Эван провёл по струнам, и служебная лютня отозвалась дисгармонией. В воздух вспорхнула стайка кривых нот и тут же разлетелась по площади, огибая одержимых горожан.

Лирике такое зрелище пришлось бы по душе.

— Слышала, что газетчики выдумали? «Дьявольская пляска», ну и бред, — проговорил Эван вслух. — Вроде «Главный Вестник», а что такое сонатургическое остинато понятия не имеют.

«Слышала ли я?» — переспросила жестом Каденция.

Она добавила еще один жест, который в кондакториате стоил бы ей часа в Тихой комнате, и снова уставилась в свой блокнот.

— И что с тобой не так, а? — пробурчал Эван себе под нос, на этот раз так, чтобы глухая девчонка не сумела прочитать по губам. — Я ведь говорил префекту, что ты увядаешь быстрее остальных муз.

С их последней встречи муза постриглась под мальчишку, обкусала губы до крови, а под глазами у неё залегли тени, которые уже не списать ни на одну бессонницу.

Еще и блокнот этот.

Каденция уже целую вечность что-то там царапала карандашом и наблюдала за одержимым фермером. Тот дергал поднятыми руками, будто невидимый валун над головой поднимал. Вверх-вниз. Вверх-вниз. Ногами вправо-влево, топ-топ. Глаза закатились, а на лице сплошное блаженство, словно переливам арфы внимал, а не в судорогах бился.

Эван попытался изобразить сочувствие, а потом бросил это гиблое дело и взялся настраивать лютню. У Каденции, впрочем, сочувствия хватало на двоих — Эван бы в жизни не смог состроить настолько жалобное лицо. Да и стоило ли? Сострадания на всех не напасешься. Городскую площадь Пацификуса заполняли еще сотни, а может, и тысячи таких же обреченных.

— Что бы ты ни задумала, на этой стадии остинато чудес не бывает, — напомнил Эван.

Карандаш на миг замер, а затем застрочил еще быстрее.

«Мог бы хоть раз попытаться», — показала девчонка в блокноте.

— У меня лютня, а не волшебная палочка.

«Можно попробовать сыграть контрмотив. Посмотри».

Она раскрыла блокнот на предыдущей странице и сунула ему под нос криво выведенную нотную пятилинейку. Брови Эвана самопроизвольно поползли вверх.

Блокнот, разумеется, тут же задымился, не справившись с тяжестью сонатургической композиции. Каденция вздрогнула и выронила его прямо в лужу у ног фермера.

— Знаешь, для музы ты подозрительно мало знаешь о сонатургии, — сказал Эван и слегка повернул колку расстроенной струны. — В сона-медицине контрмотив подбирают под человека, а не под заразу скопом. Тут не бывает одной мелодии на всех.

Фермер прервал судорожный танец и рухнул лицом на мостовую, едва не забрызгав Эвану ботинки.

Каденция с бледным лицом уставилась на дымящийся блокнот. Эвану показалось, что она сейчас заплачет.

— Ну, за дело. Мне нужно, чтобы ты сняла платье, — напомнил Эван. — Не будем ждать, пока они начнут валиться один за другим. Чем дольше тянем, тем дальше расползается зараза.

Вместо ответа девчонка натянула рукав платья, пряча узор партитуры.

«Я больше не стану этого делать», — показала она.

Эван медленно убрал лютню за спину и сунул руку в карман плаща, где нашарил револьвер. Он давно чувствовал, что к этому идёт. И всё же, до чего не вовремя.

«С меня хватит».

— Ты ведь прекрасно знаешь, что будет, если эта дрянь выберется из Пацификуса, — проговорил Эван. — Если не собиралась выполнять работу, для чего вообще поехала? Сказала бы префекту — он нашёл бы другую музу на этот случай.

Ложь, конечно. Каденция была единственной в своём роде и, судя по выражению лица, прекрасно об этом знала.

Она закусила губу и отступила на шаг.

— Теперь понятно, для чего. Очень не советую этого делать.

Девчонка попятилась еще, а потом сорвалась с места и понеслась сквозь толпу, шлёпая по лужам босыми ступнями.

Эван выругался и бросился следом.

Каденция заскользила через гущу танцующих, как куница. При небольшом росте она лавировала с такой скоростью, что Эван — на голову выше и вдвое шире — едва поспевал. Танцующие смыкались за ней, как вода за лодкой, и тут же хлестали Эвана по лицу локтями. Ещё чуть-чуть, и окончательно потеряется в толпе. Но одержимых становилось всё больше, тела сбивались плотнее, и в какой-то момент даже девчонке не хватило места, чтобы протиснуться дальше. Она влетела лицом в чью-то спину и развернулась — в руке у неё блеснул нож.

Она успела полоснуть им себе по предплечью с явным намерением испортить партитуру. Эван едва успел схватить её за руку и вывернуть запястье. Нож звякнул о мостовую. Каденция дёрнулась, плюнула, наградила его впечатляюще злобным взглядом и для полноты картины добавила пинок в колено. С таким же успехом можно было пинать стену королевского дворца.

Диско.

В самом сердце толпы мостовая вибрировала от перестука тысяч сапог.

Каденция замычала и забилась в его руках.

— Да перестань ты дёргаться. Мне нужна партитура. Без неё я ничего не сыграю, чёрт тебя дери. А потом, если хочешь, скажу префекту, чтобы тебя больше не гоняли на чистки. Он только счастлив будет по старинке жечь заражённые города. Это куда дешевле, чем выращивать муз.

В висках защекотало.

Мефисто.

Каденция замотала головой.

— Да тебе даже делать ничего не нужно. Просто снять клятое платье, чтобы я мог прочитать ноты.

Диско.

Девчонка со всей силы вцепилась зубами ему в запястье. Это должно было быть очень больно. Помнить бы еще, что такое эта самая боль.

Мефисто.

Толпа сжималась. Горожане, которых пожирал танец, смещались к центру площади и прижимали Эвана с Каденцией еще ближе друг к другу.

По предплечью потекла кровь, ещё немного, и девчонка руку сгрызет.

Эван взвел курок и приставил револьвер ей к подбородку. С мертвых муз читать ноты дико неудобно, но даже это лучше, чем ничего. На одной чаше весов лежало буквально все королевство, а на другой… Ну а какая разница, что было на другой? Префект, конечно, попытается голову ему открутить, но Эван предупреждал, что с Каденцией что-то не так.

Диско.

Девчонка вдруг разжала зубы и закатила глаза. Руки её медленно поднялись вверх. Рукава сползли до плеч, открыв врожденный узор партитуры. Босые ноги коснулись мостовой и зашлёпали в такт.

Раз-два, раз-два-три.

Раз-два, раз-два-три.

— Да ты издеваешься.

Мефисто.

