Как днище старого корабля, Иван с детства оброс странными привычками. Настолько странными, что приходилось всячески скрывать их. И это не касалось того, что, обложившись подушками, он спал в берушах и светозащитной маске. И даже не того, что по утрам умывался горячей водой.

Сорокалетний семьянин маниакально верил в необъятный ворох примет. Конечно, он не праздновал свой юбилей, лишь, надеясь на скорый достаток, потирал крупную купюру на восходящую луну. Любой выход из дома становился квестом, а незнакомые помещения, как и знакомство с людьми, порождали недоверие. Это казалось некой фэнтезийной ворожбой, которая витала в воздухе, но никак не проявляла себя. Ничего плохого не случалось, так как он выполнял всё зависящее от него. Хоть следование ритуалам особо не работало, но зато не становилось заметно хуже. Было даже интересно, что может произойти, если все приметы сойдутся разом, устроив сюрреалистический апокалипсис.

Шебутная юность Ивана прошла за попытками избавиться от этой напасти или хотя бы частично позабыть о ней. Тогда хотелось думать, что это получилось и стало менее заметно для окружающих. Взамен за старания пришла тихая обыденность семейной жизни. Но ровно до того дня, когда сват пристроил его вахтовиком в таёжные края. Дырявый бюджет, растущие запросы детей и укоризна во взгляде жены гнали его в путь. Всё это заставляло думать не только о себе.

Перед отъездом Иван не стриг ногти, не мыл заросшую голову, запретил выносить мусор и не подшивал на дорогу штаны, решив, что протёртость на коленке малозаметная. Только долгий чих перед сном заставил его насторожиться.

Бывало, вещие сны являлись Рокотову в судьбоносные моменты. Даже частично воплощались в жизни. Вот и этот нёс в себе какие‑то важные предостережения. Но, как ни старался, он не мог вспомнить, о чём был последний сон в руку. Перед глазами всплывало, как крошились зубы, и, сжимая их пальцами, приходилось бежать по извилистой лесной тропе.

Проснувшись с чувством отвращения, Иван не обратил внимания, с какой ноги он встал, а, увидев трусы, надетые наизнанку, снял и потоптал их, вращаясь против часовой стрелки. Три раза шлепнув себя по ягодице, он чуть не разбудил супругу и, не желая тревожить сон домочадцев, принялся тихо готовиться к дороге.

Его жена была не суеверная и относилась к этому с иронией, стараясь делать всё, чтобы муж не нервничал. Но этой ночью она как‑то плохо помогла со сборами, разложив вещи на кухне. Пустая сумка стояла у стены; на столе лежала шапка, рядом — нож, раскрытые ножницы и иголка, направившая к нему остриё. Едва не упав, Иван вцепился за край столешницы и продолжил выхватывать взглядом недобрые знаки: в целлофановом пакете — коркой вниз нарезанный хлеб, повешенные на спинку зашитые штаны. Увидев в мусорном ведре разбитую фоторамку, он тут же вспомнил бабушкин заговор:

— Изыди, нечистый, от порога моего, — прошептал Иван и принялся чесать ногу ножом. — Уйди с пути — забудь мой дом, — закончив обряд на тихом выдохе, он бросил взгляд на угловой шкафчик.

Таблетки пустырника и рюмка корвалола успокоили Ивана. Разглядывая убранную на полку фотографию, он вспомнил лето, когда он с семьёй в последний раз приезжал в деревню. Как ещё живая бабуля, не желая фотографироваться, причитала, что снимок забирает часть души. Положив на дно сумки подаренную ей красную нить, Иван почти бездумно сложил оставшийся скарб.

Дыхание выровнялось, мысли прекратили жалить, будто взбешённые пчёлы. Не решившись будить сыновей, Иван посидел на дорожку с заспанной женой. Закончив ворочаться в кровати, она всё же поднялась и вышла в коридор.

— Да тебя с твоими талисманами и оберегами даже бесы боятся! — зевнув, пошутила она. — Три месяца всего, а потом с тобой по Золотому кольцу, да на теплоходе.

Иван не хотел, чтобы сыновьям передался его душевный недуг, и отношениями с женой он дорожил. Поэтому глава семейства Рокотовых унял свои переживания и лишь отшутился в ответ. Сев на скамейку, с минуту помолчал по старой доброй примете.

По‑весеннему одевшись, он вышел из квартиры, но забыл телефон. Вернулся. Показав язык отражению, разглядел трещину в углу зеркала. Вновь прощаясь, словно в последний раз, поцеловал жену. Забывшись и переступив порог с левой ноги, он раздавил воткнутое в коврик чёрное перо. От неожиданности Рокотов выронил ключ. Быстро подобрав, постучал им о дверной косяк — в ответ завыла соседская собака, а стоящая в дверях жена усмехнулась и послала воздушный поцелуй.

Во дворе опять встретился недобрый знак: напротив подъезда зачем‑то спилили одинокую берёзу. Всего две недели удалось Ивану продержаться без курева. Достав из кармана полупустую пачку и зажигалку, он жадно затянулся. Мимолётный дурман очистил мысли и заставил пошатнуться. Вдыхая дым полной грудью, становилось ясно, что именно этого не хватало в борьбе со страхами.

Увидев такси, Иван выбросил окурок. Закинув на плечо сумку, он сразу же споткнулся и остановился. Зазвучал звон в левом ухе.

— Моё ухо, мой слух, — как‑то само сорвалось с губ Рокотова.

Возникло предчувствие, даже некое осязание рока судьбы, который будто начал плыть в загустевшем воздухе. Иван начал думать, что вот‑вот и настанет то мгновенье, когда все приметы сойдутся воедино и породят нечто необъяснимое: или пространственно‑временной разлом, или же дверь в невиданные миры, ну или уничтожат его, как и всё сущее.

Мысленно Иван Рокотов не переставал благодарить шутливую жену. Не оставаясь безучастной, она таскала его по психологам и заставляла не бросать долгие курсы лечения — костерила за желание сходить к знахарям. В такси он позвонил ей, и родной смешливый голос придал уверенности. Хоть Иван и не стал говорить о навалившихся бедах, но она, почувствовав волнение, заверила, что всё будет хорошо. Вдобавок болтливый таксист разрешил курить и отвлёк от происходящего рассказами о буйных попойках.

