального мира. И Мадлен не знала, как это сделать. У нее не получалось.

Она подавила тяжелый вздох и снова внимательно просмотрела свои расчеты. Не стоило поддаваться панике. Все на свете можно осознать и осмыслить — нужно просто тщательно это изучить.

Возможно, она ошиблась с расстоянием. Существовала вероятность, что Печать Подобия, повторенная несколько раз подряд, накладывала дополнительные ограничения, и Знак Инхи действовал теперь на еще более короткую дистанцию. Во время своих поездок вдоль ущелья Мадлен проверяла портал на нескольких отдельных отрезках, и там все работало. Значит, она все делала правильно. Нужно было просто слегка откорректировать заклинание.

Как только закончится снегопад — первый осенний снегопад, неловко укрывающий еще зеленую траву и пожелтевшие листья — она вновь проедет по дороге вдоль темной, бурной реки и попробует сдвинуть Точки Подобия. Время еще есть. Снег растает, зима отступит на несколько недель, и тогда можно будет попробовать снова.

Мадлен закрыла тетрадь, вышла из лаборатории в личные покои и позвонила в колокольчик. Она проголодалась — заклинание забрало куда больше сил, чем она предполагала. Пальцы все еще неприятно зудели.

За окном сыпал снег, беззвучно и неотвратимо, стирая крыши, стены, деревья и горы, окутывая замок и весь мир вокруг холодной белой мглой.

На звук колокольчика никто не пришел, и Мадлен позвонила еще раз, настойчивее и дольше. После жизни в Академии ей все еще было непривычно постоянное присутствие слуг, и она не допускала, чтобы кто-то чужой находился в ее покоях, не говоря уж о лаборатории. Но Гвинет, ее служанка, всегда шила в комнате неподалеку и тут же являлась на звон колокольчика. А если ее не было на месте, на зов прибегал паж, мальчик лет десяти с грустным худым лицом и большими темными глазами. Мадлен все время запиналась, когда пыталась отдавать ему приказы.

После третьего звонка ей надоело ждать, и она вышла в галерею. В конце концов, она не была беспомощной аристократкой, неспособной к самостоятельному существованию. Мадлен отлично знала дорогу к замковой кухне и кладовым — и уж там она точно найдет кого-то из слуг.

Галерея, тускло освещенная узкими окнами, была совершенно пустой, как и винтовая лестница, ведущая на нижние этажи. Это смутило Мадлен — обычно она и шагу не могла ступить по замку, не встретив кого-нибудь по пути. Может быть, пока она была в лаборатории, что-то случилось, а она не слышала этого за толстой металлической дверью? Мадлен ускорила шаг.

В коридоре на нижнем этаже замка ярко горели факелы, но здесь было так же тихо, как и наверху. Мадлен попыталась открыть одну из дверей, но та была заперта. Все двери на этаже были заперты. Ей захотелось громко крикнуть, позвать на помощь — но тишина замка давила на Мадлен, лишая голоса.

Перед лестницей, ведущей из подвала на кухню, она остановилась рядом с очередной дверью. В замочной скважине торчал ключ. Мадлен толкнула дверь, та медленно распахнулась, и в нос ударил запах мяса и крови, приглушенный холодом. Она шагнула внутрь, вглядываясь в полумрак. С потолка, едва тронутые слабым светом из коридора, свисали неподвижные свиные туши. Больше в комнате не было ничего — ни окон, ни мебели, ни слуг. Мадлен уже собиралась уходить, когда ее взгляд упал на охапку соломы в углу.

Там лежал незнакомый ей мужчина.

Мадлен вздрогнула и невольно отступила назад, в теплый свет факелов. Первым желанием было захлопнуть дверь, запереть ее и убежать прочь. Но это было глупо. Не она ли еще несколько мгновений назад хотела найти хоть кого-нибудь? Глубоко вздохнув, Мадлен сняла факел с крепления на стене коридора и вернулась в кладовую. Отсветы пламени заплясали на тушах, отражаясь в безжизненных темных глазах. Мадлен остановилась почти у самой двери, разглядывая мужчину.

Он был высоким — куда выше низкорослых горцев Мордейла и даже жителей столицы. Пожалуй, выше Ингвара. Щеки покрывала щетина, в которой блестела проседь, как и в спутанных прядях черных волос — и все же его лицо казалось почти юным, без следа морщин на гладкой бледной коже. Длинный прямой нос, тонкие губы, высоко изогнутые брови — все черты лица незнакомца были безупречны, совершенны, несмотря на небрежность небритых щек и подбородка. Одежда выглядела куда хуже — куртка и сапоги из темной кожи были перепачканы чем-то темным, а штанина на правом бедре разодрана, обнажая глубокую кровоточащую рану.

Но даже вид рассеченной кожи и мяса, сочащихся темной кровью, не мог надолго удержать внимание Мадлен — потому что самым страшным и удивительным в облике мужчины были его глаза. Серые, ледяные, пристально следящие за каждым ее движением. С того момента, как Мадлен открыла дверь, мужчина не пошевелился и никак не отреагировал на ее появление — казалось, он даже не дышал.

Только глаза внимательно смотрели на нее, цепкие и неотвратимые, как смерть.

