1

Верёвка лопнула, и опускаемый в яму гроб накренился. Последовала мужицкая заковыристая ругань, бабское оханье и ребячье щебетанье. Даже дворняжка, получившая уже не раз в бочину сапогом, замерла.

Дождь стал последней песней — заунывным причитанием для Кузнеца. Затушил его пылающее мудростью сердце. Оно было в теле пятидесятилетнего старца, а то — в деревянном резном гробу. Сразу видно: хоронят достойного мужа. Вон сколько люду прибыло. Вон как гремит внутри гроба молот, клещи да зубила, отданные в последний путь. Яму выкопали посередь трёх дорог — во славу богу границ. А такой только благочестивых принимает.

Путник спе́шился и замер в тени раскидистого дуба на возвышенности. Коснулся бока гигантской, не меньше добротного коня, бело-черной волчицы. Страж опустил до самых глаз капюшон, поправил безрукавную вото́лу и вощеный мешочек на поясе, пригладил светлую бороду. Всмотрелся в серую массу — не люди, а тени со скорбными лицами, пропитанными гнусностью.

Вскинула голову волчица и завыла, отдавая дань достойному Кузнецу, который так умело ей металлический зуб заговоренный вставил. У здешнего люда кузнец значился не только носителем сакральных знаний, связанных со стихиями — огнём и водой, но и с божествами. Например, с дедом Сварогом.

Вот только путник знал, что Кузнеца забрал к себе Белый брат-близнец, а значит, они ещё встретятся. Разрешен Мастеру вход на Границу, ведь не гнушался при жизни он Черных чертогов, поясной поклон отвешивал Белому и Чёрному чуру, да требу приносил равную.

Гроб уже нырнул в затопившую дождём последнюю обитель, и мужики взялись за лопаты. Бабьё, замотанное в чёрные платки, подбрасывало комья.

Вдруг кинулся к краю пропасти паренёк, да его успели оттащить.

— Родимый, милый батюшка! С кем ты эту думушку надумал, с кем ты ее придумал? На кого ты так распрогневался!

Нараспев кричал сын покойного, выплескивая горе слезами. А вдалеке, за плотной завесой дождя, в кузнеце Мастера ему вторила вопленица. Она через крик вбирала всю горечь, тревогу и боль утрат в себя. Чтобы очищенная кузница перешла по наследству и верно служила юному преемнику.

Вот только перемены уже пришли.

В закутке рядом с кузницей стояла тарелка с пышными пирогами да молоком с пенкой для Белого чура — щедрая треба нового хозяина. А Чёрный покосился, точно его недавно долго пинали ногой, пытаясь выкорчевать.

Несмотря на все наставления мудрого покойного Кузнеца...

2

Грязными руками Ивашка зачерпнул горсть мелких семян из плетёной широкой корзины и закинул в чумазый рот. Тяжело переставляя ноги, он смахнул тыльной стороной ладони слезы, катившиеся по впалым щекам.

Репа-репица пусть уроди́тся,

Счастье в доме пусть посели́тся!

 

Весело и бойко напевали справа и слева плевальщики.

В глазах ещё рябило от боли в позвонках, кровь на затылке запеклась, а в ушах стоял крик мамки — с какой ненавистью она смотрела на него, как собака с пеной у рта. Точнее, с пеной от медовухи.

Но мальчонка не дулся. А чего дуться-то? Спасибо сказать надо, что ещё ни разок дедку Трофиму его не отдала! Тому некоторые бабы мальцов своих спесивых оставляли, а через несколько деньков получали смиренных. «Объезженных» — как выражался сам Трофим, довольно покрякивая.

Ивашка, хоть порой и давал лиха, но знал своё дело: весенний посев — не абы что! Полкорзины до чуча — и столько же обратно по другому ряду.

Редко поднимал нечёсаную головушку Ивашка, семь годков от роду. Знай — снова зачерпывал семена, закидывал в рот, мусолил малясь и по одной запускал в плодородную почву, которая была горяча. Бывало, Ивашка ляжет меж грядок, пока никто не видит, чтобы спиной почувствовать тёплое дыхание в затылок, любовь земли-матушки, которых он никогда за свою жизнь и не испытывал с пелёнок.

Ивашка сделал несколько шагов и остановился. Перед ним лежало яблоко. Червивое, покрытое плесенью, но кругленькое. Мальчишка проморгался — почудится всякое. Но сгнившее яблоко не исчезло — толкаемое рукой ветра, подкатилось и ударилось мягким боком о грязные пальцы ног. Плевальщик впервые поднял голову. Округлил глаза и выронил корзину — коричневые горошины высыпались, чтобы тут же затеряться в комьях грязи. Ивашка распахнул рот, заголосил и бросился наутек.

А посередь того круга из гнилых яблок стоял летний косой крест из досок, загородивший полнеба. На нем висело в странной изломанной позе не чучело. То был человек с разъеденной кожей, будто его денёк продержали в чане с кислой водицей.

3

— А я тебе говорють, твой молодчик это! Культяпки-то его болтались. Чур меня, чур!

— Культяпками да по зубам тебе! Мой вон, ужо деньков сколько не просыхает — под столом валяется...

— Девка это, точно-точно!

— Да где ты видела у девах наших такие ступни с аршин, косоглазая!

Зудели наперебой разносчицы — объемные телом бабы в цветастых нарядах, чтобы их было легче различить в толпе, где они продавали сладости, фрукты или всяческие обереги.