Вспоминая наставления психолога, он вышел из такси и направился к вокзалу. На перроне, сам того не замечая, смело ступал на трещины в асфальте и приближался к вагону, на крыше которого дрались вороны, теряя перья. Под звучное карканье Иван поднялся по ступенькам. Когда ручка сумки порвалась, он уже чувствовал себя словно во сне, где отчаянно хочется проснуться, но никак не получается.

«Только я хозяин своей жизни. Мои решения и поступки имеют значение», — вспоминая первый шаг методики успокоения, Иван старался не думать о предрассудках, а только о нуждах семейства.

Проходя по вагону, он мысленно уверял себя в нормальности происходящего. Ещё раз вспомнив беседы в клинике, Иван твёрдо решил, что деньги для семьи важнее всех нелепых страхов. Для детей — обучение и хоккейная секция, для любимой — совместный отпуск: всё это требовало от него подобных перемен. Да и приметы, в общем, по отдельности никогда толком не работали.

В плацкарте оказалось много свободных мест. В отсеке с нужной верхней полкой за столиком сидела одноглазая цыганка. По виду та, которая, дожив до седин, могла видеть людей насквозь. Сняв с головы платок, она принялась расчёсывать пепельные пряди и словно не замечала его.

Творящаяся чертовщина начала забавлять Ивана. После всего случившегося старая попутчица с коричневатым лицом выглядела комично. Пряча улыбку, Рокотов предъявил билеты и переоделся. Умывшись кипятком, постелился и забрался на верхнее место. Уткнувшись в книгу, он лишь изредка ухмылялся, вспоминая перипетии злосчастного дня.

Фэнтезийный роман увлёк мифическими существами и их борьбой с тёмным властителем. Забыв про беруши и наглазник, он быстро задремал. В утешение приснилась жена и круиз на теплоходе по широкой реке с зелёными берегами. Там всё было именно так, как она описывала свои мечты.

Дёрнувшись, поезд остановился, и Иван нехотя открыл глаза. В вагоне включилось общее освещение. Цыганка то копошилась в сумочке, то поглядывала единственным глазом в тёмное окно, а иногда — на верхнюю полку, где он больше не мог заснуть.

Как ни пытался новоявленный вахтовик забыть о боязни примет, ему вспоминалось всё, что случилось утром. Спустившись со своего места, он уколол стопу, надевая тапочки. Пытаясь уверить себя в том, что это почудилось, ощутил, как на левом тапке лопнула подошва. Шаркая по ковру, он добрался до туалета, но, не дождавшись окончания санитарной зоны, зашагал обратно к таинственной цыганке.

Подойдя к столику, Рокотов замер. Держась за верхние койки, он разглядывал странные вещи, что одноглазая ведьма успела выложить на цветастый платок, расстеленный на столике. Словно живым, она косилась стеклянным глазом на забывшего дышать Ивана. Потом дряхлая рука старухи поставила на край стола фигуру белого ферзя и к обломку мелка придвинула золотые часы. Цыганка что‑то шептала себе под нос, разглядывая Ивана.

— Несмелый ты. В вечном страхе живёшь, — громче проговорила она. — Тайком детей приметам учишь. Как тебя жена‑то терпит? Дурень — так тебя отец называл.

Наконец, вдохнув полной грудью, Иван еле устоял на ногах, но всё же поплыл, когда резко потемнело в глазах. Рухнув на нижнюю койку, он ухватился за край столика и почувствовал в руке шахматную фигурку: резную кость, изъеденную трещинами. Восстановив дыхание и успокоившись, Рокотов разглядел полутёмный вагон и цыганку, перебегающую чётки. А сам тут же скрутил фигу.

— Плохо вижу будущее твоё — туманно всё. Явился ты в видениях покойником. С истерзанным телом, ногами‑руками переломанными.

Стараясь быть неуслышанным, Иван тихо пробурчал:

— Чтоб тебя чёрт попутал.

Но ведьма, видимо услышав, лишь улыбнулась, блеснув золотыми зубами. Насторожившись, Рокотов представил между собой и цыганкой зеркало и в уме произнёс: «И тебе того, мне это негоже!»

Прищурив стеклянный глаз, старуха продолжила хрипло и заметно тише говорить:

— Убийц вижу: жадных, злых и сильных. Про жалость людскую они давно забыли. Но ещё вижу жизнь с семьёй, без бед этих.

— Что ж делать‑то мне? Подскажи, — сдавленным голосом спросил Иван и тут же вспомнил бабушкины истории о цыганском прорицании. Начав бояться всего, даже собственной жизни, он с надеждой уставился на старуху, до боли сжимая фигурку в кулаке.

— Не злись на свата своего, что пристроил на вахту эту. На меня не злись за то, что не могу сказать, когда и где случится беда.

Цыганка придвинулась к столику, взяв наручные часы, протянула их Ивану. Когда, решившись, он всё же принял подарок, ведьма продолжила хрипло говорить вполголоса:

— Беду твою могу в пользу повернуть. Ведь знаю, как веришь в приметы свои. А ты надень их. Надень, не бойся.

Глянув на часы с треснувшим стеклом, Рокотов застегнул на запястье кожаный ремешок.

— Завод плохо держат, зато останавливаются в нужный момент. Дают знать, когда жизнь должна прерваться. Тогда их завести надо — часы вспять пойдут, и время остановят.

Сев поудобнее, цыганка вынула из‑за ворота блузы звонкое ожерелье монет. Бренча ими, она кивнула и продолжила:

— В девяностые барон Ярхо носил их не снимая — смотри, как позолота стёрлась. На бандитских разборках все на часы поглядывал.

Вцепившись взглядом в неподвижные стрелки, Иван вспомнил, где слышал имя Ярхо. В «Криминальной России» про этого авторитета выходило несколько серий, и он с восторгом следил за делами везучей банды.

— Храброго Ярхо смерть стороной обходила. Не раз он видел повисшую в воздухе пулю. Бессмертным называли его. Но только пока барон часы дома не забыл.

Тихая речь старухи, как и качающийся вагон, заворожили Ивана. Не сумев разглядеть в чёрном окне хоть какие‑нибудь очертания, он посмотрел на сжатую ладонь. Рокотов не замечал, как всё это время держал в кулаке шахматную фигурку.