Эван вытер руку о плащ и оглянулся. Места едва оставалось, чтобы даже дышать. Море голов и вскинутых рук. Движения плечами. Топот. Мычание под нос. Тук-тук. Топ-топ-топ. Хлюп-хлюп. Тук-тук-тук. Тысячи тел, производящих тысячи маленьких звуков, которые складывались в один живой, пульсирующий ритм.

Вот оно, самое ядро остинато. Город бился, как одно огромное сердце, и будь Эван проклят, если не слышал этого же стука в собственной голове.

Тук-тук, тук-тук-тук.

Диско.

 

***

 

Свет врезался в глаза приторным, пошлым пурпуром.

«ДИСКО-КЛУБ „МЕФИСТО"».

Прошло время, прежде чем Эван осознал, что стоит и ослом таращится на вывеску. Искрящиеся буквы гудели в абсолютной пустоте над алыми дверьми, из-за которых сочился бас.

Вывеска и двери, собственно, и были единственными объектами в залитом дождем нереальном пространстве. Дождь шел из ниоткуда, падал в никуда и собирался лужами на чём-то, что притворялось твердой плоскостью.

Рядом раздалось глухое мычание. Каденция рухнула рядом и посмотрела на Эвана так, словно чудище какое увидела. Пятясь, она заскребла пятками по мокрой поверхности. Вскочила, поскользнулась и, поднимая тучу брызг, бросилась к дверям. Толкнула створки плечом, выпустив наружу порцию сочной пульсирующей музыки, и исчезла.

— И куда ты собралась? Мы внутри остинато, отсюда нет выхода, — сказал Эван в пустоту.

Кажется, вывеска подмигнула словом «диско».

Лирика бы точно подсказала, что это еще за «диско» такое.

А ведь когда она умерла, ублюдок-терапевт клялся, что теперь ни одна сонатургическая зараза не проберется Эвану в голову. О том, что вместе с ней туда больше не проберутся печаль, боль, радость и прочие полезные вещи, старик тактично умолчал. Как и о том, что всех музыкантов, потерявших эхо, тут же вербует кондакториат.

Створки дверей всё ещё медленно качались, как бы приглашая войти. Вот только что стоит приглашение, если выбора тебе никто не оставил?

Эван шагнул к дверям и ввалился внутрь навстречу свету и плотному одеялу вибраций. Под сапогом хрустнуло стекло.

А затем сквозь цветные блики проступил огромный зал.

— Разнеси меня резонанс.

Эван и раньше бывал в низкосортных столичных клубах, но даже те не выглядели так, словно кто-то вывернул наизнанку ювелирную шкатулку. Все светилось, дымилось и кричало. Под потолком крутились зеркальные шары, и повсюду разбегались пятна света. А в них танцевали и бились в экстазе фермеры, лавочники и кухарки, напялившие блестящие сюртуки и штаны, расширяющиеся книзу. Каблуки вытаптывали из сияющей шахматной плитки целые облака пульсирующих нот.

Топ. Топ. Топ.

Густой аромат парфюма резал глаза. Руки одержимых хватали его за плащ, гладили пахнущими алкоголем ладонями по лицу, когда он пробирался мимо. На лицах у них сияло диско, и выглядело оно именно так, как звучало.

Тыц. Тыц. Тыц.

Качающийся лабиринт начал сводить с ума, даже мысли зазвучали в такт басу. И куда взгляд ни кинь, один только блеск, экстаз и танец.

Щелк.

Две направленные лампы высветили сцену прямо у Эвана под носом.

Топ. Топ. Топ. Вытаптывал на ней копытом некто, собранный из шерсти, хитрющего оскала, острой козлиной бородки и рогов, увитых кольцами. В руках это чудовище держало что-то, похожее на лютню, только из кости и обтянутое кожей.

— «Главный Вестник» обоссался бы от радости, — пробормотал Эван.

— Эван, — раздался отовсюду глубокий голос. — Добро пожаловать!

— Дьявол.

Дьявол небрежно поправил лапой стойку микрофона.

— Какая грубость. Я же не называю тебя «кондактор», не так ли? У меня тоже есть имя.

Он стукнул копытом и поднял огромный мохнатый кулак к потолку.

— Ме-фи-сто! Ме-фи-сто! Ме-фи-сто! — заскандировала под музыку толпа.

— Слышал?

— Где Каденция?

— Ох уж эти кондакторы, только о музах своих и думаете. Эй, наверху, помогите нашему гостю найти свою подружку!

Дьявол ткнул когтем куда-то Эвану за спину. Над головой заскрипел прожектор и высветил что-то в толпе. Люди заботливо расступились, явив за собой Каденцию, которая уселась на полу посреди шахматной плитки и зажимала уши руками. Странно для глухой с рождения.

— Не смотри на меня так, я просто дал девочке то, чего ей не хватало. Именно так и поступают приличные дьяволы, разве нет? А самое пикантное — я ничего не требую взамен. Представляешь, как это бесит теологов?

— Хватит мне мозги пудрить.

— Ого, какая дерзость для того, кто уже здесь очутился. Может, мне всё-таки предложить кое-что, чего не хватает именно тебе?

— Вряд ли ты готов вырвать себе рога и выпустить одержимых из этой дрянной мелодии.

— Туше, господин кондактор, туше. Но никто и не желает уходить. Припев у этой песни — закачаешься!

Он вдарил по своей лютне так, что динамики затрещали.

— Это… — пропел дьявол. — Диско!

— Мефисто! — заорал в ответ весь зал.

— Диско!

— Мефисто!

Диско-Мефисто. Диско-Мефисто. Диско-Мефисто.

В голове запульсировало, и Эван понял, что притопывает в такт ногой. Воздух наполнили одинаковые рогатые ноты, они улыбались зубастыми ртами и дьявольски хохотали.

Одна только мысль о том, что Эван сейчас отплясывает на площади в штанах, полных дерьма, заставила его сжать зубы до скрипа. Еще королевский кондактор, называется. Кондактор!

Слушай. Слушай. Слушай. Твоя работа — слушать.

Под топотом, стонами и воплями толпы билось что-то простое, как пульс. Раз-два, раз-два-три. Элементарное остинато, вокруг которого вся дьявольская композиция наматывалась, как нить на веретено.

Любая сонатургическая конструкция держится на фундаменте, так? И чем сложнее надстройка, тем уязвимее должно быть основание.

Топ-топ-топ, отбил носок ботинка.

Некоторым композициям нужны тела… Эван окинул взглядом Каденцию, которая тоже его заметила и пыталась подняться.

Некоторым — чужой рассудок… Эван перевёл взгляд на Мефисто.

Где-то здесь была точка опоры. Эта рогатая шутка над самой природой музыки — отличный кандидат на главный узел композиции, и если его разорвать…

Стоило попытаться.

— Диско!

Эван вскинул револьвер и направил его прямо чудовищу в лоб.