— Кто ты такой? — спросила Мадлен. Голос прозвучал хрипло, и она украдкой попробовала прочистить горло.

— И что я тут делаю? — спросил незнакомец, приподняв безупречную бровь. Движение было странным — и не движение вовсе, будто одно выражение лица поменяли на другое. Только глаза оставались неизменными.

Мадлен смутилась.

— Отвечай, — велела она. — Иначе я позову слуг.

— Я думаю, с этого стоит начать, — ответил мужчина неожиданно мягко. Бровь вернулась на место.

Мадлен нахмурилась.

— Я могу уйти и запереть тебя здесь, — сказала она.

— Безусловно. — Мужчина не пошевелился, только продолжал смотреть на нее. Мадлен не могла понять, издевается он или говорит всерьез.

Несколько мгновений она постояла в нерешительности, а затем вышла из кладовой и заперла за собой дверь.

Она пойдет на кухню, найдет там кого-нибудь из слуг и выяснит, куда они все подевались и что за мужчина оказался в замке без ее ведома. Может, она и закончила Академию всего лишь этим летом и ничего не смыслит в экспериментальной магии — но это все равно ее замок.

И она хотела бы знать, что здесь происходит.

 

***

В замке не было ни души. Мадлен обошла его дважды сверху донизу, сторонясь лишь запертой двери рядом с кухней, и все переходы, лестницы, залы и покои были неизменно пусты. Она прошла через огромную кухню во двор, укрытый плотным ковром нетронутого снега, подошла к запертым воротам, через пустое караульное помещение вышла на узкую горную дорогу — но за стенами замка не было ничего. Ни крутых склонов ущелья, ни голых черных деревьев, ни далеких горных вершин. Только снег под ногами, снег над головой и белая мгла, уходящая за горизонт сизым сумраком.

На короткое мгновение Мадлен охватило отчаянное желание пойти по дороге к деревне, которая лежала в полумиле от замка, и наконец найти хоть кого-нибудь. Но разум, спокойный и холодный, как падающий вокруг снег, подсказывал, что это бесполезно. Как человек, Мадлен еще могла пугаться и паниковать. Как чародейка, она уже поняла, что произошло.

Заклинание сработало — просто не так, как она хотела. Возможно, Печать Подобия исказила Круг Тибальта. А может, Мадлен ошиблась, когда чертила Круг. В любом случае, портал провел ее через разрыв лишь в одну сторону, и теперь она оказалась на изнанке мироздания, в небытии, сквозь которое Знак Инхи должен был проложить портал. В таком случае замок, дорога и снег вокруг были лишь проекциями ее сознания, слепками знакомого ей пространства.

Было бы хорошо, с грустью подумала Мадлен, если бы ее сознание спроецировало вместе с замком еще и слуг. Но, кроме Гвинет, она даже не помнила их имен.

Однако мужчину, лежавшего в кладовой рядом с кухней, она и вовсе видела первый раз в жизни. А он, кажется, каким-то образом знал, что кроме него она больше никого здесь не встретит.

Мадлен поспешила через заснеженный двор к замку, торопливо пробралась сквозь темную кухню и остановилась перед запертой дверью. Внезапно ей стало холодно. Вдруг внутри тоже никого не окажется, и странный раненый мужчина был лишь обманом несуществующей реальности? Мадлен схватила факел, повернула ключ и толкнула дверь.

Он был там. Она воткнула факел в крепление на стене, разгоняя пахнущую мертвечиной тьму, и встретилась взглядом с внимательными и, как ей показалось, насмешливыми серыми глазами.

— Как ты здесь оказался? — спросила она.

Он усмехнулся.

— А вот это уже хороший вопрос, Мадлен.

Она вздрогнула.

— Откуда ты знаешь мое имя? — спросила она.

— А этот — нет, — пробормотал он, как будто разочаровавшись в ней.

Мадлен нахмурилась. Ей снова захотелось выбежать из комнаты.

— Почему ты решаешь, какие вопросы хорошие, а какие нет? — спросила она.

Он улыбнулся.

— Я не решаю. Просто хорошие вопросы — это те, которые заставляют самому задуматься над ответом.

Мадлен молча смотрела на него, не зная, что еще сказать. Слова незнакомца сбивали ее с толку — как и ощущение, что он знает значительно больше нее. Она отвела глаза, чтобы собраться с мыслями, и ее взгляд упал на рану на его бедре. Штанина вокруг надреза потемнела, пропитавшись кровью.

— Я предлагаю тебе сделку, — внезапно сказала Мадлен, снова взглянув ему в глаза.

Он приподнял одну бровь, но ничего не сказал.

— Я вылечу твою рану — а ты ответишь на все мои вопросы. Даже самые плохие.

Он снова улыбнулся.

— Это не сделка, Мадлен. Это шантаж.

— Почему?

— Потому что ты отлично справишься и без моих ответов, а вот мне без твоей помощи не обойтись. — Его серые глаза как будто стали теплее.

— Как тебя зовут? — спросила Мадлен после недолгого молчания. — Если ответишь, — добавила она, — я схожу за бинтами.