— А ферзь этот сам хозяев находит, — начала рассказ цыганка. — Шесть веков назад он пришёл к графу ромалэ Михелю. Будущее ему во сне показывал. Договорился тогда Михель с императором в шахматы играть. Каждый ход ему привиделся, и выиграл он вольную грамоту для всех цыган. Такой свободы никогда больше у нас не было. Вот только сам Михель счастья в жизни не видел. А потом и вовсе исчез, объявив табору, что узнал, как исправить судьбу свою.

Затем ферзь много у кого побывал, в лучшую сторону жизнь менял. Перед тем как меня найти, он у Януша в войну был. Как он сам говорил, принёс тогда победу и спас его от смерти в немецком лагере. Но знали все, что в плену он никогда не был.

— Как же силу его проявлять? — спросил Иван, глубже проталкивая фигурку в карман штанов.

— Рядом с головой держать его надо. Особенно во сне. Ну а утром…

Прервав цыганку, в проходе задержался проводник в толстых очках. Сообщив о том, что скоро стоянка, он зашагал дальше по затихшему вагону. Редкие пассажиры ворочались, поскрипывая койками, бормотали, а из глубины коридора доносился надрывный храп.

Одноглазая старуха отстегнула с ожерелья монету и с щелчком о столешницу положила её рядом с Иваном. На медном кружке еле угадывался профиль носатого мужчины с венком на голове. Чуть выше кудрявого темечка виднелось отверстие.

— Софа всегда носила её на запястье, да так, чтобы в ладонь взять можно. Я сама знала ту цыганку. Удача видилась ей в те моменты, когда ждал хороший исход: людей правильных найти или пропажу чью‑то сыскать. Столько гаджо денег лишилось, и столько золота она нашла, что вместе с табором в Москву уехала.

От монеты веяло холодом. Или это опять чудилось Ивану — он не мог разобрать и не решался брать очередное ведьмино подношение.

— За большие деньги она одалживала её на бои известному боксёру. В перчатку тот монету прятал, так чемпионом карьеру и закончил. Удары соперников предвидел, чувствовал, когда самому бить надо.

Видимо, этот волшебный артефакт оказался последним, и цыганка отодвинулась от столика.

— Не думай на сглаз. На порчу не думай. Сам на себя беду накликал — с тьмой водился. Зато обрёл колдовскую силу, вот она и должна с моей помощью проявиться. Ведь в вещи эти верить надо, — нахмурившись, старуха погрозила пальцем. — Запомни главное: тебя выбор судьбоносный ждёт. Сделай правильный, а то вновь вижу гибель твою.

Обдумав услышанное, Иван ярко представил мучительную кончину и через футболку постучал по деревянному крестику. Его он носил всегда, ведь знал, что когда надо, дерева не найти.

— Верующий ты, даже в церковь ходишь. Ангелы‑хранители у тебя хорошие. Много раз от смерти отводили: на стройке, когда на автобус не успел…

Иван сразу вспомнил тот опасный случай. Следом — ещё несколько, где его жизнь могла оборваться.

— Слышу молитву матери перед сном: «Ангелы в ногах, ангелы в головах». Ещё вижу, как бабушка воспитывала, когда мать потерял. Только сейчас не бойся, я помогу тебе.

Рокотова будто окатило волной воспоминаний о прожитых годах в сибирском селе с хлопотным хозяйством и суеверной бабушкой. Он заставлял себя не слышать хриплый голос ведьмы, мысленно повторяя шаги методики успокоения — медленно, словно молитву.

Снова вернулся страх смерти, сдавивший голову холодными тисками. Встав в проходе и не оборачиваясь на цыганку, Иван поставил перед собой незначительные задачи — в точности как учил его психолог: достать из сумки успокоительное, сходить в начало вагона и купить бутылку воды.

Пошатываясь в сумрачном проходе, Рокотов шёл мимо коек к служебному купе. Наконец пришло осознание того, как его заворожила одноглазая ведьма, напророчив пугающую судьбу. У двери стоял проводник. Поправив очки, он надел фуражку, поставил кружку у бака и, склонившись к топливнику, растребушил тлеющий уголь — будто пытаясь вернуть затухшую череду недобрых знаков. Отвлечённый от работы, он нехотя вынул из коробки бутылку воды.

Выпитые таблетки вернули спокойное дыхание, веки сомкнулись — кошмар разума отступил. Только замеченный в кармане штанов ферзь вернул к реальности и заставил вспомнить разговор с попутчицей.

Вслушиваясь в стук колёс, Иван открыл глаза: проводник растворился в полутёмном вагоне, в конце прохода маячил свет у того места, где ему предсказали страшные беды. Подойдя к своей койке, Рокотов едва не упал от увиденного: цыганки не было, а на полу мелом был начерчен круг. Вынужденно встав в него, он быстро надел ботинки и потянулся за курткой и сумкой.

Неясно, как он смог проглядеть станцию и не заметил остановившегося поезда. Иван накинул куртку, глянув на столик с расстеленной косынкой, схватил монету и сунул её в карман. Будь то промыслы чертей или высшее проведение, ему казалось всё едино. Но колдовские предметы продолжали манить незримой силой.

Адски хотелось курить — взбунтовавший организм требовал срочную дозу никотина. Вынув из сумки паспорт и красную нить, он переложил их в нагрудный отсек куртки. На ходу застёгивая молнию и нащупав в кармане зажигалку, Иван застыл у раскрытых дверей тамбура. В закутке у туалета затухал огарок свечи. Наступив и дёрнув шнурок, Рокотов случайно шагнул к чьему‑то жертвеннику. Напротив свечи мелом вновь был нарисован круг, в котором, похоже, лежала его подпаленная русая прядь волос и виднелись небрежно выведенные буквы.

Знаки мешали пройти, но в первый раз он не боялся, а чувствовал решительность в своих действиях. Обойдя зловещий круг, Иван отыскал в куртке пачку и приготовился курить одну сигарету за другой. А перешагивая порог тамбура, твёрдо убеждался в правильности своего решения.

Рокотов планировал взять билеты на ближайший поезд и вернуться домой.

Он спустился на перрон, слабо освещённый жёлтыми лампами. Эхом разносился женский голос из громкоговорителя, но на самой станции было безлюдно. Только проводник в очках, напомнив о получасовой стоянке, сквозь толстые линзы стал смотреть на сумку в руках Ивана.