— А НУ ХВАТИТ! — рявкнул Староста, хорошенько приложившись кулаком о столешницу — аж спину прихватило. Мужик вскочил на ноги, поморщился в аккуратную каштановую бородку, светло-зеленые глаза стали ярче от нахлынувшего раздражения. — Нам в полях сидеть надо, а не тут языками чесами! Урожай стоит! А вы покойничка решили сделать? Кто посмел сотворить такое???

Но смелых не нашлось. Жители, помятые, беспорядочные и неряшливые, точно сама деревня, где часть домов была заколочена или вросла в землю, тайком поглядывали друг на друга.

— Так и собрались, чтобы покойничка того... Узнать... — качнул вихрами парень, нагло вскинув подбородок. Наследник местного покойного дельца. Белая рубаха ладно сидит на мощных плечах, пояс красный, портянки чистые, на скамью нагло одну ногу закинул в блестящем сапоге — как с картинки. — Рожу-то ему разъело... Кашица одна…

— Вот и пригласили наших... Кто духовнее… Счаз придуть, сказали… — вторил второй ладный юноша, только в одежках попроще, да сверху на нем фартук кожаный имелся и талисман круглый на обычной бечевке, что сам смастерил, — из мастерской юного кузнеца вытащили в разгар работенки.

— Тише! Тише! — снова призвал к порядку Староста. Мужичок он был моложавый, подтянутый, высокий, свеж лицом. С головой дружил — вот и вес его слово имело. — Кто не пришел? А ну-ка оглядите-ка.

— Ребятня вся мелкая во дворах или полях резвится…

— Моя дочурка… того… Невестушка… еще не вернулась от родственницы… — мягко отвечал старый чеботарь, неловко кивнув вихрастому Жениху.

— Подмастерье мой, убег, чтоб пусто ему было! — сквозь зубы процедил юный кузнец, зажав в ладони талисман: наковальня, да два молота с огнем. Гордился этой меткой, что на все сходки надевал. Хотя говорил ему старый Кузнец: «Нехорошо это, только боги могут метки раздавать».

— Мамки моей нетуть… — буркнул Ивашка.

— Молодухи нет… Цветочки токмо свои поливать горазда, — тайком бубнили молодые бабы с досадою, что е их выбрал мужик на выданье. — Ты б, Староста, поостерегся… помеченная она! Сколько раз метку странную видели, когда она в этих вот своих нарядах щеголяла…

Голоса тут же стихли. Деревенские расступились, когда в амбар вплыли — иначе и не скажешь — духовные девы. Каждая в чистой рубахе до пола. Пояса́ с особыми символами на узких талиях. Оче́лья берестяные на головах с висюльками. Длинные волосы распущены — особая силушка в них переливалась, спускаясь от макушек до самых голых пяточек.

У Первой в руках веревка толстая — сразу же дева молчаливо выложила круг по центру амбара да три раза прошлась по краю. Вторая расстелила алтарный плат с резной вышивкой. Третья расставила на равном расстоянии толстые свечи и зажгла их, будто одним прикосновением длинных тонких пальцев. Четвёртая положила на доски толстенную книгу с толкованием. Пятая достала из белоснежных одеяний пиалы для окуривания с пучками трав из широких рукавов. Миг — и запахи подожжённой одолень-травы, душистого молочая и валерианы наполнили амбар.

И вот девы плавно опустились на доски, и Первая вытащила холщовый мешочек. Деревенские ахнули, не в силах вздохнуть от предвкушения. Даже мал знал, что там: деревянные резы перекатывались, стучали завораживающе боками друг о друга.

Сорок разных голосов.

Сорок предзнаменований.

И вот начали девы раскачиваться, создавая волнообразное движение, которое охватило всех в амбаре. Мысли путались, глаза закатывались, головы запрокидывались, наполнялись запахами трав. Деревенские тоже погружались в песню, которая слетала с губ дев сама собой.

Первая встряхнула мешочек и, развязав узелок, высыпала деревянные брусочки на красную скатерть с орнаментом.

Заговорили резы.

Тридцать девять резов отвернулись от деревенских. И только одна лежала рисунком вверх.

Реза особая, четырнадцатая.

Чурова.

— Знай, беда близко ходит, — пошептал Староста.

— Верно мыслишь, люд!

Новый голос пронесся ветром и разом затушил свечи, развеял ароматы трав и заставил всех повернуть головы к выходу.

4

Незнакомец стоял неподвижно. Высокий, сильный, внушительный, с разметавшимся по плечам светлыми волосами и вырывающимся из очерченного рта паром. Невозможно различить черт — под капюшоном виднелся только аккуратная светлая борода. Фигуру скрывала вощеная вото́ла — безрукавный плащ до щиколоток с узлом на шее. Под ним — рубаха с широким красным поясом с завитками рун. На поясе – мешочек, в котором гремели чурбаны из Священного Древа. В руках он держал холщовой большой сверток.

Жители тут же метнулись к стенам, освобождая проход, отвесили поясной поклон, да так и замерли.

— Доброго вечерочка, великопочтенный волхв, — опомнившись, начал Староста елейно.

Незнакомец двинулся вперед. Он был не против, что его волхвом стали величать — люд несведующий. Каждый шаг отдавался гулким тревожным звуком. Под сапогами поднимались клочья пыли.

Бросил сверток путник, который ужо начал кровоточить. Присел. Длинными пальцами захватил резу, а затем начал обходить разогнувшихся, но в страхе выпучивших глаза жителей. Хмель в мгновенье выветрился из буйных голов.

Ловко крутил путник круглую деревяшку меж пальцев. Его взгляда не видел никто, а вот он «читал» всех.

— Реза моя — это столб межевой, — повернулся к торгашке справа, та чуть дух не растеряла вместе с ногами — те подкосились, так она за соседку ухватилась.