Музыка смолкла.

— Мефисто, — прошептал дьявол в микрофон.

На сцене остался единственный луч света, в котором стоял Мефисто и танцевала нотная пыль.

— Разве тебе не хочется вернуть то, что ты потерял, Эван? — спросил он вдруг.

— Нет.

Эван выстрелил.

Однако вместо выстрела остро запахло ромашковым полем.

— Потрясающий план, застрелить метафору, — раздался над ухом знакомый хрипловатый голос. — А потом что — бросить песню в подземелья кондакториата на растерзание дознавателям? Сжечь мелодию? Ты только что всем показал, что у тебя нет ни чувства юмора, ни фантазии.

— Лирика?

Пальцы стали чужими и ватными. Возможно, потому что она положила ладонь на руку с револьвером и улыбалась, как лисица. И этот её слишком длинный нос, и нимб белокурых волос, который смотрелся по-идиотски. А ведь Эван сам её такой и воображал, пока та нашептывала ему гадости.

— Убери свою игрушку, большой парень, — сказала Лирика и мягко надавила.

Рука опустилась. Револьвер стукнул о шахматную плитку.

— Убирайся в ту преисподнюю, из которой тебя вытащили, — прошипел Эван.

— Как грубо. — И голос этот сладкий. Как же Эван когда-то его ненавидел. — А ведь из нас вышел прекрасный дуэт. Эван и Лирика. Ах, эти афиши, эти аплодисменты!

— Погляди, как ты запела после того, как я тебя прикончил. А ведь ты и называла меня никчемным музыкантом.

— Не прикончил, а пропил. Это ведь совсем не одно и то же. Да и никак я тебя не называла, ты и сам прекрасно справлялся.

— Ты мертва!

— Я такая же мертвая, как вот она — глухонемая.

Эван оглянулся и уставился в дуло собственного револьвера. За рукоять держалась Каденция. Девчонку трясло так, что патроны в барабане дребезжали. Она часто дышала, приоткрыв рот.

— Каденция?

— Меня зовут Искрия, — сказала она.

Сказала голосом.

Так не должно было быть.

— Мое имя… Искрия.

— А ты очень её разозлил, — промурлыкала Лирика.

Муза закричала и нажала на спусковой крючок.

 

***

 

Иронично, но пока мозги с отчётливым хлюпаньем возвращались к нему в голову, Эван успел как следует поразмыслить. У муз ведь нет имён — лишь те, что заданы партитурой на их коже. Всего лишь человеческая кровь, тщательно подобранная группа нот и пара лет инкубации.

И тут Искрия стреляет ему в голову.

— Убийца! Убийца! Убийца! — зазвучали голоса.

Тук. Тук. Тук. Закапала кровь на лакированный пол.

Света вокруг стало подозрительно меньше. Хаос всех цветов радуги уступил место порядку, дереву и коже. Лица горожан, теперь одетых в костюмы, сделались строже и злее. Наряженные в камзолы кузнецы, бакалейщики, возницы — молча стояли вокруг Эвана, пока он пытался обрести хоть какую-то целостность. Получалось с трудом. В первую очередь потому, что в ушах все еще звенел голос Лирики.

Он даже не сразу заметил, что наверху, на сцене, возвышалось нечто вроде трона, наспех собранного из обломков диско-клуба: микрофонных стоек, осколков зеркал, ковров и ещё какого-то нелепого хлама.

Над троном сияла уже знакомая вывеска «ДИСКО-КЛУБ „МЕФИСТО"».

Каденция сидела, откинувшись на спинку. В одной руке у неё лениво покачивался револьвер, другой она закрывала забрызганное кровью лицо. Сквозь окровавленные пальцы на Эвана злобно смотрел один-единственный глаз.

— Что со мной случилось? — спросил он.

— У тебя взорвалась голова, — пояснил голос дьявола. — Это, знаешь ли, занимает время, чтобы залатать.

Дьявол вышагнул из-за импровизированного трона. На рогатую голову у него был нахлобучен напудренный белый парик с завитушками.

— Какого черта здесь происходит? — спросил Эван. Он переводил взгляд с Каденции на дьявола и обратно. — Где клуб?

— Место у меня гибкое, и всегда такое, каким его желает видеть публика. — Мефисто расплылся в клыкастой улыбке. — А после небольшого экскурса в историю от госпожи Искрии сейчас публика очень жаждет над тобой суда. Суда за… за…

Каденция что-то проговорила, дьявол склонил ухо к трону.

— Точно. Эван, королевский кондактор. Обвиняется в намерении убить всех жителей добропорядочного Пацификуса, а также в расправе над жителями Лилля, деревни Эйш и Иллесбурга при помощи какой-то «каденции». А еще в эксплуатации и нарушении прав муз. Хм… А такие разве существуют?

— Я не собираюсь никого убивать, — сказал Эван. — Они уже мертвы. Мое дело спасти еще здоровых.

Толпа загудела.

— Боюсь, они с тобой не очень согласны. Поверь, ты очень не хочешь их разозлить, а то это место очень быстро превратится в пыточную или что-то вроде.

В словах дьявола проскочила толика некоего смысла.

Остинато, которое меняется по воле одержимых.

«Дьявольская пляска», ну разумеется, все ведь читают «Главный Вестник».

— Кажется, я знаю, как вытащить нас отсюда, — сказал Эван. — Но мне нужна каденция.

Глаз музы в венце кровавых брызг сощурился.

— Ты не получишь от меня ни одной ноты, — донёсся её тонкий голос. — Я не позволю тебе больше забивать людей как больной скот.

— Если у меня получится, то я вытащу отсюда всех нас.

— А потом все равно убьёшь? — Каденция облизнула окровавленные губы.

Эван промолчал. Даже если он действительно всех вытащит из остинато, ритм так и останется в их голове, а затем снова прорастет. Эван еще сможет сопротивляться, а вот остальные…

— Я так и думала.

— И ты что собираешься делать? Продлевать общую галлюцинацию, пока наши тела окончательно не разложатся, а пляска не доберется до центральных провинций?

Каденция сжала зубы:

— Я еще могу их спасти.

— Нет, ты не можешь.

— Я тебя… — прошипела девчонка.

— В общем, — вмешался Мефисто, — с приговором мы пока не определились, но главный свидетель настаивает на смерти. Беда в том, что здесь умереть крайне затруднительно.

— Но боль здесь чувствуют? — спросила муза, не сводя глаз с Эвана.

— Чудесно чувствуют, — сказал Мефисто. — За исключением нашего обвиняемого. Для начала ему нужно вернуть... как это у вас называется?

— Этого не будет, — сказал Эван.

— Точно, эхо. — Дьявол довольно щёлкнул пальцами. — Значит, мы снова приходим к одному и тому же: сначала вернуть господину кондактору утраченное. Как все удачно складывается!