Рокотов оглядывал станцию: ряд тусклых фонарей тянулся вдоль вагонов, где тоже застыла пустота; вдали темнели очертания сосновой тайги, чуть ближе возвышалось несколько хрущёвок. Взгляд скользнул к вокзальному павильону: внутри не было людей, но виднелось окошко кассы.

В кармане рука будто сама раскрыла пачку сигарет, которая оказалась пустой. Иван чувствовал, что никотин должен подействовать сильнее дозы седативных, но даже попросить закурить выглядело невозможным.

Поставив сумку, он отыскал в ней телефон и приготовился звонить жене, но батарея оказалась разряжена. Иван встал на цыпочки и в окне плацкарта не увидел ведьму, как и никого рядом с собой — молчаливый проводник уже зашёл в вагон.

Швырнув к железным колёсам смятую пачку, Рокотов взглядом курильщика приметил на привокзальной площади ларёк с яркими окнами. Несуразная дилемма заставила на мгновение замереть. Он не мог решить, какой путь ведёт к погибели и где скрывается коварство старой ведьмы. Или же нужно было просто поверить в её добрые намерения.

Иван поспешил к крыльцу одноэтажного вокзала. На пути неожиданно возник Л‑образный столб, под которым едва не угораздило пройти. Булавка, приколотая к отвороту, раскрылась и уколола. Выполнив предназначение, она предупредила о скорой опасности.

У зарослей сирени пришлось остановиться перед чёрной пуговицей и лежавшим неподалёку ржавым гвоздём, который остриём смотрел на оцепеневшего Ивана. Поплевав на асфальт, затем через плечо, он, скрестив пальцы, постучал через куртку по деревянному крестику.

Порыв ветра ударил в лицо. На этот раз совсем не булавка кольнула в груди, и по телу тут же прокатилась волна озноба. Но всё же качающейся походкой Иван потащился вдоль тенистых зарослей к крыльцу вокзала.

Ремешок часов будто ожил, крепко сдавив запястье. Иван отпустил сумку и взглянул на циферблат: стрелки показывали ровно три, но секундная замерла, немного не дойдя до двенадцати.

— Слышь, земеля, чё за поезд? — сиплый голос прозвучал со стороны вокзала, где в свете окон показались двое в кожаных куртках.

Будто затухающим угольком обожгло бедро. Иван сунул руку в карман, торопливо ища монету, нащупал костяного ферзя, под ним — дыру, ведущую в подклад куртки.

Метнувшись к поезду, Рокотов услышал шорох в кустах, а следом — оглушительный звон от тяжёлого удара по голове. Мир погас, колени подогнулись, и тело осело на землю. Придя в сознание, он с трудом приподнялся на четвереньки и уставился на подаренные часы.

Перед вторым ударом блеснула надежда: к ларьку на площади подъехала скорая. Отползая к ней и пытаясь звать на помощь, Иван ощутил невыносимую боль в голове.

 

***

 

Очнулся Иван в машине скорой помощи. Помутневшим взглядом он не смог разглядеть лиц: врача в белом халате, водителя и полицейского, сидящего в салоне напротив. Скорая ехала по ночным улицам городка, когда медик, перевязав голову, вколол обезболивающее, а человек в форме, расспрашивая, подсовывал бумаги на подпись.

Было поздно что‑либо делать, когда Иван увидел на водителе знакомую кожаную куртку. Вдобавок скрипучая «Газель» уже ехала по просёлочной дороге вдоль густых лесов. Хотелось одного — бежать. Только Иван до одури боялся похитителей, и магические часы ему вряд ли бы помогли. Вот монета могла спасти, но куртку на коленях держал полицейский.

В дороге Иван впадал в глубокий сон — не в силах сидеть, трясся, лёжа на узкой скамейке. Забываясь в полудрёме, он глядел сквозь прикрытые веки, но запомнил, как скорая, перебираясь через ухабы, повиляла между холмов, пересекла мелкую речку, поднялась по покатому берегу и остановилась на поляне, окружённой хвойной тайгой.

Вахтовый городок ждал его. Но вовсе не такой, каким намечался. В обнесённом рабицей периметре находилось семь автовагонов на спущенных колёсах. Они не имели окон и были обиты листами железа, а в стороне, за решётчатым коробом, надрывно гудел генератор.

Похитители передали Рокотова людям, которые ещё больше пугали своим бездушным видом. Надзиратели городка выкручивали руки, когда, смеясь, вели его к вагончику у края соснового леса.

В тёмном пространстве он находился, возможно, больше недели. Едва не свихнулся от смутных мыслей, возникавших в тиши мрака. Нащупав кровать, Иван подолгу спал. Желудок, урча, пожирал сам себя, но похитители всё же приносили еду. И в эти моменты он безуспешно пытался заводить часы. Но они не оживали. Не сдавливали ремешком и не останавливали время, когда в вагончик вносил баланду крупнолицый мужчина.

Убедившись, что воля Ивана сломлена, надзиратели вывели его на свет. Выдали пыльную робу с пришитым номерком, берцы, сигареты и зажигалку. А вот куртку с монетой и ферзём вернуть жёстко отказали. Про паспорт и телефон ему даже думать не приходилось.

Позже он узнал, как были составлены протоколы в скорой и полиции. Как из центра в эти края никто из сотрудников розыска не ездил, а в пыльных архивах навсегда остались рапорты с опросами свидетелей, где его в последний раз видели на автовокзале. Это рассказал Ивану исхудалый сокамерник с необычным именем Моту.

Раскосый долган, коверкая слова, поведал и свою историю. Раньше он жил в улусах севернее этих краёв, но из‑за топей и буреломов никогда не добирался сюда, как и его сородичи. Моту ездил сдавать пушнину, и прошлой зимой его, заманив щедрым покупателем, вывезли за город прямиком в гущу злачной тайги.

С невольниками из других вагонов Иван почти не говорил, ведь их поделили на конкурирующие бригады, где хватало как подстав, так и доносчиков. Старожилы и вовсе мало походили на людей — будто, застыв в труде, они не допускали мысли, что когда‑то ослабнут и не смогут работать на приисках.