«Обвешивает люд».

— Где явится — там граница, — шагнул к Жениху, с красивого лица которого тут же спесь сошла.

«Блудник».

— А за границей — опасность притаилась, но коли род крепок, — подошёл к Старосте «волхв». Отдать должное нужно мужику: смотрел он неотрывно, прямо, хоть и не видел глаз незнакомца, точно корнями врос, жилы будто плети натянулись. — Не страшна та опасность…

«И он с душком…»

И путник наконец уронил резу в сложенные чашей руки трясущейся женушки. Слезы хлынули из старушечьих глаз, щербатый рот изогнулся.

Тут же не сдержались остальные: выдохнули единым вскриком, зашептались.

— Дед Трофим откинулся, надо ж!

— А помните, какие пакости с ним происходили в последнее времечко?

— Так это… он… тама?

И собравшиеся боязно скашивали глаза на большой сверток.

— Чурбаны я поставил на репище, в том месте самом — не троньте. — Все в незнакомце показывало двойственность натуры: походка легкая, но напористая, взмахи плавные, но рассекающие воздух. Вот и голос таковой: обволакивающий грозным рокотом. — Значится, границы нарушены, вот и плата пришла.

— Чур, да чур нас, ничего трогать не станем! — заверил Староста.

Но незнакомец уже отвернулся, рука нырнула в сверток и захватила что-то бренчащее и перекатывающееся.

— Чье?

И швырнул находку на деревянный пол — жители только и успели отскочить с визгами. Вдруг змей на них напустит — волхвы такие, своедумные и сумасбродные. Но это была всего лишь бечевка, на которую, как баранки, были насажены стальные пластины-кружки с человеческий кулак.

Жители щурились, тянулись вперед с любопытством, но боялись даже взять в руки странную вещицу.

— Нашел в сарае вашего… Трофима. В сундуке прятал. Или кто-то уже видел такое?

Но жители тут же покачали головами.

Наконец набрался храбрости Жених. Встал со скамьи, наклонился, легонько цапнул за нить — вдруг лишай вскочит, если к эдаким кругляшкам прикоснуться? Но рассмотрев находку, он уже не задумываясь перебирал один диск за другим, бледнея на глазах.

— Друг, это же ты сде… — хотел он повернуться к своему дружку, юному кузнецу, да того не оказалось рядом. Тогда он воскликнул: — Чой-то? Зачем дедку Трофиму такое?

Жители заворочались, потеснились, окружив юношу со всех сторон, но не спешили брать предмет в руки — вдруг и правда заговорён?

— Это ж оболтус мой…

— А тут мой… да еще соседкий притесался…

— И мой – точно мой! Такая же родинка на щеке…

Староста сделал несколько размашистых шагов и вырвал медальоны из рук Жениха. Мужик повертел их, покрутил один за другим, кажется, был очень зол и встревожен.

— Это ведь… здесь то есть… мальцы, которых он… — Мужик расстегнул верхние пуговицы рубахи, растянул пояс, будто все сейчас сдавливало не только горло, но и все тело, желая сплющить. — …«поучал»? Так?

— Так. Но это еще не все.

Незнакомец откинул мешок, показалась голова с расплавленным лицом. Несколько баб тут же попадали под скамьи, но остальные не спешили их выручать. Путник коснулся груди бедолаги и отлепил от тела какой-то кулон.

— Чье?

Снова вся толпа потянулась вперед, побоявшись сделать шаг к путнику.

Кулон был маленький. Позолоченное сердце, заключенное в виноградную лозу.

— Погодите-с, погодите… это же… но почему же? Она же уехала вчерась, а сегодня должна вернуться… — Жених глупо ухмыльнулся, точно пытаясь разогнать удушающее напряжение. Он взъерошил волосы от затылка к макушке. Кадык нервно дернулся. — Она никогда не снимала его… Я же ей подарил… на помолвку…

И тишина.

Въедливая.

Дробящая.

— ДОЧЕНЬКА!!!

Дикий крик чеботаря пробудил всех.

Жених первый выскочил из амбара, за ним, ковыляя, — старик, а затем хлынули бабы, вереща на все голоса, устремляясь к своим избам.

5

Путник отправился к добротным хоромам — большому деревянному бревенчатому дому. Нескольких отдельных строений, объединённых сенями и переходами.

И вот уже калитка приветливо распахнулась. Собирался войти, как заметил рядом мимолётное движение. Черно-белая волчица положила широкую голову на плечо хозяину, предупреждая об опасности.

— Знаю, знаю, Сероокая, — «волхв» ласково почесал волчицу за ухом, а затем они соприкоснулись лбами, потерлись, укрепляя связь. — Подожди здесь. Я скоро.

Незнакомец чувствовал опасность, повисшую над деревенькой — сдвиг Границ мог и стереть эти домики с матушки-земли. Вот только вмешиваться не мог — такова его сущность, особенность: не может вершить судьбы он своими руками! Но и оставить все так не положено.

Нужно поскорее вскрыть истину, как зараженную рану, очистить, пролечить. Пока чурбан не нагрелся, да худшее не случилось.

И путник вошёл на участок. Будто в легкий туман окунулся. В холодном доме нечего делать — не чувствовал он там хозяйки. Тогда Страж Границ прошагал огород и сад, где встретила его яблоня — раскидистыми ветвями махала, шурша срываемыми ветром листьями, будто указывая на тропинку, ведущую к пруду.