— Я скорее сдохну, чем позволю этой дряни снова поселиться в моей голове.

— Это я могу устроить, — проговорила муза.

— Да, своей наивностью. — Эван кивнул за спину. — Убьёшь не только меня, но и всех, до кого остинато доберётся по твоей вине потому, что мы не зачистили очаг заражения вовремя.

— Заткнись, — крикнула Каденция. — Не тебе решать их судьбу!

Она отняла ладонь от лица и резко встала с трона.

— А кому, тебе? То, что ты придумала себе человеческое имя, ещё не делает тебя человеком.

Каденция закричала и вскинула револьвер.

Тот раскололся в её руке как фарфор.

Др-р-рынь. Нота, острая, как нож, вонзилась в потолок и осталась там дребезжать обертоном.

Дзын-н-нь. Продолжала звенеть струна кондакторской лютни.

Тонкий гриф лежал в руке как влитой. Эвану даже казалось, что тот пульсирует теплом. А ведь он почти забыл об этой привычной тяжести инструмента за спиной.

— Здесь каждый из нас — уже часть этой проклятой композиции. — Эван провёл по струнам, и толпа, охнув, отступила. — И пока в этом зале есть хоть один голос, остинато не остановится. Нам придется заткнуть весь одержимый хор.

Да, упокаивающая каденция — вершина сонатургического искусства. А по сравнению со старым добрым сжиганием, практически нежная колыбельная.

Но какой бы из него вышел кондактор, если бы в арсенале не было чего-нибудь попроще.

Ноты взвыли под его пальцами…

И звуковая волна сбила его с ног.

Пол ударил в затылок, Эван проехался по гладкой поверхности и уставился в потолок.

— Вот это я понимаю! — раздался радостный рык. — Испытание поединком!

Все здание подпрыгнуло, когда дьявол приземлился на пол, расколов паркет. В лапах у Мефисто подрагивала и рычала, как псина, черная кожаная лютня.

— Любитель, — проворчал Эван и поднялся.

— Какое нахальство! — заухмылялся дьявол. — А ведь это МОЙ клуб!

Мефисто ударил по струнам рычащим риффом — и в воздух взвились плети из дрожащего раскалённого звука.

Эван извлек из лютни три аккорда подряд.

Вжух.

Сноп искр ослепил его в тот миг, когда плеть Мефисто врезалась в выставленное навстречу защитное крещендо.

Толпа ахнула в один голос.

Тяжёлые рыки дьявольской лютни молотили воздух, словно мясник — тушу. Дыщь-дыщь-дыщь. Шерсть на его загривке встала дыбом, ноты заплясали в воздухе, как бешеные осы, а зал заволокло густой серной дымкой. Два ярких столпа света выхватили их обоих из полумрака.

Лица горожан растворились в темноте, остались только сотни блестящих жаждущих глаз.

Пальцы Эвана почти неосознанно порхали над струнами, выбивая простые опорные аккорды.

Мефисто швырнул в него волну тяжёлого баса, которая рассыпалась на маленькие безобидные нотки, встретив аккуратно выверенный рифф Эвана. Дьявол топнул копытом, зарядил восходящий пассаж, и воздух обратился жарким облаком.

— Добавим огоньку, а? — выкрикнул дьявол и расхохотался.

Губы высохли и потрескались от сгустившегося жара.

Эван ответил быстрым, как молния, перебором, и смех потонул в утробном рыке.

Ноты легли одна на другую и закружились, оплетая дьявола золотыми тонкими струнами. Мефисто вырывался, бранился, но продолжал играть один и тот же мотив.

Диско! Мефисто!

Эвану казалось, что он слышал эту дрянь столько раз, что мог бы простучать мотив зубами. Диско-мефисто-диско-мефисто. Простой до тошноты.

Несмотря на обвисшие от жары струны, соло Эвана обернулось в сплошной поток звука. Настолько быстрый, что сам воздух начал трещать. Пол заскрипел, когда гвозди с хлопками повылетали из досок и исчезли где-то в потолке.

И крики. Крики. Крики! Аплодисменты королевскому кондактору!

— Ха… Ха! — пытался рассмеяться Мефисто. — Ха!

Он уже весь светился расплавленным золотом, оплетённый струнами до самых рогов.

— Козёл, — проговорил вслух Эван, зная, что никто его в этом гвалте не услышит.

А затем ударил последним аккордом.

Все струны разом стянулись, и тело дьявола лопнуло как переспелый помидор. Фонтан черной крови влетел в воздух и с влажными шлепками опал на разрушенный паркет.

Эван выдохнул и опустил взгляд на свои руки.

С кончиков пальцев свисала содранная до мяса кожа. Раскалённые струны дрожали, и воздух над ними плыл, как над кузнечным горном.

— А теперь ваш черёд, — проговорил он.

Но не смог сжать кулак.

Что-то в воздухе изменилось.

Он будто загустел. Стал тяжёлым и вязким. Зал замер вместе с ним, и даже пыль в лучах света зависла на месте.

Sourde enfant, égarée… ¹

Вокал окутал Эвана как тяжёлое одеяло.

Pâle reine, épargnée…

Позвонки в шее заскрипели, когда он с огромным усилием смог поднять голову.

Miracle au jour

Elle tremble, monde sourd…

На сцене стояла Каденция.

Она пела.

В полумраке её кожа светилась изнутри тонкими нитями партитуры. Пальцы, длинные, скрюченные, как у птицы, сжимали микрофонную стойку. Острый и полный ненависти взгляд откровенно пытался прожечь в Эване дырку.

Dans la province en flammes, Canton condamnée…

Со сцены легко, почти весело, спрыгнула ещё одна фигура — тонкая, светлая с нелепыми кудрями.

— Нет, — прохрипел Эван и тут же пожалел. Грудь чуть не разорвалась от давления.

Лирика.

— Так будет лучше для всех, вот увидишь, дорогой, — сказала Лирика с той самой интонацией, от которой всегда хотелось застрелиться.

— П-пошла ты, — выдавил он.

De la danse du Diable elle s'est relevée…

Лирика шагнула вперёд, поймала ритм и плавно крутанулась в танцевальном па.

Et garde en l'âme un deuil, une infernale flamme!

Вокальная сонатургия.

Музы не владеют сонатургией.

Музы не должны ею владеть.

«ДИСКО-КЛУБ „МЕФИСТО"».

Вывеска над головой Каденции мигнула, и слово «Мефисто» погасло, чтобы затем зажечься снова уже алым светом.

«ДИСКО-КЛУБ „ИСКРИЯ"».

Один за другим люди опускались на колени и склоняли головы.

— Спасительница! Спасительница! Спасительница! — шептали они.

Тёплые руки коснулись его лица.

— Я скучала, — прошептала Лирика.