Бригадир невольников появился здесь четыре года назад. Кудлатый лидер группы видел следы присутствия прежних добытчиков. Немногословный, он лишь обмолвился, что Ивана взяли вместо убитого в схватке с Лютым молодого цыгана. Даже за незначительные провинности надзиратели могли устроить рукопашный бой. Зато за перевыполнение нормы полагалась двойная пайка, пачка сигарет и безразличие со стороны надзирателей.

Каждый день у горной реки ревели намывные машины. Гофрированные трубы, жёлоба, конвейеры, словно гигантские черви, вгрызались в реку вдоль извилистого берега. Подальше от воды, заглушая голоса, работали грохоты и насосы. Грязная пена неслась по деревянным шлюзам, где на бархатных ковриках копилось золото. Невольники работали в три смены — с восхода до наступления звёздной ночи. Измученные, они лишь мельком видели драгоценный металл. Лишь на руке Ивана отдавали желтизной колдовские часы.

После отсыпного дня бригада не отдыхала. В городке добытчиков ожидали работы, имеющие лишь один смысл — отнять остаток воли у обезличенных рабов с номерками на груди. Будь то дробление камней или сортировка породы — всё это заставляло Ивана не думать о прежней жизни. Зарождался лишь страх перед приездом свежей смены надзирателей.

К концу лета на приисках появились пятеро крепких мужчин с комендантом по кличке Лютый. Как и все, он был вышедшим на пенсию сотрудником колонии. Ожидались и новые истязания вертухаев. Иван был наслышан, как Лютый привязывал голых рабов к сосне, чтобы тех ел гнус с муравьями, спускал собак на длинном поводке. А за невыполнение нормы заставлял выбрать виновного, которого лишали сна, заставляя перебирать камни или просеивать горы песка.

Всё так и случилось, когда летний зной повис над хвойной тайгой. Рокотов не избежал побоев, как и ночных бессмысленных работ. Лишь Моту стал немного роднее. Три полных месяца юный долган прожил с ним в вагончике. Он метался в истерике, бушевал, но чаще плакал. Иван понимал, что он сломлен и больше не видит иной судьбы.

В заточении Рокотов забыл о безобидных привычках: спать в берушах и умываться горячей водой. Всё поблекло, исчезли страхи перед приметами. Невольники не спрашивали о сломанных часах. Видя в нём помешанного на поверьях, не доставали расспросами. Одного они не знали: того, что Иван лишь делал вид, подчиняясь недобрым знакам.

Думая о побеге, он не находил в себе смелости, какая была у храброго Ярхо. Ведь чёртовы часы работали, когда смерть подходила слишком близко. Рокотов уповал только на полный набор ведьминых артефактов.

Поняв, куда могли спрятать куртку, Иван стал излишне решительным даже для самого себя. Обдумывая побег, он постепенно воплощал каждый его этап. Ведь жизнь с бабушкой наградила не только верой в потусторонние силы, но и передала умение нестандартно мыслить. Спустя всего полторы недели бессонных работ он был готов бежать.

Затаив дыхание, Иван опустился на корточки. Напротив, в полумраке, виднелась массивная дверь со скрытыми замками. За ней слышался треск костра и пьяный смех надзирателей. Ещё доносился дрожащий голос Моту, которого бригада назначила виновным за невыполнение плана. Рокотов сумел разобрать, как его обвиняют в краже.

В вагончике, похожем на железный кокон, застыла тишина. Слабая светодиодная лампа освещала жилую зону с двумя койками; через проём свет падал на вторую половину, где находился склад. За стальной дверью с навесным замком хранились дырявые сита, шланги и мотки проводов. Чувствовалось, что куртка там — колдовские вещи едва ощутимо тянули к себе.

Хрустнув коленями, Иван поднялся на ноги, но лишь для того, чтобы сесть между рукомойником и загаженным раструбом трубы в полу. Потянувшись, он вынул из пазов панель обшивки, за которой хранились: литровая бутылка воды, горсть крупы, пустая жестяная банка и бывший скребок с закалённым остриём. Ещё на листе стекловаты лежали два гаечных ключа. Схватив их, Иван вскочил, подошёл к двери кладовки и затаился. Слушая пьяные крики вертухаев, он подсунул под дужку замка ключи — свёл рукоятки, надавив изо всех сил. Затрещав, дужка тут же вырвалась из корпуса. Оставив замок в проушине, Иван открыл дверь, положил ключи в дырявое сито и шагнул в кладовую. В глубине пыльного хлама будто мелькнул уголёк из костра. Стараясь не шуметь, Рокотов лёг на шланги, пошарил пальцами и нашёл одежду с капюшоном.

В его весенней куртке было всего три кармана. В нагрудном не нашлось паспорта, но со дна Иван защипнул шерстяную нить. В левом лежал брусочек мела, пропитанный кровью. В оставшемся — вязаная шапка, в которой оказался костяной ферзь.

Иван разорвал подклад и отыскал тёплую монету. Положив её в карман штанов, он забросил куртку в кладовую, повесил замок и, как смог, вставил вырванную дужку.

Едва не забыв вернуть на место панель обшивки, он зашёл в жилой отсек и сел на койку. Повязав бабушкин оберег на запястье, продел сквозь отверстие в монете остаток нити — завязал узелок, чтобы быстро взять в ладонь магический предмет. В отворот шапки Иван вложил ферзя и надел на голову. Глубоко вздохнув, прикрыл глаза.

Поток колдовства моментально хлынул из фигурки, окутал голову и вонзился в череп. Не в силах бороться с тяжестью век и давящим гулом, Рокотов, пошатнувшись, рухнул на койку. Вспышками мелькали яркие видения побега. Мимолётным сном пронеслось, как рука выводит мелом знаки на стене. Очнувшись, он подскочил и сел на край койки. Лампочка погасла. В душащем мраке Иван ощутил, как погружается в глубокий сон, где стало являться будущее с преодолением лагерной защиты и привалом у костра.

Вернувшись из видений, он открыл глаза и оказался в полной темноте. Она длилась недолго и рассеялась, когда над головой зажёгся свет. Снимая шапку, Иван уже знал, что сейчас приведут Моту и что ему грозит смерть. Но также Рокотов обрёл уверенность в том, что ему удастся бежать.

Не мешкая, он взял окровавленный мел и, выводя кривые линии, начертал над койкой увиденные знаки. Монета, висящая на запястье, стала теплей, но тут же раздался скрип входной двери. Будто в детстве, ему пришлось лечь на койку и притвориться спящим.