— У меня много имен, — сказал он, и его глаза странно блеснули.

Мадлен долго смотрела на него.

— Я буду называть тебя Ник, — наконец сказала она и вышла из комнаты.

 

***

Медицинские познания Мадлен были крайне поверхностными, но рана Ника и не требовала сложных исцеляющих чар. Промыть, наложить Знак Кри от заражения и Печать Сины, чтобы закрыть края, пару дней покоя — и дело с концом. Пожалуй, это и в самом деле шантаж. Очевидно, Ник знал куда больше, чем стоила такая простая помощь.

И он был прав — она отлично могла справиться без его ответов. Попадание в изнанку было неприятным, но вполне поправимым событием. На курсе телепортации они проходили теорию неконтролируемых разрывов, и у Мадлен прекрасно получалось построить обратное искажение — разумеется, в рамках магической симуляции. Она догадывалась, что в реальности — а точнее, не-реальности — все будет гораздо сложнее, чем в учебной аудитории под присмотром профессоров, но Мадлен была уверена, что справится, и по дороге в свои покои попыталась вызвать в памяти точное содержание лекции. О чем им велели не забывать в подобной ситуации? Она никак не могла вспомнить. Однако Мадлен точно знала, что для возвращения в реальность ей не нужно было идти в набитую свиными тушами кладовку и говорить с незнакомцем, даже имя которому ей пришлось придумывать самой. Ей нужно было пойти в лабораторию, перечитать свои конспекты и вспомнить, о чем говорилось на лекции.

Но Ник был ранен. Мадлен не давала клятвы, как чародеи с кафедры медицины — но она не могла бросить человека в беде. И потом, он оказался здесь одновременно с ней. Могла ли в этом быть ее вина? Могло ли ее заклинание, искаженное Печатью Подобия, случайно перенести в изнанку и его? И если да, то в чем заключалось подобие? Откуда он знал ее имя? И почему, раненый и беспомощный, он выглядел и вел себя так, будто это Мадлен нуждалась в нем, а вовсе не наоборот?

Нет, она не могла вернуться в лабораторию и бросить его.

Мадлен забрала из покоев шкатулку с медикаментами и поспешила вниз. Она успела спуститься до середины винтовой лестницы, когда внезапно вспомнила, о чем их предупреждали. «Никакой магии, кроме обратного искажения, идеально воспроизводящего последовательность действий. На изнанке реальности любое другое заклинание изменит последовательность и может стать фатальным».

Мадлен замерла, сжимая шкатулку под мышкой. Ее медицинские познания были поверхностными. Ее навыки лечения без магии были нулевыми.

«Почему вас учат перевязывать раны вручную?» — спрашивала она Ингвара, когда тот проходил курс первой помощи, обязательный для всех боевых магов.

«Потому что в нашем деле никогда не знаешь, что может случиться», — отвечал он и улыбался сквозь рыжую бороду.

Психоменталистов к такому не готовили. Видимо, считалось, что они всегда должны были знать, что с ними случится.

Когда Мадлен вернулась в кладовку, ей показалось, что запах мяса стал еще сильнее. Ник как будто не пошевелился с момента ее ухода, только стал бледнее, и на его гладком лбу выступила испарина. Мадлен поставила шкатулку на пол рядом с лежанкой и остановилась в нерешительности. Теперь, когда она знала, что не может воспользоваться магией, его рана выглядела очень плохо.

Пытаясь сделать вид, что она знает, что делает, Мадлен сходила на кухню и притащила оттуда низкий табурет, на котором расстелила один из бинтов. Снова окинула комнату неуверенным взглядом. Сходила на кухню за тазом. Потом вернулась на кухню за кипяченой водой.

Слуг очень не хватало.

Ник никак не комментировал ее действия. Он не пошевелился, когда Мадлен опустилась рядом с ним на колени, разрезала штанину и начала промывать края раны, а вода в тазу стала розовой, как разверстое нутро висящих под потолком туш. Он не дрогнул, когда Мадлен открыла пузырек с настойкой полыни и залила ею рану, отчаянно надеясь, что она ничего не перепутала, и от этого не станет хуже. Он не издал ни звука, когда Мадлен дрожащими пальцами вставила шелковую нить в иглу и начала зашивать края раны, безуспешно пытаясь убедить себя, что это все равно что зашивать прореху на платье.

Только глаза, серые и внимательные, пристально следили за ней, и каждый раз, когда Мадлен случайно встречалась с ними взглядом, ее пробирал озноб.

А может, просто в кладовке было слишком холодно.

 

***

Мадлен по-прежнему понятия не имела, каким образом Ник тут оказался — но оставлять его на ледяном полу в окружении свиных туш было никак нельзя. Закончив перебинтовывать его ногу, она снова сходила на кухню, разожгла огонь в огромном камине и вернулась в кладовку.

— Ты сможешь пройти полсотни шагов? — спросила она, испытующе глядя на Ника. Пока ее не было, он стал как будто еще бледнее — даже в теплом свете факела его лицо имело зеленоватый, трупный оттенок.

Наверное, она все-таки сделала что-то не так, и теперь он умрет.

— Можно попробовать, — тихо сказал Ник, и его глаза слабо блеснули.