Когда путник спустился к подмосткам, зарядил ливень. Похоже, сам Перун узнал о проделках людских и теперь встал на защиту сестрицы Живы — богини плодородия, весны и существования. Ведь именно на ее летнем кресте нашли труп…

Молодуха стояла вдали на плоском камушке посередь пруда, точно привидение, которое породила сама водная стихия. Белый туман стелился по глади. Мокрая рубаха до пят маняще подчёркивала хрупкую фигуру, крепкую грудь и округлые ягодицы. Девица неотрывно смотрела на путника. А потом скинула с себя последнюю одежонку и нырнула.

— Волхв, а волхв! Не желаешь искупаться?

Девица выбралась из воды на помост, стояла слишком близко. Прекрасная. Пышущая энергией и жаром плоть почти касалась намокшей рубахи путника. Сердце его зашлось учащёнными ударами — так непривычно! — когда красавица приподнялась на цыпочки и коснулась губами щеки. Провела вниз, дразняще щекоча шею. Острым язычком начала собирать капли. Подняла руки, чтобы быстрым движением скинуть капюшон с головы незнакомца.

Светлые пряди Страж Границы прилипли к впалым щекам, в густых бровях и бороде блестели серебром капли дождя. Но девица была сражена глазами: такой голубого оттенка она за всю свою долгую жизнь не видала. Точно перламутровые жемчужины в морских глубинах. В порыве страсти она повернулась, прижалась спиной и ягодицами к неподвижному путнику, выгнулась. Взяла одну мужскую ладонь и приложила к своей груди, дав возможность почувствовать твердые горошины. Вторую руку притянула между своих ног…

Однако Страж Границ привлекла та самая метка на левой лопатке девицы, о которой трещали бабы в амбаре.

Навник.

Перевёрнутый треугольник с расходящимися в стороны линиями и маленьким ромбом наверху.

Ювелирная работа Чернобога.

— Пойдём купаться, — прочитал путник по ее губам.

И разом девица ушла столбиком под воду, вынырнула, захохотала.

Путник, не обращая внимания на одежку, сел на край помоста, опустил ноги в воду.

Он ждал.

И вот прелестница снова подплыла, но не успела прикоснуться белесыми руками к его торсу, чтобы развязать пояс. Путник резким движением схватил девицу за локоны, сжал и насильно опустил головой под воду.

Всплески.

Бурлящие крики.

Путник прикрыл глаза.

Он должен узнать, с чего всё началось.

6

Четырнадцать ночей назад

Возок, мерно покачиваясь, подъехал к кузнице. Лошадка фыркнула, кучер — плюгавый мужичонка с запыленным лицом, охая, сполз на грунтовую тропу. А в узком окошке отодвинулась шторка, и мелькнуло одутловатое лицо барыни.

— Эгегей! Подмастерье! Ишь какой нерасторопный… Сюды то ж, сюды иди! А, кузнеца нашего нового, того самого юного, еще нетуть?

Тут же вынырнул из кузницы паренёк. Фартук не по размеру — пришлось подогнуть и несколько раз подпоясать веревкой, чтобы по полу не волочился да пыль не собирал. Такие же гигантские перчатки, схваченные узлами на запястьях. Подмастерье был ладный, вытянутый, удалой, с чёрными кудряшками и таким же бойким взглядом чернющих глазенок. Ну точно вороненок!

— Добро пожаловать, гости уважа…

— Ты это... Язык не чеши! Переподкуй-ка лошадку… Я пока того… ноги разомну…

— Рад служить, уважаемый, — рукавом размазав грязь по лицу, ловко вскочил на облучок подмастерье. Пара движений — и он уже отвязал кобылицу и повел ее во дворик рядом с кузницей.

Подмастерье привязал лошадку к столбу, открыл деревянный сундук, выудил нужные инструменты: обсечку, ковочный молоток, копытные клещи... Работал играючи и с песенкой, которую напевал себе под нос. Казалось, парнишка движется быстрее, чем того позволяют человеческие возможности. Шух! — отсек гвоздевые заклёпки. Тук! — лихо удалил отросший копытный рог. Рашпилем обтачивал… Трынк! — подобрал подкову, подогнал под форму копыта, закрепил.

Необъяснимый страх сковал тело мужичка, отчего даже боязно было в глаза подмастерью смотреть. Чур! Чур, убереги!

— Елейко, ступай домой, — вдруг услышал он.

Барыня стояла за его спиной и махнула рукой в сторону улочки.

— Я могу отвезти барыню.

Елейко не стал спорить и поковылял прочь от кузницы, бормоча под крючковатый нос обережные наговоры. Барыня развернулась к подмастерью, долго всматривалась в пацаненка, а тот, склонив голову набок, беззастенчиво всматривался в нее.

— Кто ты?

Подмастерье молчал, улыбаясь той хитрой и чумной улыбкой.

— Хотите, барыня, переподкую вас на молодую? Старость кому в радость?

Вдруг из кузницы, будто подчиняясь его словам, вспыхнуло. Горн разгорелся сам собой с такою силою, что жар плеснуло на улицу и затопило маленький дворик. Барыня не взвизгнула — слишком долго жила она на землюшке, многое повидала, но чтобы вот так…

— Пойдем, — только и вымолвила она осипшим голосом и первая вошла в кузницу.

Помещение полутемное, прямоугольное, с лёгким деревянным каркасом, обмазанным глиной. Тут и наковальня, рабочая поверхность, на которой ковали металл, была огромна и тяжеловесна. По стенам развешаны молоты и молотки для обработки. Те, что побольше, — прислонены в углу. Клещи для удержания раскалённого металла и работы с ним. Зубило и ножницы для резания железа…

— Ну и что же…

Но не смогла барыня договорить.