Пьяный дух, а затем и говор наполнили бытовку. Топот и возня в прихожей сменились звуками побоев.

— Пайки забрать хотел… мразь! Думаешь, плохо кормим?

Иван слышал, как, швырнув Моту на соседнюю койку, вертухаи начали обыскивать вагончик. Но ни знаков на стене, ни сломанного замка они не заметили.

— Готовься к бою. Лютый ждёт, — прозвучал сиплый голос надзирателя, затем последовал звук удара кулаком.

Рокотов держал веки сомкнутыми и слышал, как говорящий повернулся в его сторону.

— Конец подруге твоей. А ты, узкоглазый, скажи ему, что больше здесь не живёшь.

Звук шагов отдалился, и Рокотов приоткрыл веки: в проёме входных дверей виднелась широкая спина Лютого, а трясущийся Моту сидел напротив на окровавленной койке. Иван ощутил ледяную дрожь, исходящую от перепуганного юноши. Стоя в дверях, комендант сообщал надзирателям, как он будет избивать, а Моту пялился на знаки за спиной Ивана.

— Я смерть бояться. Помоги, — умоляюще прошептал молодой долган.

В глубине костенеющей души Иван желал отдать монету юноше, но разум уверял, что это ничего не изменит, — и если Моту победит, его всё равно убьют. Вдобавок, когда Иван протянулся к нему, монета кольнула холодом.

Внезапно появившийся надзиратель схватил Моту за шкварник и, сбивая углы, вывел наружу. Дверь захлопнулась, и раздался разъярённый выкрик Лютого.

Не вставая с койки, Иван поглаживал горячую монету и слушал, как подначивали к бою крепкого коменданта. Разом вспомнились все видения белого ферзя. Заново проживая знакомые моменты, он поднялся и подошёл к тайнику. Каждая мелочь повторялась и была узнаваема, как в затянувшемся дежавю.

Думая о предрешённом, он вынул из зазора в корпусе: наволочку, скрученную в дорожный узелок, свёрток полотенца, пропитанный машинным маслом, и переточенный в заточку скребок с грубо обмотанной рукоятью. Иван только вчера обернул его в мешковину, а теперь вложил оружие за голенище берц. Следом в узелок поместились: жестяная банка, пакетик с крупой и литровая бутылка воды, которую удалось пронести в вагончик.

Вспомнилось, как оживился Моту, когда узнал о побеге. Бедолага также должен был запастись провизией и был неосторожен. Но общую тайну он не раскрыл, а может, просто никто не смог разобрать его путаную речь.

Судя по доносящимся звукам, Лютый закончил разминаться и, рыча, колотил себя в грудь. Зная, как действовать, Иван подбежал к койке, схватил и надел шапку с ферзём. Вернувшись в прихожую, он нырнул под рукомойник. Перед глазами светилось квадратное очертание, процарапанное скребком. Каждую ночь он сотни раз проводил калёным крюком по листу железа, пока полосы не становились всё глубже и мягче, пока, наконец, металл не прорвался.

Уперевшись ладонями, Рокотов отогнул вырезанную пластину, и яркий свет на мгновение ослепил его. Безумный гам не умолкал, а, став громче, заглушал звуки боя. Иван зашвырнул в проём узелок и сам скользнул вперёд головой — коснувшись земли, кувыркнулся и откатился от вагончика.

Звуки толпы становились яростней и всё меньше походили на человеческие. Забыв про Моту, Рокотов поднялся на ноги. Ощутив прилив сил, неспешно осмотрелся: в стороне, у проездных ворот, — вагон охраны, впереди — пешие настилы и бытовка вертухаев, за которой виднелся сетчатый забор, где он уже сделал подкоп в рыхлой земле. Ведь по ночам псы на длинной привязи плохо сторожили его. Зная, что часы предупредят о смерти, Иван чувствовал уверенность, и собаки слушали его.

Освещённый ярким солнцем, никем не видимый, он шёл вперёд. За спиной не смолкали радостные крики беснующихся надзирателей.

«Эх, заговоров мало знаю», — перейдя на бег, подумал Иван.

Обогнув бытовку и двигаясь вдоль прозрачного забора, он, глядя на тенистую чащу, с надеждой зашептал:

— Ангел‑хранитель, встань за мной — крылом укрой.

Поправляя вложенного в шапку ферзя, Рокотов заново проживал моменты, показанные им, но не помнил, как произносил эту молитву. Хоть всё остальное оставалось знакомым, он всё же со смутными мыслями пролез под забором и встал, выгнув спину. Иван знал, что река — в сотнях метров с другого края лагеря, и ему всего‑то надо, не теряя направления, выходить к ней.

Первые шаги отпечатались на контрольной полосе песка. Оказавшись в лесу, Иван перебирал в памяти, что удалось узнать об охранном периметре: незаметный минный рубеж, капканы, оптические ловушки — всё это заставляло трястись от страха. Но ещё он помнил, как уже обходил опасные препятствия. Однако видение, которое помогало предвидеть каждый шаг, должно было оборваться здесь, в душном зное хвойной тайги. Да и это мало тревожило — зажатая в кулаке монета начала показывать путь. Держа её перед собой, Иван водил рукой и, чувствуя холод, пробирался между сосен к теплу.

Предвиденье ферзя развеялось, и Иван оказался в привычном мире, где будущее не предрешено. Только монета грела сильнее и остывала, когда он проходил мимо скрытых угроз. Ведомый ей, Рокотов начал действовать бездумно и глянул на часы с ожившей секундной стрелкой. Не замечая охладевшей монеты, он пересёк луч оптической ловушки — датчик, закреплённый на дереве, пронзительно запищал. Иван вздрогнул, выхватил из голенища заточку и в прыжке достиг сосны. Остриё вонзилось в пластиковый корпус — писк оборвался.

Притихнув, Иван сильнее сжал монету, и та в ответ обожгла кожу. Теперь она позволяла видеть светящееся сплетение троп, расходящихся от ног, как корни деревьев. Множество дорожек показывали, куда надо ступать, словно в сказочном фильме. Сжимая в одной руке заточку, в другой — монету, он зашагал сквозь сосновые заросли. Участки, где находились мины, стали темней; будто чёрные дыры, они поглощали свет и тянули холодом.