Мадлен помогла ему подняться с лежанки и чуть не упала сама, когда он оперся на нее всем весом, до боли сжав ее плечо. Его пальцы обжигали холодом сквозь тонкий шелк ее платья.

Они вечность добирались до выхода из кладовки и еще вечность — до лестницы, ведущей на кухню.

— Ты ничего не говорила про ступени, — с трудом сказал Ник, глядя наверх.

— Ты знаешь, как меня зовут, но не знаешь, что между кладовкой и кухней будут ступени?

Он криво усмехнулся.

— Какой замечательный вопрос.

Из подвала на кухню вело семь ступеней. Мадлен запомнила каждую из них.

Когда они наконец добрались до камина, за узкими грязными кухонными окнами совсем стемнело, и только яркое пламя освещало темные своды над головой, отбрасывая неверные тени. Ник повалился на одну из лавок, стоявших полукругом у очага, и закрыл глаза.

— Ты голоден? — спросила Мадлен, садясь напротив и тяжело дыша.

Он только покачал головой. Мадлен вспомнила, что так ничего и не ела с самого утра — но вместо того, чтобы отправиться на поиски еды, она легла на лавку и мгновенно уснула.

Ей снился снег, много-много снега. Он летел ей в лицо, лип к коже, затекал холодными каплями за воротник. Мадлен дрожала от холода, а снег заметал все вокруг, и лишь в отдалении тишину нарушал звук боевого горна и приглушенный грохот стали…

Она проснулась в темноте — огонь в камине погас, и красные угли тлели, слабо мерцая под слоем пепла. Мадлен разожгла огонь заново и подошла к Нику, который лежал на лавке все в той же позе. Она положила руку на его лоб, холодный и липкий от пота, потом попробовала нащупать пульс на шее — но безуспешно. Мадлен почувствовала подступающую волну паники, которая забилась в горле и висках — и тут он открыл глаза.

— Я живой, — сказал Ник спокойно.

Ей все еще казалось, что он не дышит, и страх ознобом спустился вдоль спины.

— У тебя нет пульса, — прошептала она.

Он осторожно взял ее руку и снял со своей шеи.

— Мадлен, иди спать, — мягко сказал он.

— Кто ты такой? — повторила она свой самый первый вопрос — но сейчас он означал нечто совершенно другое.

— Иди спать, — повторил Ник. — Утром я отвечу на все твои вопросы.

Мадлен не верила ему. Но она слишком устала, чтобы настаивать.

 

***

Утром Мадлен проснулась от острого чувства голода. Ник все еще был жив — во всяком случае, его глаза внимательно проследили за ней, когда она ушла из кухни, а затем вернулась за тесаком.

Из всех кладовых ключ у Мадлен был только от одной.

На этот раз Ник не отказался от еды. Когда они покончили с жареной на вертеле свининой, запах которой, казалось, пропитал волосы и платье Мадлен насквозь, она заставила себя размотать бинты на его бедре и осмотреть рану. При свете дня та выглядела совсем не так страшно, как вчера — конечно, не считая кривых швов. Ник молчал, пока Мадлен меняла ему повязку, молчал, пока она кипятила в котелке над огнем старые бинты, молчал, пока она развешивала их у камина.

Наконец Мадлен села на свою лавку, подобрав ноги и положив подбородок на колени.

— Кто ты? — спросила она, глядя на Ника, который лежал неподвижно, словно каменное изваяние.

Он повернул к ней голову, как будто его холодным глазам требовалось изучить ее прежде, чем он мог ответить.

— Тебе очень важно знать ответ, верно? — улыбнулся он.

— Мне хотелось бы знать, кому я помогаю.

— А если ты узнаешь, кто я, и мой ответ тебе не понравится, ты перестанешь мне помогать?

Мадлен задумалась.

— Не знаю.

Ник улыбнулся.

— Тогда, очевидно, мне не стоит отвечать на этот вопрос. — Он отвернулся и закрыл глаза.

— Ты не из моего мира, верно? — попробовала Мадлен снова.

Он ничего не ответил.

— Ты обещал, что ответишь на все мои вопросы.

— Не вижу смысла отвечать, если ты сама знаешь ответ.

— Мне нужно подтверждение.

Он снова глянул на нее.

— И ты доверяешь мне настолько, что можешь положиться на мои слова? — спросил он, приподняв бровь.

Мадлен помолчала несколько мгновений.

— Хороший вопрос, — пробормотала она.

Ник улыбнулся.

Она хотела спросить его, правда ли, что его занесло сюда ее заклинанием — но вовремя поняла, что это будет бесполезный вопрос. Хороший, но совершенно бесполезный вопрос.

— Откуда ты знаешь мое имя? — спросила она вместо этого.

Он долго внимательно смотрел на нее.

— Ты сказала мне его, — ответил он наконец.

— Когда? — удивилась Мадлен.

— Позже, — улыбнулся он.

Она решила, что он ответит на этот вопрос позже — и ушла заниматься делами.

В конце концов, у нее было очень много дел.