И поцеловала его.

 

***

 

Его давно должно было стошнить. Всё тело молило о пощаде — но остановиться он не мог.

Лирика вела его за руки и кружила, кружила, кружила. Под музыку, переливавшуюся волнами тошнотворной безмятежности.

Диско. Диско. Диско.

Под каблуками сапог сминались полевые цветы, и от этого ромашковый дурман становился невыносимым. Лёгкие безвольно наполнялись густым ароматом, а Лирика лишь смеялась. Она всегда смеялась — и уже за одно это Эван был готов её задушить.

— Только вслушайся, — прошептала она с придыханием. — Разве не прекрасен этот сладкий перелив?

И Эван вслушался.

Чужие крики вместо инструментов. Долгие, тянущиеся ноты — из женского воя. Басовый пульс — из приглушённых стонов. Резкие всплески — из детских вскриков. Даже ритм держался на чьих-то судорожных вдохах.

Раз-два. Раз-два.

Музыка лишь притворялась музыкой.

Из груди вырвался стон.

— Помнишь, как я впервые заговорила с тобой? — хихикнула Лирика и крутанула его вокруг своей оси. — В тот день, когда я родилась из красоты музыки, нот и твоего вдохновения.

Он помнил. К каждому музыканту однажды приходит эхо. Но не всем так не везёт, как Эвану.

Цветы под ногами сменились сценическим настилом.

Тук-тук. Тук-тук.

Каблуки застучали по доскам. Вокруг закружились ткань, шёлк и красный бархат.

— Эван и Лирика. Как это звучало. Какими прекрасными мы были, — промурлыкала она.

— Отвали от меня!

Он попытался закрыть глаза, но даже сквозь веки проступали бледные тела истощённых горожан, ломавшиеся под каблуками, как сухие листья.

Под серым дождливым небом лежал мертвый театр Лилля. Свадьба в Эйше. Ярмарка в Иллесбурге.

— Убийца, — прошептала Лирика ему на ухо.

— А что я должен был делать? — выкрикнул Эван. — Кто-то же должен был остановить заразу!

— Ты все сделал правильно, — кивнула она.

Она расхохоталась и подняла его за талию. Ночь закружилась еще быстрее.

— Ни одиночества, ни горестей, ни печалей! — Лирика смеялась, захлёбываясь восторгом. — О, Эван, ты слишком долго был один.

— Лучше уж одиночество, чем твое ядовитое присутствие.

— Какой же ты отвратительный лжец. — Она чмокнула его в нос. — Не бойся, я больше не позволю тебе утопить меня в дешевом вине.

Лирика отпустила его, отскочила, взмахнув пышными юбками, и рассыпалась искрами. Её рука ещё мгновение висела в воздухе, маша на прощание, — затем и она распалась в пыль.

Тяжесть обрушилась Эвану на плечи. Колени хрустнули под весом его собственного тела, и он опустился на мокрые булыжники мостовой.

У его ног лежала Каденция — с простреленной головой — и злобно на него смотрела.

Глаза налились жаром. Заныло укушенное запястье. Завыла уставшая спина. Обожгли мозоли в сапогах.

— Ублюдок, — сказала Каденция.

И возразить было нечего.

 

***

 

Остро пахло ладаном, а в глаза бил излишне яркий свет.

Эвану хотелось найти источник и затем плюнуть туда. Да только глотка пересохла.

Старая боль возвращалась медленно, словно кто-то громкость подкручивал. Она вытаскивала из глубины плохо прикопанные останки и совала Эвану прямо в лицо.

Эван понял, что он уже стар. Что пальцы саднят в суставах. Что как бы кондакториат ни старался, остинато однажды заберёт всех до последнего, и даже королева наденет блестящий пиджак и начнёт танцевать под музыку, которую невозможно осознать. Хор из тысячи тысяч голосов. Они лишь оттягивают неизбежное. Выращивают муз из загустевшей крови композиторов и идеально подобранных нот, и смотрят, как из этой дряни пузырится и вылупляется дитя с партитурой на теле, как дорастает до взрослой девушки, чтобы можно было прочесть ноты. Ноты, убивающие любой материал, на котором записаны. Настолько могущественные, что даже память не в силах их удержать.

Колыбельная даровала сон бунтующим крестьянам, Ноктюрна меняла ночь на день, а Арию было слышно за тысячи миль. Короток век муз и хрупок их рассудок.

Руки подняли его с холодного каменного пола и усадили за стол, ломившийся от яств. В ладонь сунули кубок, и Эван выпил. Глотку наполнила приторная сладость, а в голове разлился туман. Потом ещё. И ещё.

Под сводами звенели кантонские лютни, хор и колокольчики.

Динь-динь. Динь-динь-динь.

Диско. Мефисто.

Иногда на фоне витражей проступало лицо Искрии. Сначала озлобленное. Затем усталое, с впалыми глазами. Потом — чистое, безмятежное и пустое, как у ангела на иконе.

А Эван ел и пил, просто чтобы заглушить тихий шёпот Лирики в голове. Он даже слов не разбирал. Да и говорила ли она хоть когда-нибудь что-то хорошее? Поддержала ли хоть раз, пока он побирался и клянчил деньги на починку старой отцовской лютни? Или когда его заплевали после первого же концерта? Ни черта она не сделала. Только гудела осуждающе, вот и всё.

Дрянь.

Горло не переставало саднить от смеси вина на входе и кислой желчи на выходе.

Эван тупо бродил между колоннами и разглядывал фрески. Искрию на них писали в золотом венце, с крыльями за спиной и босыми ступнями, попирающими чёрные нотные знаки.

Над головой вздымался чудовищно высокий купол. Кривые витражи вызывали тревогу. Из трещин в камне тянуло холодом. Из ниш глядели статуи с разбитыми лицами.

А потом Эван танцевал в кругу. Руки вели его, усаживали за стол, и он пил. Руки поднимали его и вели танцевать.

Все танцевали. И он танцевал.

Все пели. И он пел.

Все пили. И он пил.

Тыц. Тыц. Тыц.

Эван сощурился, пытаясь сморгнуть слишком яркий свет.

Напротив парила Искрия, окруженная сиянием. Прозрачное платье стекало с неё лентами и едва прикрывало наготу. Волосы у неё посветлели и отросли до плеч; девчонка сплела две короткие косы и уложила их вокруг венца. Цветы в нем были белые.

Она говорила с кем-то за его спиной.

— Он больше не кричит?

— Нет, госпожа.

— Тогда перестаньте подливать ему вино.

— Но…

— Ступай. Отдохни со всеми, ты это заслужила.

— Благодарю, госпожа. Я бы хотела попросить…

— Да?

— Мой сын. Я уже давно не видела моего сына. Он точно-точно у меня был…

— Тебя это беспокоит?