Подмастерье ухватил старуху гигантскими клещами и сунул в огонь. Прям в одежонке всей богатой, которая вспыхнула и тут же развеялась, обнажая старушечье тело со складками на животе, дряблыми ногами и провисающими титьками. Барыня давилась немым криком и протягивала руки, но огонь тут же заслонил ее от подмастерья.

После юнец снова подхватил старуху и окунул в чан с молоком. Погрузилась барыня по голову, булькнула на дно. Прошло еще несколько волнительных ударов сердца. А затем вынул подмастерье старуху и ударил, хорошенько размахнувшись, молотом — осыпалась угольная корка где-то пеплом, где-то черными сгустками. А перед юношей уже сидела на корточках, прикрывая тело длиннющими волосами красавица — такую хоть сейчас в постельку неси.

Но подмастерье не собирался пользоваться случаем. Он лихо улыбнулся девице, подошел ближе, снимая рукавицы и фартук и любуясь своим творением. Наклонился, заботливо погладил прелестницу по голове, а затем прислонил ладонь к левой ключице.

Метку изделию поставить.

Тогда только вскрикнула первый раз барыня от дикой боли и повалилась на пол без сознания. Подмастерье знал, что за ним наблюдают тайно — на то и был расчет. Потому, прежде чем исчезнуть, свой истинный облик приобрел — могущественного Чернобога.

***

Путник отпустил волосы слабо извивающейся девицы, которая тут же выплыла, схватилась за помост в попытке отдышаться. Так вот как все вышло! Вот что удумал, зачем дельце свое мерзкое провернул! Вот какое испытаньице задумал Черный брат-близнец. Вот где Грань треснула, когда смертный на себя взял роль бога…

— Что ты хочешь за молчание? Скажи! У меня много сундуков! Я только помогла спрятать борова этого…

— Не в моей власти суд вершить. И не в твоей…

Но путник знал, что месть вот-вот упадет с неба. Поэтому поспешил подняться и отойти от воды. Невообразимое начало твориться над головой девы, будто сворачивались все черные краски в одну воронку, образуя длинное изогнутое копьё. И вот оно сорвалось вниз, чтобы пронзить омоложенную барыню насквозь.

Путник стоял, подняв голову, чтобы капли омыли его закрытые глаза, щеки и бороду. Долго так он стоял. Вслушиваясь в природу. Мысли перебирая. А затем развернулся, накинул капюшон и пошёл прочь.

Страж взобрался на пригорок, дошёл до яблоньки. Тут его поджидала волчица. Поднялась, взрыла землю, легко отодвигая гигантской лапой в стороны мокрые комья.

— Рано. Ещё рано, Сероокая. Ты же знаешь, мы не можем вмешиваться.

7

Утром мужичок поспешил в амбар на сходку. Но дойти не успел. Первый же удар по темечку сбил его с ног и оборвал нить жизни. Грузное тело потащили по траве, схватив за ноги. Раздался скрип — открыли потайную дверцу в землице, откинули с грохотом назад. Бледные лучи робко попытались скользнуть внутрь проема, где вились кривые, скошенные по краям ступеньки. Тело толкнули ногой, оно покатилось вниз.

Обидчик шагнул на первую ступень и с кряхтением плотно закрыл над головой дверцу.

Здесь он был дома. Поэтому не поскользнулся, даже ступая в кромешной тьме. Но она царствовала недолго. Тут же он зажег свечи в подставках. Много, много свечей. Отчего таинство этого места становилось… священным.

Его мир, где он будет творить свою магию. И никто ему не помешает. Он все продумал наперед.

Он присел на корточки и тыльной стороной коснулся щеки мертвого мужичка.

Скоро он подарит этому телу жизнь.

У него уже почти получилось! Яблоки тому доказательство. Не то, что с муженьком этой барыни — боров вмиг сгорел заживо в горне — только крики чуть полдеревни не разбудили! Хорошо, молодуха подсобила…

Тогда это было так. Игра. Проба.

Сейчас же он слепит это тело заново.

Станет богом.

***

Невестушку нашли только под утро, с первыми петухами, на лесной опушке. Непогода ночью была настолько лютая, что крест, к которому её привязали, накренился вперёд, утопая в рыхлой мягкой грязи. Поэтому хрупкое тело во льняной белой рубахе свисало к земле. Неподпоясанная. Веревки до того впились в кожу на запястьях, что мгновение — и они могли срезать худенькие кисти, и тело рухнуло бы вниз.

Вой чеботаря заглушил причитания бабок. Вдовец кинулся к своему дитятке, давя сапогами гнилые яблоки, пытаясь развязать веревки, но тугие плети не поддавались. Тогда он колотил крест так, что щепки полетели в стороны.

— Кто мог сотворить такое с ненаглядной наузницей? — приблизился к Стражу Охотник, опираясь на древко мощной рогатины.

Светлая сорочка глухого покроя длиною до колен с небольшим разрезом у горловины была распущена — для удобства в погоне за зверем. Широкие темные штаны сидели как влитые на внушительных ногах. Сапоги с высокими мягкими голенищами стягивались у колен кольцами. Пояс пестрел руническими символами, к которому был подвешен нож, мешок с кресалом и кремнем и рукавицы. За спиной лежал лук и стрелы.

— Ни разу худого слова она не сказала никому. На помощь бёгла. Мастерицей была…

— Жи́ва.

Слова путника потонули в стонах и воплях баб. Привлекли внимание Охотника.

— Это крест Жи́вы. Сопровождает душу при рождении в мире Яви. А это… яблоки молодильные...

