Гезлав Попп умер в тридцать два года и это общеизвестный факт, который он сам не оспаривает. Просто умер неправильно: лёг, перестал дышать, пролежал без движения четыре часа, пока сосед не забеспокоился запахом, а запах оказался прогорклым маслом с кухни. Лекарь, которого привели, долго щупал пульс, светил свечой в зрачки и что-то бормотал. В итоге, сказал: живой, но это с медицинской точки зрения странно. Со всякой другой точки зрения тоже.

В регистрационной книге Цеха Учётчиков несбывшегося смерть Гезлава Поппа числится за номером 7741, статус — открытая, цена — неустановленная. Это означает, что кто-то когда-то заплатил за то, чтобы он выжил, но неизвестно кто именно и сколько. Долг висит. Долги несбывшегося не прощают и не списывают; они накапливают проценты медленно, как плесень на хлебе, и так же неостановимо. Именно поэтому Гезлав занимается тем, чем занимается, а занимается он этим из необходимости понять, кому он должен.

* * *

Контора его располагалась в трех комнатах над мясной лавкой в Нижнем квартале, где улицы достаточно узкие, чтобы соседи через окна могли передавать друг другу горшки с едой. Запах копчёного мяса пропитал все бумаги насквозь, и любой документ, вышедший из-под пера Гезлава, пах свиными кишками. Клиентов это не смущало, клиентам было не до запахов.

Первый клиент той недели явился в понедельник, в дождь, в пальто с чужого плеча, рукава коротковаты. Мужчина средних лет, по виду зерноторговец. Гезлав научился определять профессию по тому, как человек садится: зерноторговцы садятся основательно, с ощущением, что под ними находится их собственный склад. Этот сел именно так.

— Корний Вахт, — сказал он. — Мне нужен специалист по несбывшемуся.

— Слушаю.

— Три месяца назад мой компаньон должен был умереть. Яд в вине. Дозировка точная, повар подкуплен, исполнение безупречное. Карл Феннер должен был умереть той ночью и не умер.

Гезлав достал чистый лист бумаги.

— Вы хотите знать, кто его спас?

— Именно. Потому что этот человек знает обо мне всё. И пока молчит. — Вахт положил на стол кошель с той же основательностью, с какой сел. — Пока молчит.

Гезлав записал имя, имя компаньона и дату. Двадцать третье октября. Семь недель до дня, когда его собственная смерть получила бы срок исковой давности и Цех Учётчиков закрыл бы дело номер 7741 за истечением. Семь недель и совпадение это или нет, Гезлав ещё не знал.

* * *

Феннер принял его в конторе на Рыбном переулке. Рыжеватый, плотный, с манерой смотреть поверх собеседника, то ли от близорукости, то ли от высокомерия, то ли и от того, и от другого сразу: торговый человек, из тех, у кого за каждым словом стоит цена и за молчанием тоже. Гезлав представился страховым консультантом и спросил напрямую про октябрь. Феннер отложил перо и долго смотрел в окно на переулок, где мальчишки гоняли кота с рыбных ящиков.

— Я не знаю, кто меня спас, — произнёс он, наконец. Пауза перед этим признанием выглядела как настоящее замешательство. — Лекарь сказал: яд нейтрализован веществом, которое он не смог опознать. Я никого не предупреждал. Антидот я не клал. Он был в вине уже до того, как я к нему прикоснулся.

— Это вас не успокаивает?

— Это меня пугает значительно больше, чем сам яд, — Феннер повернулся. — Тот, кто хотел меня убить, — это Вахт, я знаю. Мы делим прибыль нечестно, и мы оба это знаем. Это давняя история. Но кто меня спас, я не знаю. И зачем, тем более не знаю.

Он кашлянул и добавил без перехода, ровно, как добавляют цифру в столбец:

— Я навёл справки на рынке несбывшегося. Чужой долг обошёлся мне недорого. Там всегда есть товар: люди умирают неправильно каждый день, а родственники не всегда понимают, что с этим делать. Жалко, конечно, но у меня тоже есть дети.