Но какую тропу избрать, Иван не знал. Не выпуская монеты, он перекрестился, вынул из‑за ворота футболки деревянный крестик и поцеловал его. Обогнув кривую сосну, он выбрал путь, который, казалось, горел ярче, и только успел чертыхнуться, когда зазвучал лай со стороны городка, а точнее — со стороны подкопа.

Этого точно не было в ведениях ферзя. Победный настрой окончательно пропал, когда псы замолкли и послышался хруст валежника под быстрыми лапами. Сердце колотилось в такт бега. Рокотов мчал то по одной, то по другой яркой полосе. Огибая стволы деревьев, удавалось путать следы и двигаться по ветру. Он едва успел отвести руку с заточкой — прогремел взрыв. Оглушительный грохот заложил перепонки и заставил рухнуть лицом в еловый подстил. Следом раздался и второй.

Спустя мгновение, казавшееся невыносимо долгим, Иван решился встать. Затаив дыхание, он оцепенел в начавшем густеть воздухе. Вдалеке, за скоплением сосен, на кочке показался человек с ружьём. Часы до боли сдавили запястье, предупреждая о времени смерти.

— Ну наконец-то, — прошептал Иван и вмиг провернул головку заводного механизма. Секундная стрелка дёрнулась и поползла вспять. Воздух сгустился, став давящим и вязким. Ветер исчез. Иван почувствовал, как время застывает, сковывая тело и затрудняя дыхание.

Оторвав взгляд от часов, Рокотов всмотрелся в неподвижного вертухая: крупный мужчина, расставив ноги и вскинув винтовку, успел выстрелить в его сторону — на конце ствола повисла вспышка порохового взрыва. В стороне замерла взлетевшая с ветвей птица. По ставшему вязким пространству катился монотонный гул; он приближался со стороны лесного просвета, там, где и стоял на кочке широкоплечий надзиратель.

Иван поправил висящую на плече лямку узелка, который словно болтался в невесомости. Втянув густой воздух, он выставил кулак с монетой и направился к стрелку. Подошвы берц, не касаясь земли, опирались на ставшие стальными сосновые иглы и шишки. Монета прочертила на твёрдой подстилке сеть путей, и они все вели к вспышке на дуле винтовки. Движения в безвременье оказались плавными, но их затруднял загустевший воздух, который стал заметно мутнее. Иван почти плыл сквозь вязкое пространство, ступая на опасный хвойный ковёр.

У кочки Рокотов глянул наверх и узнал в стреляющем Лютого. Поднимаясь к нему, он со злобной улыбкой рассматривал убийцу, крепче сжимая обмотанную рукоять заточки. Сбитые и измазанные в крови руки держали винтовку, изогнутую от выстрела. Поза стрелка запечатлелась мгновением. Лютый выставил ногу с порванной штаниной в кровавых отпечатках рук Моту; прищурив глаз, он глядел в прицельную планку, а на щеке и над глазом виднелась россыпь алых капель. Противник застыл в удачной позе, прижав лицо к прикладу и выставив шею.

Иван разжал кулак и отпустил монету. Когда та повисла на нитке, он перекинул заточку в правую руку и подошёл впритык к человеческой статуе. Махнув рукой по вязкому воздуху, он вонзил остриё в оголённую часть шеи. «Яремная вена» — как‑то само прозвучало в голове, когда липкая густая кровь потянулась за жалом, вылезающим из плоти. Крохотное отверстие медленно набухло, зарождая будущую струю крови.

Висящая на нитке монета коснулась ладони. Сжав её в кулак, Иван едва не обжёгся. Раскалившись, она тихо зашипела. Вновь явилось светящееся переплетение путей. Но терпеть жжение пришлось недолго — монета вывела из охранного периметра к просеке, за которой опять простиралась тайга.

Когда за спиной прозвучал выстрел, безвременье развеялось. Всё стало привычным: летний зной, густой лес, хруст валежника. Иван убрал окровавленное оружие за голенище ботинок и, как ни старался сжать монету обожжённой рукой, та остыла и больше не показывала путь. Вязаная шапка с ферзём на голове лишь промокла, напитавшись потом. Рокотов бежал сквозь лес в надежде, что скоро выйдет из него. Но когда он выдохся и перешёл на шаг, то осознал, что к реке уже не добраться.

Казалось, в мгновение, когда он заплакал, закончила исполняться череда злых предзнаменований, что являлись перед отъездом. Иван шёл, зная, что преследователи не найдут его следов, и что он сгинет здесь. Видимо, предостережение ведьмы о неправильном выборе касалось всего побега, где каждое решение приближало к этому моменту.

Хоть бабушка и твердила, что лес всегда согреет и прокормит, но этот оказался мёртвым и гнилым. Вокруг виднелись только лысые прогалины трясины да сухостои. Стремительно темнело, будто перемотали время, и он даже не заметил, как выбился из сил. Легко удалось соорудить факел из промасленного полотенца и поджечь его зажигалкой. Успокаивало и то, что все магические предметы по‑прежнему были с ним.

Бредя по низине с мёртвыми деревьями, Иван пытался уйти от топей, но продолжал идти вдоль них. Хлюпая по лужам и пробираясь сквозь мглу, он слушал скрип навалившихся стволов и крики ночных птиц. Липкая тьма словно пыталась поглотить его и поджидала за мерцающим светом факела. Иван крепче сжал монету в кулак и вновь ощутил горячую медь. Он продолжал идти вдоль болот, а монета показывала один путь — через коварные топи. Факел потух ровно, когда над головой посветлело небо.

Решившись, Рокотов отыскал крепкую рогатину и полез в болото. Он ни разу не заходил в такие места и старался вглядываться во всё, что было вокруг. Мягкие кочки, трухлявые пни, густой мох, торчащие из воды корни. Иван ступал лишь туда, куда показывала монета. Она становилась всё горячее, и приходилось спешить — отбросив рогатину, едва не бежал. Монета раскалилась, прожгла нить и впилась в старые ожоги. Вскрикнув от боли, Рокотов сунул её в карман, где она тут же пропалила штанину и утонула вместе с зажигалкой в глубокой мутной воде.