— Да какие уж молодильные... Гнилье одно!

— Потому что у него не получилось... Хотя…

Страж нагнулся и подхватил яблоко. С одного бока только плесенью покорежилось, второй бок был румян.

— Он талантлив… Уже гораздо лучше…

— То есть… он… того… омолодиться пытается? — выдохнул, не веря собственным словам, Охотник.

— Или других омолодить…

— Но… за…чем? Болеет, что ли, чем? — Охотник почесал косматую бороду, отчего она только еще больше распушилась и в разные стороны разъехалась. — Или… неужто… Нет, это же все знают…только богам под силушку. А то, что творит, — это грех человеческий. Стать равным богу.

— Он-то его и погубит.

Чеботарь сидел в грязи среди гнилых яблок и пеньков, прижимая тоненькое тельце к груди. Точно березку, девицу срубили, искромсали, потускнели волосы-сережки, изъедены были ноги и тело кислой водицей.

— Моя девка… моя!

Прорывался сквозь кусты Жених, пошатываясь. В одной руке держал бутыль, в другой — медальон, что подарил на помолвку. Морда разбита, вся в разводах красных, на кулаках ссадины — успел подраться по пути.

— А я тут с дружком своим поговорил… как это… юным кузнец- ом! -нашенским. Ведь это он, погань, те плашки сделал… Поговорил хорошо-о-о, запомнит на всю жизнь, ирод! Надеюсь, еще долго ик! свои раны зализывать будет! Сказал, что просто на заказ сделал. Мол, дед Трофим заказал. Ничего не знал обо всем, не слышал… Убогий! — Жених снова запнулся и ухватился за ветку одной рукой, чтобы не упасть, не желая выпускать горячительную. — А на какие шиши, спросите! Дедок, кажись, подглядками балова́лся! Сплетни да слухи собирал, чтобы потом обкрадывать люд. Монеты тянул — то-то его женушка так взъерепенилась, когда он на кресте оказался. Лавчонка – ик! – закрылась!

Сделал мощный глоток — мимо рта все утекло — упал на колени перед чеботарем, который и лиц-то не различал вокруг. Взял тоненькую ножку, поцеловал нежно холодную пяточку.

Путник только сейчас приметил на шее девицы красный узор — до этого волосы длинные грудь прикрывали. Присел, аккуратно взял украшение.

— Что это?

Старичок ужо не слышал, раскачиваясь взад-вперед все сильнее. Мычание только какое-то из губ срывалось. Не свихнулся ли?

— Науз, точнехонько… она же мастерицей слыла… — подошел Охотник.

Страж схватил кончиками пальцев, поддел, узелок сам развязался, и вещица из красно-белых толстых нитей скользнула в его широкую ладонь. Путник выпрямился и вместе с Охотником начал рассматривать оберег. Плетение еще теплое, значится, оберег в силу вступил. Уже заговорен был.

— Это парный науз. — Тут же тихо, но весомо произнёс путник. — Страсти узел. Для усиления притяжения и укрепления любви. Когда отдают один, трижды произносят: «Знайте все — теперь у нас одна любовь на двоих».

Страж Границ обернулся, пытаясь выхватить похожий узор на одежке.

— У кого-то должен быть такой же, — сделал вывод Охотник, проследив за движениями Стража, и, с силой воткнув основание копья в землю, начал обход, чтобы не пропустить никого.

Тем временем путник достал из мешочка на поясе гладкий светлый чурбачок. Тут же почувствовал, как кончики пальцев закололи, точно в них впивались разряды молний.

— Эй, ты, пацаненок, пади сюда! — подозвал он.

Ивашка опрометью кинулся к «волхву», отвесил поясной поклон.

Или не успела девка передать науз ненаглядному, или...

Но зачем тогда дедка Трофима трогать? Он-то тут при чём, в любовных перипетиях?

— Заданьице есть у меня к тебе важное… Вот тебе науз… Да не бойся, не заговорен уже, схлынула с него сила.

Мальчонка, не поднимая головы, осторожно принял вещицу.

— Иди по хатам — ни одну не пропусти! — найди такой же или нечто похожее. Начни с дома Жениха. Внимательно только в рисунок всмотрись! Найдешь — знаниями своим поделюсь…

Мальчонка не привык задавать лишние вопросы: сказали — значит, сделать надобно. Так мать его хворостиной приучила. Еще ниже поклонился пацаненок, боязливо спрятал науз под одежонкой и метнулся с поляны к домам.

Путник подошел к кресту и поставил рядышком чурбанчик. Стоило тому в землю воткнуться, как он вырос до столба с пояс высотой. А на нем высечено лицо старца с бородой и мудрыми глазами, в одной руке — кинжал ритуальный, что не карает, а Границу чертит, в другой — чехол от него.

— Схоронить бы надо дедка Тимофея, — вдруг громогласно произнес Охотник. — Раз так… Может, на одном кострище… с Невестушкой нашей…

Жених вскочил на ноги, дернулся к Охотнику, кулак вскинул да промахнулся. Его повело вправо, точнехонько на колючие кусты. Грохнулся. Взвыл.

— Сжечь, сжечь этого… вместе с моей ненаглядной!!! Да вырвете мне душу! Ноги оторвите — не бывать этому!!!

Жених вырвался из кустов, с недюжинной силой сломал ветку и начал размахивать ею, уже сейчас оберегая любимую. Будто кто-то пытался вырвать ее из рук вдовца. А старичок все сидел, осыпая дочь прощальными поцелуями, раскачивая, что-то булькая под нос, напевая.