— Да, госпожа. Он на лютниста хотел учиться, а ещё любил свежую булку намазать вареньем и…

— У тебя не было сына. Ступай.

— И правда. Почему я решила, что был?

Эван закашлялся.

— Здесь они будут счастливы, — прогудел голос Искрии. Эван понял, что теперь она обращается к нему. — Пока я не придумаю, как вывести их наружу.

— Мы все тут сдохнем, — ответил Эван.

По щекам у него текли слёзы. Умирать ему отчего-то совершенно не хотелось. А вот вина — хотелось зверски.

— Отведите его в исповедальню.

Только вспомнив скрипучий требовательный голос по ту сторону перегородки у Эвана в затылке похолодело.

— Не надо, Искрия.

Она не ответила.

Прозрачное одеяние дрогнуло за её спиной. Искрия взмахнула им, как крыльями, и медленно поднялась обратно под купол, в золотое марево.

 

***

 

Подметание успокаивало Эвана.

Вжух-вжух, загнать под ковёр песок. Скрип-скрип, и алтарь блестит чистотой. Забраться повыше, протереть витражи. Заменить свечи в канделябрах, выбить гобелены, поправить скамьи и накрыть на стол.

В соборе каждому нашлось бы занятие, будь кто-то в нем заинтересован. Только никто не отрывался от молитвы или от блаженного покачивания голосам несмолкаемого хора. А уж как Искрия опускалась из-под потолка, так и вовсе бросали свои дела и кидались, чтобы прикоснуться к божественному.

— Я нахожу это унизительным. — Лирика, как обычно, сидела на скамье и болтала ногами. — Сколько ты уже метешь?

— Мне нравится подметать.

— Тебе нравится не метлой возить, а то что при этом в голове пусто.

— Буду подметать вечно, пока не помру. Меня вполне устраивает.

— Человек, разорвавший дьявола в честном бою, нашёл своё призвание в уборке. — Она прыснула. — Ты, кстати, пропустил место вон там, великий кондактор.

В груди у Эвана кольнуло, и он скривился.

— Это наказание за то, что я совершил.

— Тебе не наказание нужно, — сказала Лирика. — Тебе бы перестать за метлой прятаться и подумать как следует. Поразмыслить, понимаешь? О том, что кондакториат — сборище ублюдков, и это они заставили тебя участвовать в этих ужасных чистках.

— Меня никто не заставлял.

Эван поглядел на безмятежную фигуру Искрии, парящей высоко под потолком и обнимающей колени худыми руками.

Он шмыгнул носом.

— Опять разреветься хочешь?

— Что тебе нужно, Лирика?

— Ты, — ухмыльнулась она. — Только ты. А еще нужно выбираться отсюда! Устроить тур по городам. Эван и Лирика возвращаются, ты только представь эти афиши, — она откинулась на скамье и уставилась в потолок.

— Не думаю, что это хорошая идея. — Вжух-вжух, метла мела, а песок будто бы и не кончался. — Я больше в руки лютню не возьму.

— Но ведь ты сам сказал, что можешь всех отсюда вытащить, я все слышала.

— Не уверен, что это сработает. А если и сработает, меня это убьёт, — Эван сглотнул. Он последнее время слишком часто думал о смерти и находил эту мысль непривычно пугающей. — Из меня не вышел музыкант. И достойный кондактор, как ты видишь, тоже.

— Ну кто тебе такое сказал?

— Ты, — он поднял глаза на Лирику. — Иначе почему, по-твоему, я надирался до тех пор, пока ты не заткнулась?

— Ты ведь понимаешь, что я всего лишь часть твоего сознания, да? — спросила она, нахмурив брови. — Эхо. Э-хо. Да, та часть, которая от частого использования сонатургии обрела свой голос. Ну и что? Суть остается прежней — это ты сам себя моими устами и называл бездарным за каждую неудачу.

— Пошла ты.

Хоть он и ненавидел Лирику, но её присутствие становилось таким же привычным, как наличие руки, например, или волос.

В конце концов, Эван и сам не заметил, как перестал без конца мести и начал шататься по собору без дела, будто искал щель, в которую можно было бы забиться и не слышать бесконечного гула молящихся.

Мммм-мммм. Мммм-мммм-мммм. Вроде и святая мелодия, а ему так и мерещился проклятый ритм остинато. Раз-два, раз-два-три. Эван с ума начинал сходить.

Он пробовал боковые нефы, где воняло сыростью и старым воском; забирался за исповедальни, от которых у него все еще мурашки шли по коже, когда он вспоминал томный голос священника, вырывающий из него все детали чисток и прочих грехов. Ложился на холодные плиты у стены, садился прямо под витражами. Однажды даже забрался на галерею и в орган, и там тупо таращился на консоль.

Стоило прикрыть глаза, как из темноты проступали лики мертвых людей, юные улыбки увядших муз и безразличная морда префекта. Эван вздрагивал и долго тёр лицо ладонями, пока кожу не начинало жечь. Потом поднимался и шёл дальше.

А Лирика, как кошка, с тревогой наблюдала из-за угла. Он знал, чего она ждёт. Она знала, чего ждёт он. И от этого сердце начинало биться как сонатургический мотор.

Поэтому, когда Искрия под потолком проснулась, он еще очень долго не мог заставить себя пошевелиться.

— Госпожа!

— Госпожа спускается!

Толпа загомонила и начала стягиваться к центру собора.

Искрия снисходила медленно. Сначала людям на лица опустились края её платья, а затем она сама замерла в метре над землей и молящиеся ринулись к ней.

— Госпожа Искрия, я очень хочу к детям, как они без меня голодают, поди…

— У тебя нет детей, и никогда не было, — прошептала Искрия в ответ, даже не открывая глаз.

Тонкая ладонь взвилась в воздух, и молящаяся женщина счастливо прикрыла глаза и улыбнулась.

Эван протолкался к самой музе и едва не выругался вслух.

Под прозрачной тканью Искрия выглядела так, будто её долго и старательно морили голодом. Лицо осунулось, кожа на скулах натянулась, а из-под маленькой груди выпирали рёбра.

Похоже, она все силы отдавала, чтобы превратить это проклятое место в кантонский собор.

— Тревога меня снедает, госпожа…

— Не тревожься.

Тонкая ладонь поднималась и опускалась. Люди тянулись к ней, касались босых ступней, лица, запястий, края струящегося платья — чего придётся, — а потом выдыхали и отползали обратно к своим молитвам.

— А как долго нам ещё тут оставаться, госпожа?..

— Время ничего не значит.

Остинато становится тем, чего желает толпа. Вот и она, Искрия-спасительница, ангел божий.

Эван дождался, пока очередная блаженная отлипнет от музы, и шагнул ближе. Глаза у Искрии были закрыты. Либо экономила оставшиеся силы, либо просто не желала видеть всю эту поклоняющуюся толпу.