 

***

Спустя пару дней Мадлен решила, что ей совершенно не нужно ночевать на кухне. Ник явно не собирался внезапно умирать, а ее спина нещадно болела после ночей, проведенных на жесткой лавке. Она приготовила очередную порцию жареной свинины, сменила повязку, пожелала Нику спокойной ночи и уже направилась к выходу, когда его голос остановил ее.

— Ты ведь не бросишь меня тут?

Она вздрогнула и обернулась. В нервном пламени очага его лицо было лишь темным силуэтом, и Мадлен не стала подходить ближе, чтобы вглядеться в него.

— Нет, конечно, — торопливо ответила она. — Я вернусь утром, как только проснусь.

Но утром она не вернулась.

Мадлен проспала всю ночь, как убитая, и после пробуждения долго лежала в постели, наслаждаясь гладким полотном простыней и мягкой податливостью перин. Яркий свет заливал комнату, такую просторную и чистую в сравнении с кухней, и Мадлен решила ненадолго заглянуть в лабораторию, прежде чем спускаться вниз. Конечно, нужно было сменить Нику повязку и приготовить еду — но ведь пару часов погоды не сделают, верно? В конце концов, ей нужно понять, как она может выбраться отсюда. Ей нужно подумать и собраться с мыслями, и ей нужно это сделать вдали от него.

Потому что рядом с ним она не доверяла ничему — включая собственные мысли.

Мадлен провела в лаборатории все утро, задавая себе хорошие вопросы — те самые вопросы, которые заставляли ее задуматься над ответом. Она листала трактаты по телепортации, перечитывала собственные конспекты, просматривала расчеты, ошибка в которых и привела ее сюда. Она искала понятные объяснения и естественные причины — пока наконец не поняла, что все это время задается совсем другим вопросом.

Она не могла решить, должна ли она вместе с собой вывести из изнанки Ника.

Когда Мадлен вернулась в холодную тихую кухню, Ник никак не отреагировал на ее появление. Он лежал у погасшего камина, закрыв глаза, и на короткое мгновение Мадлен решила, что вот теперь он действительно умер. Она быстро подошла к нему. Он открыл глаза, и она невольно отшатнулась.

— Я думал, ты не вернешься, — тихо сказал он, и в его глазах было столько отчаяния, что Мадлен тут же отвела взгляд и начала разматывать бинты на его ноге.

В ту ночь она снова ночевала на лавке. Ник не мог поддерживать огонь в камине всю ночь. Да и вообще ничего без нее не мог.

 

***

На следующий день на кухне закончились запасы воды. Мадлен накинула шаль, взяла ведро с привязанной к нему веревкой и вышла во двор, укрытый нетронутым белым снегом. Ее собственные следы давно замело, и Мадлен с трудом протоптала тропинку к колодцу, промочив ноги насквозь. В каменной глубине плескалась черная, тягучая вода, которая вырывала веревку из рук, сдирая покрасневшую кожу с ладоней. После нескольких безуспешных попыток Мадлен удалось вытащить ведро и поставить его на край колодца, тяжело дыша. Вода, теперь кристально прозрачная, плескалась памятью движения наверх, отражая белое небо. Мадлен склонилась, чтобы зачерпнуть горсть воды, и замерла.

На фоне белой пустоты на нее смотрело бледное лицо с холодными серыми глазами.

Мадлен вскрикнула, оттолкнула ведро, и оно полетело вглубь колодца вместе с веревкой, посылая наверх эхо глухого удара. Спотыкаясь в глубоком снегу, Мадлен побежала к замку и проскочила через кухню, глядя прямо перед собой. Она взлетела по лестнице на верхний этаж, ворвалась в собственные покои и тут же метнулась к туалетному столику, стоявшему у окна.

Дрожащей рукой Мадлен схватила небольшое ручное зеркало и поднесла к лицу. Из сумрачной глубины на нее смотрели ее собственные, широко раскрытые от испуга, ярко-зеленые глаза.

Мадлен глубоко вздохнула и опустилась на кровать, все еще рассматривая свое отражение. Спутанные пряди падали ей на лоб, на щеке виднелась полоска сажи, а под глазами залегли тени — но это все еще была она, Мадлен.

Ей просто показалось, подумала она твердо, откладывая зеркало в сторону. Это была игра света, ошибка зрения, ослепленного белизной снега, мираж неспокойной воды.

Сейчас она переобуется, наденет перчатки и спустится вниз. Им нужна вода.

Уже стемнело, когда Мадлен вернулась на кухню с последним ведром воды и вылила его в огромную бочку. Ник внимательно следил за ней, но ничего не сказал. Она боялась, что он что-нибудь спросит, но за весь вечер Ник не задал ни одного вопроса.

Ни хорошего, ни плохого.

 

***

Рана заживала хорошо.

Мадлен сняла кривые швы, и на бледной коже остался лишь тонкий красный шрам — пожалуй, слишком тонкий для такой глубокой раны. Она спросила Ника, может ли он наступить на ногу, и он попробовал встать с лежанки, но тут же поморщился. Тогда Мадлен нашла в углу кухни палку и выдала ему в качестве трости. Ник смог сделать несколько шагов, но его лицо было таким напряженным, что в конце концов Мадлен велела ему сесть. Ей не нравилось, что ему приходится терпеть боль.