— Кончился свет в его жизни, — верно подметил Охотник. — Сначала жена покинула. Теперь вот… как же так… В петле его найдем… точно говорю…

— НАШЛИСЬ! НАШЛИСЬ!

Ивашка влетел на поляну, запыхался, согнулся, ладонями упираясь в худые коленки.

— Нашлись! Пацаны нашлись… — шумный глоток воздуха. — Но только… они сказали, что не выйдуть, что только с волхвом говорить будуть. Что волхв распознает правду… Не виноваты они… Не хотели так… с Трофимом. Так получилось.

8

Странное место выбрали для убежища пацаненки — тот самый сарай дедка Трофима, у входа в который уже стояли и кричали на разные лады бабы. Да только войти не могли — чем-то двери подперли мальцы, что не сдвинуть ни на щепку.

Когда подошел к тому месту «волхв», из круглого окна сарая, со второго этажа, к ногам Стража полетел сундук. Грохнувшись о землю, он раскрылся, и золотые монеты высыпались со звоном, покатились под ноги ахнувших жителей.

— Вот за подглядки свои он плату брал — только не говорил, у кого!

— Таился, гад!

— Все верно Жених сказал — мы давно знали, языкаст больно был, но он запрещал слухи распускать!

— Да боялись мы снова тутоньки оказаться, маменька, боялись!

Путник поднял голову. Здание было ветхим, опасным, вот-вот крыша, покрытая соломой, да стены из заплесневелых бревен обвалятся и придавят пацанят.

— Так это вы его…

— Нет! Нет! Мы и пальцем его…

— Ну если только чуток… шалости все эти мы устраивали… это верно!

— Пакости деду нарочно! Сколько крови он попил у нас!

— Так это были вы! — зло выкрикнула женушка и принялась собирать грязные монеты в сундук. — Окаянные! Вы его в могилушку свели!

Заметались тени по сараю, перепрыгивали с балки на балку, с копна сена на другое.

— Мы его не трогали! Маменька, ну поверь! Пусть волхв скажет!

Страж знал: правда срывается с юных уст. Он достал из мешочка чурбачок и начал прокручивать между пальцами. Силушка тонкими разрядами колола кончики.

— Расскажите все, что слышали. И выходите. Никто не тронет вас.

Тишина окутала сарай. Видно, ребятня сгрудилась внутри, перешептывалась, спорила, даже толкались мальчишки, чтобы решить, как им быть.

— Не понравится вам это! Ох, не понравится!

— Мы не хотим… обидеть никого…

— Ничевой, ничевой, дитятки, только выходите, милые… — уже стенали бабы, желая увидеть своих мальчишек целехонькими.

Снова молчание затянулось. Мужики уже решили двери взламывать или по бревнам в окно залезть — так и все ночь простоять можно с уговорами!

— Дед Трофим как-то сказал… что Невестушка к другому… этовой… прикипела сердцем!

— Полюбила, то есть…

— Вот и науз ему связала…

— Врут, гаденыши! — рявкнул Жених в сердцах. — Врут! Сами его схоронили где-то!

Тут снова все закрутилось-завертелось. Завизжали внутри пацаненки, тут же заголосили бабы, остальные мужики оттащили разгоряченного Жениха подальше от сарая. Бабы сами проломили остальную преграду, навалились скопом и метнулись внутрь. Там и прижали своих птенцов к пышным грудям, целуя макушки и дрожащие плечики.

Страж развернулся и пошел по дороге, никуда толком не держал его путь. Просто мысли нужно было уложить. От криков людских отдохнуть. С волчицей встретиться — она уж заскучала, наверное, в чащобе.

— Волхв! Волхв! Постойте!

Страж обернулся.

— Вот! Заберите! Не мое это. И вот…

Второй, точно такой же, он достал из кармана широких штанов.

Страж взял оба, сверил.

— И где ты его нашел? Говори!

Ивашка помедлили, пальцы как-то спешно перебирали ворот.

— В доме…

— Ну!

— В доме… у Старосты!

***

Следующее утро выдалось не менее тревожным.

Пропал Староста.

— Да у молодухи он своей, как пить дать!

Снова собрал Охотник всех жителей в амбаре. Пришлось с полей стащить — да многие сами прибёгли. Нехорошее творилось в деревне. Каждый это чуял. Может, проклял кто их?!

— А может, висит на кресте!

— Да что б у тебя челюсть отсохла!

— А вот давайте у нее и спросим!

— Все пойдем по ее душу — так сподручнее будет.

И бабье с мужиками отправились потоком на пригорок, где хоромы видны были. Даже собачонка плюгавая вылезла из своей норы и побежала за остальными, стараясь под ноги не лезть.

Галдели, бурно обсуждая жизнь Старосты, недавние события и то, что могут они найти в поместье. Так и докатились щебечущим потоком до ворот.

Те на удивление были распахнуты.

— Чур нас, чур! Плохой знак!

Каждый представил, как находит там ещё один крест с мертвяком. Тем, кто ходил с ними рядом, ел, пил да разговоры вёл недавно.

— Я первый пойдуть... — заверил Охотник.

— Да, да... У тебя и стрелы вон… если что...

Но пустить их в ход не пришлось.

Поместье погрузилось в тишину. Пусть и звенящую, тревожную, мелко рычащую на незваных гостей. Дом оказался пуст — пацаненки всё перерыли, на пруду тоже никого. Даже в огороде всё засохло и вымерло.

Пришлось собраться у яблоньки, чтобы понять, где искать двоих пропащих.

— Да ладно с этой… А Староста-то куда делся?

— Где искать-то его?

— А может, сбежали они вдвоем, кинули все? Староста про Невестушку узнал и того… К барыне прибился?