Эван закусил губу и осторожно провёл пальцами по прозрачной ткани на её животе, расправляя складки.

Настоящую сонатургическую партитуру не читают по нотке. Её хватают целиком — как карту. Сначала ритм. Опорные узлы. Где мелодия сама просится под пальцы, а где нарочно капризничает, чтобы исполнитель все струны порвал. Вот здесь сложнейший пассаж. Здесь пауза такой длины, что музыкант успеет сварить кофе.

Поэтому Эван смотрел жадно и быстро, как вор на сокровищницу: шея, ключица, завиток, нисходящий ход к солнечному сплетению. Контур. Ему нужен был только контур. Остальное можно будет достроить на слух, если голова не лопнет раньше времени.

Партитура скользила по животу, обвивала бёдра, пропадала там, куда даже Эван предпочитал лишний раз не пялиться, а затем тянулась по ногам — до самых ступней.

Пальцы Эвана едва касались кожи. Он ловил рисунок, пока тот ещё держался в памяти и не начал расползаться.

Нить оборвалась у лодыжки.

Прямо над ступнёй багровел широкий шрам, кто-то вырезал целый кусок кожи. Эван уставился на него, раскрыв рот.

Его запястье стиснула тонкая ледяная рука.

— Эван, — проговорила Искрия.

Он попытался вырваться, но, несмотря на мнимую немощность, держала муза крепко.

— Искрия, — откликнулся Эван.

— Не думал же ты, что я оставлю на теле эту дрянь? — спросила она.

Уставшие глаза смотрели на него без привычной ненависти, а с каким-то потусторонним холодом.

— Я вытащу нас отсюда.

— И для чего?

— Что значит для чего? Остинато нужно остановить, пока не стало совсем поздно.

— Они счастливы, — сказала Искрия. — Никто больше не ждёт, когда кондакториат придёт с приговором и назовёт это чисткой. Я нужна им здесь. И не как партитура на ножках, которую можно раздеть, использовать, а потом выбросить, когда начнёт трескаться по швам.

— Если хочешь их спасти, надо выбираться отсюда. Изнутри мы ничего не сделаем.

— Это ты ничего не сделаешь.

Она сжала пальцы.

Запястье хрустнуло. Боль шарахнула по руке до самого плеча так ярко, что мир на миг побелел. Эван взвыл. Искрия испуганно вздрогнула и разжала хватку. Ладонь у него тут же обмякла и повисла, как тряпка.

Эван уставился на руку. От запястья вверх расходился жар, будто кость заменили раскалённым железом.

— Уведите его вниз, — сказала Искрия. — Заприте. И не подпускайте ни к одному инструменту.

Прозрачное одеяние дрогнуло и муза поднялась обратно к свету.

Молящиеся один за другим обернулись к Эвану.

Лица у них были кроткие, блаженные — и оттого особенно мерзкие.

Ноги развернули его, и Эван рванул прочь, подальше от толпы. Никто за ним не бросился. Горожане Пацификуса вообще никуда не спешили. Они, похоже, прекрасно знали, что из этого собора бежать некуда. Просто шли следом, не торопясь, аккуратно огибая скамьи и не сводя с него бесстрастных глаз.

Эван прижал сломанную руку к груди, толкнул неприметную дверцу за колонной и поспешил вверх по лестнице.

Тук-тук. Тук-тук-тук.

Деревянные ступени загрохотали под сапогами. На площадке органной галереи он споткнулся о порог, едва не растянулся и, выругавшись, рванул к громадному фасаду органа, за которым пряталась консоль.

Лирика уже была там. Сидела на краю органной скамьи, болтала ногой и обкусывала ногти.

— Ну? — спросила она.

— Ну?! — рявкнул Эван. — Она мне руку сломала, вот что ну!

— Вижу. Партитуру прочитал?

— Нет никакой партитуры. Она вырезала кусок прямо с ноги. Целый кусок, чтоб её!

Эван со злости пнул деревянный бок консоли. Та обиженно скрипнула в ответ.

— Сядь, — сказала Лирика.

— Мы здесь сдохнем. Нам конец.

— Сядь, Эван.

Лирика нажала ему на плечи и усадила на место органиста.

— Просто подохнем, черт тебя дери.

Он прижал горящую руку к груди, запястье стреляло и от этого выть хотелось. За возможность снова стать пустым и бесчувственным Эван в этот миг с превеликим удовольствием отдал бы Лирику обратно.

— Послушай, — сказала она. — Ты запомнил контур мелодии?

— Мне руку сломали, Лирика.

— Контур, Эван.

Он стиснул зубы.

Запомнил. Возможно. Из-за тумана боли он собственные мысли едва разбирал.

— Этого мало.

— Для тебя одного мало, но для нас вполне достаточно, — сказала она мягко. — А теперь подвинься.

Она взяла его за здоровое запястье и положила ладонь на нижнюю клавиатуру.

Эван хотел огрызнуться, но вместо этого только судорожно выдохнул. Оказывается, всё это время он плакал. Вот уж действительно редкое достижение.

— И почему ты мне никогда не веришь?

— Потому что ты гребаное эхо.

— Именно. А значит, всё, что знаешь ты, знаю и я. Нам не нужна вся каденция. Нам нужен клин в ритмическое ядро. Остальное можно достроить на слух. Главное помнить, как сочиняются контрмотивы.

Лирика бесцеремонно толкнула его бедром, втиснулась рядом и положила ладони на верхний мануал.

— Это невозможно. Всё хоть сколько-нибудь грозное выращивают на музах.

— Да. А ещё на упрямстве, отчаянии и пинке под зад. Заткнись, и начни играть.

Орган отозвался утробным гулом.

— Жестче, — сказала Лирика. — Ты знаешь основной мотив каденции, даже если тебе кажется, что забыл. Ты играл её не один раз. Осталось только превратить её в контрмотив Диско Мефисто. Ну и название, кстати, просто умора!

— Откуда ты знаешь, что делать?

— Это ты знаешь. Ты вообще не соображаешь, что такое «эхо»? — Она ухмыльнулась. — Назовём этот шедевр — «Мегалования».

— Что еще за «Мегалования»?

— Понятия не имею, но звучит-то круто!

А потом она ударила по клавишам так, что собор сотрясся до основания.

Простое тыц-тыц, тыц-тыц-тыц. Но с такой скоростью, что у Эвана заложило уши.

Орган не зазвучал. Он просто-напросто взбесился.

По собору прокатился зубастый поток звука — грубый, как удар в ухо. Мелодия врезалась в пространство и начала прорывать саму ткань остинато, превращая все кругом в безумные черные ноты.

— Эван! — раздался крик Искрии.

— Кажется, ты снова её разозлил, — хихикнула Лирика. — Ну все, дальше ты и сам справишься.

— Что?