Последние два дня Мадлен все утро проводила в лаборатории, спускаясь каждый час на кухню, чтобы проверить, как там Ник. После снятия швов она вернулась наверх, и в сумрачном свете свечей и зимнего снегопада наконец поняла, в каком месте ее заклинание дало сбой. Печать Подобия, прорвавшись сквозь Круг Тибальта, каким-то образом связала два мира вместо обозначенных Мадлен Точек Подобия. Однако силы заклинания не хватило, чтобы переместить ее в мир Ника или его к ней — и поэтому теперь они вместе застряли в изнанке мироздания. Но у этой проблемы было решение. Надо было лишь найти эту новую, случайную Точку Подобия, создавшую Печать, и тогда Мадлен могла бы разрушить ее, отправив их с Ником обратно по своим мирам.

Возможно, впрочем, ей стоило подождать. Пускай Ник совсем поправится. Сможет ходить. Она должна убедиться, что с ним все в порядке, прежде чем отправлять его куда бы то ни было.

Мадлен спустилась на кухню, когда замок окутали густые зимние сумерки. Ник сидел на лавке, такой же неподвижный в отсветах огня, как каменные своды над ним.

— У меня хорошие новости, — сказала Мадлен, присаживаясь на край другой лавки.

Ник взглянул на нее и приподнял бровь.

— Я могу отправить тебя обратно в твой мир. Мне нужно только определить источник Печати Подобия.

Он долго смотрел на нее.

— Мне нельзя возвращаться в свой мир, — наконец сказал он.

— Почему? — спросила Мадлен.

— Потому что меня в нем больше не существует.

— Конечно, тебя в нем больше не существует — ты же здесь.

Он ничего не ответил и отвернулся, и Мадлен вновь стало не по себе, как сегодняшним утром, когда он пытался ходить.

— Что будет, если я заберу тебя с собой в мой мир? — тихо спросила она.

Он снова взглянул на нее, и его глаза как будто стали теплее.

— Хороший вопрос.

Мадлен отвела взгляд и посмотрела на огонь, яркий, неудержимый, согревающий, разрушающий…

— Мне нужно подумать, — сказала она наконец, поднимаясь на ноги. — Одной. Я скоро вернусь, обещаю, — добавила она, предвосхищая попытку ее удержать — но Ник ничего не сказал.

Он тоже смотрел на огонь. И Мадлен не знала, что он там видит.

 

***

Сновидчество психоменталистов сильно отличалось от фокусов, которыми гадалки пытались выманить у доверчивых глупцов пару серебряных монет. Здесь не требовались травы и эликсиры, гипноз или самовнушение. Состояние сна было необходимо лишь для того, чтобы снять когнитивные барьеры — но сам механизм был научно обоснован и управляем. Печать Подобия, наложенная на отпечаток мысли, позволяла психоменталисту увидеть во сне то, чего он никогда не видел в реальности — и что, в определенном смысле, могло быть правдой. Сознание все равно подсказывало свои ответы и достраивало нужную реальность даже во сне — но опытный психоменталист мог отделить истину от лжи, а историю Печати — от собственных проекций. Конечно, это тоже было магией — но если Мадлен все еще связывала с Ником Печать предыдущего заклинания, достаточно было лишь немного усилить ее, чтобы увидеть во сне его мир.

И ей нужно было узнать больше, прежде чем она могла решить, возвращаться ей в свой мир одной…

Или нет.

Мадлен легла на кровать, закрыла глаза и сконцентрировалась, положив пальцы на веки. Некоторое время ничего не происходило — сознание отказывалось уходить в сон, встревоженное беспокойным вихрем вопросов без ответов. Мадлен крепче закрыла глаза и представила снег, который падал за окном, беззвучно и неумолимо, невидимый в сгустившейся тьме, сам собой создающий эту тьму, становящийся тьмой…

Гул мыслей сменился небытием, бесконечной тишиной, вселенной без света и цвета, а потом темнота бессознательного расступилась, рассыпалась густым снегопадом, поднялась метелью — и Мадлен оказалась на поле битвы. В самом ее центре.

Кровь лилась на снег, нарушая безупречную белизну, и крики раненых заглушал звон стали, разрывая холодное зимнее безмолвие. Пользуясь вседозволенностью сновидца, Мадлен пошла между сражающимися, невидимая и всевидящая. Она поднырнула под лезвие меча, легко увернулась от летящих в нее стрел, ускользнула от тяжелого удара секиры. Звуки боя, насилия и смерти складывались в стройную мелодию, в торжествующую музыку, и Мадлен уже не шла — она танцевала, кружилась вместе с метелью, пролетая сквозь убийство и боль, чувствуя их совершенную неизбежность.

Ей было совсем не страшно.

Мадлен увернулась от очередного удара, легко закрутившись в пируэте — и внезапно увидела его.

Он стоял посреди поля битвы, взирая на него холодными серыми глазами. Вокруг него кипел бой, но он был недвижен и спокоен. Ибо убийство имело смысл, и жестокость имела значение, и страдание имело цель — и он был и значением, и смыслом, и целью.