Без монеты Иван забрёл в трясину. Измазавшись в грязи и нацепляв ряски, с трудом влез на корягу. Часы не подвели — в момент, когда под Рокотовым затрещали ветки, ремешок сдавил запястье. Время застыло, как и в прошлый раз. Топь стала твёрдой, словно бетонный пол. Облегчения не наступило даже после того, как сквозь вязкий воздух Иван выбрался из болот. Ведь дальше простирался тот же бесконечный мёртвый лес. Колдовство рассеялось, а впереди виднелось только скопище одинаковых стволов сосен, ни кустарников, ни низин с застоялой водой. Под ногами постоянно хрустел хвойный ковёр, без мха, травы, а тем более ягод с грибами. Но было и хорошее: мошкары, комаров, как и пиявок в болоте, не встречалось. Переодевшись наизнанку, он упорно шёл, приближаясь ко второму закату.

Ночь пришла вместе с единственным желанием — спать. Проснулся Иван, притулившись к сосне, а сквозь высокие кроны уже пробивался рассвет. Ноги стали тяжёлыми, просохшие берцы натёрли мозоли, но жажда жизни гнала вперёд. Он мог бы приготовить еду, но без костра пришлось есть горький ягель, заедая его пережёванным рисом из скудных запасов. Иван пробовал добыть огонь, когда нашёл трутовик и сухую палку, но только потратил силы. Подвернув ногу, он стал медленней и за несколько привалов опустошил литровую бутылку воды. В полубреду становилось всё тяжелее пробираться через сосновый валежник. Но даже когда Рокотов расшиб себе висок, он, качаясь, продолжал идти, вспоминая древние заговоры.

Не в силах сосчитать, сколько прошло одинаковых дней и ночей, он надеялся только на ферзя за отворотом шапки. Падая и засыпая от бессилия, Иван ждал, что фигурка покажет вещие сны. Но как бы ни старался, он не мог их вспомнить. Отчаявшись и поняв, что ходит кругами, Иван начал помечать мелом стволы сосен. Надеясь на цыганское колдовство, он сначала выводил круги из видений, затем просто ставил черту. Но когда, двигаясь на карачках, увидел перед собой оставленный им белый знак, зашёлся истерическим смехом.

Вспоминая цыганку и свою бабку, он совсем забыл о семье. Вдобавок содранная заточкой с сосны заболонь, похрустывая на зубах, заставляла вспоминать убийство Лютого. Один старый корень рогоза и сухой черемши не смогли утолить дичайший голод. Тайга оставалась такой же безжизненной: трухлявые пни без личинок, земля без червей, как и топкие места без улиток и моллюсков. Впереди простирался мёртвый лес, где один лишь ворон гаркал, предупреждая о скорой смерти.

Завалившись в мягкие иголки, Иван смотрел на сломанные часы и не понимал, сколько дней прошло с того времени, когда ферзь начал являть видения. Или же это рассудок помутнел и перестал различать реальность. Он видел, как, плутая по зарослям, удавалось проснуться, а, открыв глаза, вновь идти по тем же местам, на ходу погружаясь в сон. Мысль сорвать шапку отступала перед возможностью увидеть предрешённое будущее.

Не осознавая, где сон, а где явь, Иван всё же чувствовал, что он лежит на спине. Перед глазами всплывали видения, где юного цыгана схватили трое крепких вертухаев, среди которых был Лютый. Они кричали, били и, не желая слушать, резали ножом. Истекающий кровью юноша находился недалеко от городка, сразу за сетчатым забором. Продолжая ползти на корячках, Рокотов видел в подробностях смерть цыгана. Затем явилось видение из далёкого прошлого: граф Михель, будто зазывая, стоял в широком поле с белым ферзём в протянутой руке.

Перевалившись набок, Иван вынул из шапки фигурку. Не видя ничего, кроме колдовского морока, он прощупывал покрытую трещинами резную кость. Перед глазами возник худой Януш в длинном и полутёмном бараке. Он так же держал в руке белого ферзя.

Часы с жёсткой силой сдавили запястье. Крича от боли, Иван прокрутил заводной механизм — воздух загустел, и ковёр из иголок стал железным. Не стерпев давящих часов, Рокотов расстегнул ремешок и отшвырнул их. Нащупав трещину на тонкой шее ферзя, Иван, собрав остаток сил, отломил ему голову.

Всё словно испарилось: и немощь тела, и неясность разума, — лишь загустевший воздух мешал дышать. Обутый в тапочки, Рокотов сидел на нижней койке плацкарта. В вагоне тускло светили лампочки. Напротив, за столиком, не было цыганки. В мутном и вязком безвременье, в проходе застыл проводник, глядящий на него сквозь толстые очки. А Рокотов разглядывал целую фигурку ферзя в обожжённой ладони. На левой руке отпечатался красный след от ремешка. Но ни болотной грязи, ни царапин — даже щетина на лице не успела отрасти. На краю застеленного косынкой столика лежал мел с кровавым отпечатком. На полу осталось послание цыганки крупными белыми буквами: «Не бойся».

Чары развеялись, а поезд дёрнулся и пополз вдоль перрона. Глянув в окно, Иван увидел на привокзальной площади машину скорой, полицейского и человека в белом халате; у крыльца вокзала — водителя в кожаной куртке.

— Что это? Убери! — громко возмутился проводник, указывая на пол, и, погрозив пальцем, зашагал в конец вагона.

Всё, что произошло, пронеслось потоком воспоминаний, и Иван от отвращения съежился. Взявшись за красную нить бабушки, он сорвал её с запястья и швырнул на цыганский платок. Затем к куску мела он положил ферзя. Собрав всё в узелок, Рокотов, не замечая рассыпанной солонки, открыл окно. Глянув на проносящиеся мимо заросли кустарника, он выбросил всё, что напоминало о страшных бедах.

Переодевшись, Иван сложил постельное бельё и, взяв его в охапку, направился в начало вагона. Он точно знал, что легко найдёт на карте знакомый изгиб реки и сможет вспомнить путь к городку. Отвлечённый от работы проводник, как и в прошлый раз, выглядел недовольным.

— Какая следующая станция? — решительно спросил Иван, складывая бельё на полку.

— Тайшет.

— Спасибо. Я там выхожу, — на ходу сказал Рокотов, возвращаясь к своему месту.

— Да, и у туалета приберись, — прозвучал голос проводника за спиной. — Волосы разбросал, свечек нажёг, понарисовал всякого. Шаман хренов!