Раздался оглушающий треск дерева, и Лирику смело со своего места вместе с огромной частью комнаты.

— Лирика!

Шелковый лоскут, теперь плотный как сталь, втянулся обратно.

— Что ты натворил? — заорала Искрия.

А Эван не мог перестать играть, хоть и одной рукой. Простой, но оглушительный мотив «Мегаловании» уже обратился в молот, который выбивал камни из стен собора.

Весь органный фасад выдернуло с мясом, консоль вылетела из-под руки и исчезла где-то в дальнем конце собора.

Напротив Эвана, среди летящей щепы и пыли, висела Искрия — худая, страшная и прекрасная, как соборная икона. Лоскуты прозрачной ткани метались вокруг неё, кроша остатки органной установки, как сухой тростник. Лицо у музы было не злое — а просто безумное.

Но звук, звук уже было не остановить. Дум-дум-дум, дум-дум-дум.

Пространство дребезжало в такт и эхом повторяло восходящую по спирали композицию.

Песок посыпался с потолка.

Люди опустились на колени и зажали уши руками. Из-под ладоней у них шла кровь.

— Диско Мефисто, — прошептал Эван.

Искрия закричала.

Лоскут одеяния хлестнул, как плеть, и разорвал Эвана пополам.

 

***

 

Что-то беспокоило Эвана в Каденции, и не только то, что она взбунтовалась. Но ему чертовски не хотелось додумывать эту мысль до конца.

И все же, он думал о ней, пока они проходили карантинный пост. Думал о ней, пока откапывал увязшее в грязи колесо. И когда наконец понял, что именно всегда его в ней смущало, обозвал себя последним идиотом.

Передатчик в крыше самоходного сонатургического дилижанса зашипел.

— Как всё прошло, Эван? — Голос префекта едва пробивался сквозь гул музыкального двигателя.

Кабину трясло. Лютня на коленях жалобно бренчала на каждой кочке. Эван смотрел в окно на одинаковые холмы, вяло ползущие мимо. Каденция занималась тем же самым, прижимая к груди искалеченную руку. Девчонка кое-как перетянула её лоскутом от собственного платья, но всё равно умудрилась перепачкать кровью половину салона.

Впереди их ждали ещё сутки дороги в лучшей компании на свете.

— Эван? — снова раздалось над головой.

Врать префекту не хотелось. Говорить правду — тоже. В основном потому, что всей правды Эван, к своему ужасу, не знал.

— Большинство горожан излечились. Сейчас, вероятно, хоронят тех, кому не так сильно повезло.

Передатчик помолчал.

— Я правильно тебя расслышал? Излечились? От остинато?

— Именно.

— И как это произошло?

— Понятия не имею.

За окном проплыло вспаханное поле. Какой-то фермер поднял голову от борозды и проводил гудящий, как волынка, дилижанс взглядом.

— С Каденцией что-то случилось?

Эван вздохнул.

— Она взбунтовалась, а потом вырезала себе из руки целый кусок партитуры.

— Что?

— Вот и я о том же.

— Каким образом?

— Это ты мне скажи, откуда у неё взялся нож.

На этот раз пауза затянулась дольше. Эван уже решил, что старик отключился, когда передатчик снова ожил.

— Я пошлю Мелиссу разобраться с Пацификусом.

— Ты меня не слышал? — Эван медленно поднял голову. — Пацификус очищен от заразы.

— Если хоть у одного заражённого ритм остался в голове, будет новая вспышка. Мы не можем так рисковать. Возвращайся в кондакториат. И привези с собой Каденцию.

— Никто из них ничего не помнит, — проговорил Эван сквозь зубы. — Ты там совсем оглох?

— Что с тобой случилось, Эван?

Ничего не случилось.

Просто в голове у него зияла дыра размером с ядро — между тем мигом, когда он попытался застрелить Каденцию, и тем, когда очнулся на площади, глядя, как девчонка с остервенением кромсает себе руку. А вокруг воняло дерьмом, плакали и стонали горожане, трясущие тех близких, что уже не поднимутся.

Вот и всё. Пустяки.

— Ничего, — сказал Эван. — Но если хоть кто-то тронет Пацификус или музу, я расскажу королеве, что ты сотворил Каденцию из сиротки. Так дешевле и быстрее, не так ли?

— Ты в самом деле умом тронулся в этом Пацификусе.

— У неё есть пупок, ты, идиот, — прошипел Эван. — Вы там совсем сбрендили? Ты думал, никто из кондакторов не заметит?

Каденция отвлеклась от окна, мельком глянула на него и снова уставилась наружу.

— Мы поговорим, когда ты вернёшься, Эван.

Передатчик сухо щёлкнул и умолк.

Эван уставился на динамик.

— Подонок! — рявкнул он и ударил по нему кулаком.

Каденция вздрогнула.

Что-то хрустнуло. В запястье стрельнуло так остро, что Эван тут же схватился за ушибленную руку и зашипел.

От боли.

Он уставился на собственную ладонь так, будто видел её впервые. Пульсирующий жар расползся до самого локтя и не собирался отпускать.

Что-то шевельнулось в голове.

— Каденция, — позвал он.

Муза обернулась и сначала посмотрела на его руку, потом — ему в лицо.

«Что?» — вскинула она брови.

А затем сама поняла, что откликнулась на звук имени, будучи глухой.

Она медленно оскалилась.

Что-то чужое и глубокое посмотрело на Эвана изнутри её глаз.

Каденция опустила руку на подлокотник и забарабанила пальцами.

Раз-два. Раз-два-три.

Раз-два. Раз-два-три.

Диско.

Рогатая тварь с гаденькой ухмылкой.

Мефисто.

Голос, поющий на кантонском.

Диско.

Своды древнего собора.

Мефисто.

Дрожащая рука сама легла на рукоять револьвера.

И забарабанила в ритме остинато.

Тук-тук. Тук-тук-тук. Стучали пальцы.

Диско. Мефисто. Диско. Мефисто.

Холод собрался в затылке и медленно сполз по позвоночнику. Эван узнал это чувство сразу. Оно вцепилось ему в пальцы и не давало выхватить револьвер.

Страх.

Диско. Мефисто. Диско. Мефисто.

— Не бойся, милый. Что бы ни случилось, я всегда буду рядом, — прошептала Лирика ему на ухо.

За окном раскинулось белое ромашковое поле.

Диско. Мефисто. Диско. Мефисто.

Диско Мефисто. Диско Мефисто.

Дискомефисто. Дискомефисто. Дискомефистодискомефистодискомефисто.

 

1. Перевод: «Глухое заблудшее дитя… / Пощаженная бледная королева… / Чудо наяву / Она дрожит и мир к ней глух… / В пылающей провинции — обречённом Кантоне… / Из дьявольской пляски восстала она / Хранит в душе траур, инфернальное пламя»