Мадлен замерла, не сводя с него взгляда. Она знала его настоящее имя теперь — все его имена. Он повернул голову и посмотрел прямо на нее, как будто он видел ее, как будто они оба существовали в этом мгновении одновременно.

— Как тебя зовут? — спросил он, и его голос был звуком горна.

— Мадлен, — сказала она.

Он улыбнулся. Его зубы были красными от крови.

Мадлен вздрогнула и попятилась, сон стал рассыпаться на части, ускользать от нее, и уже на грани пробуждения она увидела, как он заносит руку с кинжалом и вонзает лезвие себе в бедро.

 

***

Мадлен села на кровати, тяжело дыша. В комнате было темно, и пламя догорающей свечи тревожно дрожало, угрожая в любой момент погаснуть.

Она зажмурилась, пытаясь отогнать воспоминание о сне — но он будто отпечатался на сетчатке ее глаз. Мадлен видела одно и то же, снова и снова. Она видела жестокость и смерть, она видела бойню и убийство, и она видела Ника, божественно прекрасного и чудовищного. Она видела, как он сам наносит себе рану — ту самую, которую она потом лечила.

И Мадлен не знала, что из этого правда.

Она обхватила голову руками. Это было ошибкой. Она не должна была этого видеть. Очевидно, сон не мог быть реальностью — слишком много в нем было ее собственных чувств, ее видений, ее страха. Пусть Ник и не отвечал на все ее вопросы — но его существование было объективно, материально, определено. Она зашивала его рану, она кормила его, она чувствовала вес его тела, когда он опирался на ее плечо. Ник, которого она знала, был настоящим, живым. Ее сон был фантомом воображения, плодом спутанного изнанкой сознания.

Она забудет о своем сне и спустится вниз, к Нику, который ждет ее и которому нужна ее помощь. Она дождется, когда он сможет подняться в лабораторию, и тогда она вернет их обоих в реальность. В ее реальность, в которой вещи всегда поддавались объяснению.

Мадлен резко поднялась с постели. Она не стала смотреть на себя в зеркало, лишь расчесала гребнем спутанные волосы, перехватила их лентой и вышла из комнаты.

На улице шел снег — он беззвучно летел мимо окон и блестел за стеклом, озаренный мерцающим светом факелов.

Перед лестницей на кухню Мадлен остановилась. Она заходила в кладовую каждый день с тех пор, как впервые обнаружила там Ника — но сон все еще не отпускал ее, как бы она ни старалась. Прошлое перемешалось с настоящим, стало на мгновение реальным и ощутимым, и Мадлен показалось, что в кладовке может быть что-то важное. Она вставила ключ в замок и повернула его.

Внутри было тихо и холодно. Свиные туши проступали в полумраке, безжизненные и уродливые в своей посмертной пользе. В пропитанном запахом мороженой плоти воздухе смерть становилась логичной необходимостью, неизбежной жертвой в угоду холодному голоду зимы…

Мадлен замерла, схватившись рукой за дверной косяк. Сердце заколотилось в груди, глухо, больно, настойчиво.

Она внезапно поняла, почему Печать Подобия привела Ника сюда, именно в эту комнату.

Медленно, будто во сне, в котором невозможно пошевелиться, Мадлен отцепила пальцы от дверного косяка, вышла из кладовки и осторожно прикрыла за собой дверь, стараясь двигаться как можно тише.

— Мадлен!

Она резко обернулась.

Он стоял наверху ступеней, опираясь на трость. Пламя факелов дрожало, лизало холодные темные стены, и в их свете он казался еще выше, несмотря на согбенную позу беспомощности.

Его серые глаза блестели, отражая пламя, и Мадлен знала ответ на свой вопрос. На все свои вопросы.

И она знала, что он это знает.

Она развернулась и побежала.

Ей все еще казалось, что она движется безумно медленно, что коридор вдоль запертых дверей кладовых становится бесконечным, и Мадлен все повторяла себе: «Он ранен. Он не может меня догнать. Он не может бежать следом». На ступенях винтовой лестницы она запнулась о подол платья и упала. В тишине, больше не заглушенной звуком ее торопливых шагов, послышался мерный стук трости по каменному полу — слишком близкий, слишком громкий, слишком быстрый. Мадлен вскочила на ноги и побежала по темной лестнице наверх.

У входа в свои покои она не выдержала и обернулась. Он шел во мгле галереи следом за ней, тяжело опираясь на трость — как будто не торопясь, но все равно неумолимо приближаясь. Она бросилась в спальню и оттуда в лабораторию, захлопывая за собой тяжелую металлическую дверь и запирая ее на засов. Это должно было его задержать. По крайней мере, она надеялась на это.

Мадлен подбежала к столу, на котором догорали зажженные днем свечи, и взглянула на свои последние расчеты. В них не хватало лишь одного пункта — Точки Подобия, соединившей два мира. Но теперь Мадлен прекрасно знала, что это была за точка. Она ее чувствовала, ощущала всей собой.

Мадлен подняла руки, чтобы произнести заклинание, и увидела, что они дрожат.

«Соберись», — приказала она себе — но даже ее мысленный голос звучал неуверенно.

Хлопнула дверь спальни. Мадлен сделала глубокий вдох. Руки задрожали еще сильнее.