— Или они вдвоем…

В это время собачонка учуяла что-то странное. Она заметалась, стремясь услужить — сколько раз её пинали, может, сейчас по шёрстке погладят? Она юркнула меж ног жителей — пару раз налетев на чей-то сапог — и остановилась у корней, уперла для надежности розоватый ободранный нос в грязюку и добралась до тех самых корней.

Начала рыть. Свежие комья легко ускользали в стороны.

— Ав! Ав! Ааааааав!

— Что делать? Что желать? Подождем! Может, в соседнюю деревню за подмогой ушел…

— Рав! ав! ав! ав!

— Да заткните уже эту шавку!

— Вот тебе только шавка да шавка… Не тронь животное!

— ААААААААА!

Наконец, на дворняжку, всю перепачканную, обратили внимание. Она гордо сидела на голове, свесив розоватый язык. Не на своей. А трупа, который был зарыт под корнями яблони.

Барин. Тот самый, что внезапно пропал вместе с барыней и не вернулся.

9

На закате следующего дня в деревеньке разгорелись костры.

Жители выкладывали изгородь из снопов сена. Границу между миром живых – Явью и миром мертвых – Навью. В первые два костра, на которых покоились тела деда Трофима да барина, ничего не положили. А вот третий был осыпан цветами. Положили рядышком с Невестушкой любимый гребень да зеркальце и медальон — все в оправах из виноградной лозы. В белое одетая, с венком на голове — красивая, статная, точно лебедушка, — такой бы ей к венцу сейчас идти, а не к огню в объятия.

Разгорелись поленья. Выдохнули жители, думая, что черная полоса закончена — впереди свет. Вот только не размышлял так Путник. Страж стоял позади, не в силах вмешаться, сообщить, что мысли их неверны.

А все сошлись на том, что молодуха в порыве ревности погубила и Старосту, и Невестушку. А Трофим что-то знал про них, недаром же столько золота нашли в его сарае пацаненки! Но барыня не могла на него надеяться, что схоронит тайну, вот и схоронила самого дедка. А уж про то, что барина под яблоней закопала — так это понятно как день. Может, приехал вот так навестить племяннушку да приставуч был, руки распускать начал — кто же знает?

Вот только чурбаны по-прежнему раскалены были — значится, не наказан тот, кто Границу нарушил.

Три часа длился обряд, никто не собирался на тризну. Слишком ослаблены, осквернены и напуганы. Не до плясок и веселья.

— Идти нужно, ужо рассвет скоро, отдохнуть перед посевом, — слово взял Охотник.

— Погодь-ка…

Страж нахмурился: что-то блеснуло в пепле и костях, которые остались от покойников.

— Посмотри, нет-нет… рогатиной повороти…

Они приблизились к уже потухающим кострищам, где даже клочков одежды не осталось, только черные сгустки да кое-где мелкие белесые кости. Отданное в другой мир к пращурам исчезло. Но кое-что все-таки блестело, припорошенное прахом.

Три талисмана, не съеденные огнем.

— Но как же… — выдохнул Охотник. — Мы проверяли всю одежку — не было там такого! Кто-то заранее подложил?

Охотник поднял голову, впервые встретился со взглядом льдистых глаз Стража и отпрянул от испуга. Однако взял себя в руки.

— Я не… понимаю…

— В телах их он спрятал свой грех. Внутри каждого трупа. Но именно грех его и подвел.

Охотник насадил на рогатину все три талисмана, на которых налипли клочки обугленной плоти. Всмотрелся.

Наковальня и два молота, а посередь — костер.

10

Ивашка бежал по кривым улочкам, придерживая худыми руками спрятанное за пазухой. А затем нырнул вправо. То был дворик перед опустевшей кузницей. Тянуло его сюда неспроста. Пацаненок дошел до конца дворика и свернул в закуток.

А вот в кузницу, сейчас заколоченную, боялся ступить. Помнил, как с проклятьями подхватило бабьё извивающегося юного кузнеца, как мужики хорошенько кулаками прокатились по худым ребрам, а потом закинули на спины и понесли… сюда. Разожгли горн, тянули зарвавшегося юнца в стороны, что хрустели руки и ноги.Такой силушки никто не ведовал у простого люда, да только довести того нужно было до края. Еще живое тело кинули в жаровню, но задвижку никто не закрыл. Клешнями и спицами они подталкивали горящего заживо юнца вглубь…

Мальчонка передернулся и посмотрел вперед.

Белый чур гладенький, ладненький, стоял прямехонько. Выудил из-под одежонки хлеб Ивашка, разломил поровну и положил одну часть у основания. Черный чур сидел в землице чуть косо, как бы надменно поглядывал, с прищуром. Вторую краюху разместил в лунке Черному брату-близнецу. А затем прошептал заветно, чтобы не забыть:

— Белобогу молись, а Чернобога не гневи.

Не знал Ивашка, что за его спиной Страж оказался. Коснулся он его только раз. Мальчонка почувствовал, как мужская ладонь по-отцовски прошлась по светлой макушке, отдавая тепло, игриво взъерошила тонкие прядки. Как он давно мечтал о таком! Так мечтал о папкиной доброте…

Не знал он еще, что напасти его закончились. Никто не поднимет больше руку. Злого слова не скажет. Не прихватит кочергой, не выбьет зубы и не выхватит изо рта долгожданную краюху.

Не слышал он и последних слов Стража, который таял в пространстве, покидая деревеньку, чтобы появиться там, где Граница нарушена.

— Передаю тебе свои знания, как и обещал. Преемником моим будешь.