— Мадлен, — произнес тихий голос. Он раздавался из-за толщи металла, но был при этом слишком ясным, слишком близким.

Она невольно сделала шаг в сторону двери.

— Не делай этого, — сказал он еще тише.

Она подошла к двери и положила ладонь на холодный металл.

— Почему?

— Потому что ты не знаешь всего. Ты не знаешь, что действительно произошло.

— Расскажи мне.

— Я расскажу тебе. Открой дверь, и я расскажу тебе все.

— Ты уже обещал мне все рассказать.

— Я собирался. Но ты поторопилась. Ты слишком быстро хотела узнать все ответы.

Она прижала лоб к двери.

— То, что я видела во сне — правда? — прошептала она.

Он долго молчал.

— Это очень хороший вопрос, — наконец сказал он, и его голос был тихим, как вздох ветра.

Мадлен зажмурилась и с силой стукнулась лбом о дверь.

— Прости, — сказала она, отступая от двери на шаг. Металл потускнел, словно став чуть менее прочным.

Мадлен вернулась к столу, на котором лежали расчеты, подняла руки и прочитала формулу. Внезапно подул резкий ветер. Она оглянулась на окно и увидела, что переплеты и стекло исчезли, оставив зияющую пустоту проема, через которую в комнату залетал снег.

Мадлен задрожала от холода и оглянулась на дверь. Та выглядела полупрозрачной — Мадлен почудилось, что она может разглядеть за ней темный силуэт. Она зажмурилась и продолжила произносить заклинание. Мадлен читала формулу за формулой, вычерчивая руками в воздухе знаки и символы, ощущая все больший холод и слыша завывание ветра. Она чувствовала, как снег летит ей в лицо, липнет к коже, стекает холодными каплями за воротник…

— Мадлен.

Она открыла глаза.

Замка больше не было. Не было ничего, кроме бесконечных белых просторов под тусклым светом тяжелых ночных облаков. В нескольких шагах от нее высилась темная фигура. Он больше не опирался на трость и стоял неподвижно, возвышаясь над снежной пустыней вокруг них, над ночью, над холодом и ветром.

Его серые глаза блеснули в темноте, и он шагнул к ней — легко, стремительно, неизбежно. Она взмахнула рукой в последний раз, пространство вывернулось, выплюнуло ее из небытия, и Мадлен упала на пол лаборатории.

Она подняла голову и испуганно оглянулась. За окном было светло, и вдали виднелись рыжие осенние склоны гор.

— Мадлен!

Чьи-то руки подхватили ее, и через мгновение она увидела лицо Ингвара, беспокойное и удивленное одновременно.

— Где ты, черт возьми, пропадала? — спросил он, крепко сжимая ее плечи.

Он был настоящим, мир вокруг был настоящим, и снег вокруг замка давно растаял, уступая последним дождям осени.

Мадлен уронила голову на плечо Ингвара и расплакалась.

 

***

Больше всего Мадлен успокаивало, что ей не нужно было ходить на кухню. Она звонила в колокольчик, и на пороге тут же появлялась Гвинет или грустный паж, и они приносили ей еду, наполняли горячую ванну, разжигали пламя в камине, стелили мягкую постель. По вечерам слуги зажигали свечи, и они с Ингваром ели вкуснейшую еду, пили сладкое вино, смеялись и говорили. Он рассказывал ей армейские байки, жаловался на своих командиров и восхищался убранством ее замка. У него было открытое, смелое лицо, глаза цвета темного меда и ответы на все вопросы.

Мадлен слушала его и хотела, чтобы он никогда не уезжал.

Ингвар спросил ее, что с ней случилось, и она рассказала ему про изнанку мироздания, про холодный пустой замок в вечных снегах, про одиночество и снег. Он слушал ее, ругался и просил больше никогда не экспериментировать с магией. Мадлен не спорила с ним — ей и не хотелось больше экспериментировать.

Она ничего не рассказала Ингвару про Ника. Она и сама не знала, существовал ли Ник на самом деле.

Несколько дней спустя снова пошел снег, и Мадлен вдруг стало неспокойно — как будто она забыла что-то важное. Она стояла у окна и смотрела на хлопья снега, скрывавшие горы, деревья и небо, и далекое воспоминание захватило ее, стирая грань между реальностью и сном…

Ингвар неслышно подошел к ней со спины и обнял за плечи.

— Это пройдет, — мягко сказал он и добавил: — Тебе бы уехать отсюда до конца зимы.

Мадлен вздохнула и обернулась к нему со слабой улыбкой.

— Может, лучше ты останешься? — спросила она в шутку. Он рассмеялся, но когда их глаза встретились, она внезапно поняла, что это может быть не шуткой.

— Интересно, как все меняется от освещения, — сказал Ингвар. Его лицо было очень близко — теплое, знакомое лицо.

— В смысле?

— Я всегда думал, что у тебя зеленые глаза.

Мадлен замерла в его руках.

— А они?.. — прошептала она.

Он улыбнулся и наклонился, чтобы ее поцеловать:

— А они серые.

 

1. Я ступил под сход лавины, / И он сокрыл мой дух (англ., перевод автора)