Гезлав записал это отдельно и дважды подчеркнул. Три месяца Феннер живёт с пониманием, что его жизнь кому-то нужна по неизвестной причине. Это хуже любой угрозы.

* * *

В подвалах под Ратушей пахло старой бумагой, возможно, так пахнет воздух, который давно не менялся, а может быть, так пахнет то, что здесь хранится. У входа на деревянной лавке сидела женщина с младенцем и смотрела в пол. Рядом горбился мужчина в рабочей куртке, с шапкой в руках и, не замечая, мял её кончиками пальцев. Мужчина и женщина не знали друг друга, это было видно по тому, как тщательно они не смотрели друг на друга. Очередь к Оппе всегда выглядела так: люди, которым есть что продать и которым стыдно, что у них есть.

Оппе за своей конторкой даже не поднял головы, когда Гезлав сел напротив. Оппе перелистнул страницу, обмакнул перо и записал что-то в столбец, Гезлав успел увидеть краем глаза: дата, номер, сумма и пометка «закрыто». Чья-то несбывшаяся смерть только что нашла покупателя. Обычный понедельник.

— Номер семь семь сорок один, — произнёс Гезлав. — Моё дело. Хочу знать, кто купил долг.

Оппе наконец посмотрел на него. Глаза у него были светлые, почти белёсые, и в них не было совсем ничего: ни любопытства, ни усталости, ни того мелкого чиновничьего торжества, которое Гезлав привык видеть у людей, умеющих говорить «нет». Просто глаза. Двадцать лет за этой конторкой вычистили из них всё лишнее.

— Покупатель пожелал остаться анонимным.

— Имею право знать.

— Имеете право подать апелляцию. Срок рассмотрения — шесть месяцев.

Гезлав положил на стол монету. Подумал и положил ещё одну. За спиной тихо завозился младенец, и женщина что-то зашептала ему нежным звуком, останавливая плач.

— Продавцом, — произнёс Оппе, не глядя на монеты, — числится некий Феннер. Карл Феннер, зерноторговец. Продал ваш долг три месяца назад. Покупатель анонимен, как я и сказал. Но продавец в книге открытый.

Гезлав сидел смирно. Снаружи это выглядело как спокойствие; внутри что-то переставлялось с места на место, как мебель после переезда. Феннер продал его долг три месяца назад. В октябре. Именно тогда, когда Вахт его травил. Феннер, которого травили, продал чужой долг несбывшейся смерти и тем самым расплатился с анонимным покупателем за собственное спасение. Значит, Феннер знал заранее. Знал о яде, знал о ночи, знал, что ему понадобится антидот и расплатился за него чужой жизнью. Чужой несбывшейся смертью. Его несбывшейся смертью.

Гезлав Попп оплатил жизнь Карла Феннера. Сам того не зная.

* * *

Рыжий, веснушчатый мальчик лет двенадцати, с носом картошкой, чинил голубятню за домом Феннеров. Гезлав нашёл его легко, просто сообразив, что если Феннер знал о яде заранее, значит, у него был источник. Источник внутри дома. Кто-то, кто слышал разговоры повара и успел предупредить раньше, чем налили вино.

— Ты слышал повара, — сказал Гезлав, садясь на перевёрнутый ящик. — Ночью. И сказал дяде.

Мальчик, его звали Пат, отложил инструмент, вздохнул и произнёс:

— Дядя должен жить.

— Почему?

Пат помолчал. За этим молчанием Гезлав сразу услышал что-то сложное, многослойное и совершенно не детское.

— Потому что мама говорила: после отца, дядя — единственный, кто нас не бросит.

Простая фраза. Она опустилась на разговор, как камень в воду, и круги пошли в разные стороны.

— Ты знал, что он использует твоё предупреждение, чтобы купить антидот? Что он за это кому-то заплатит?

— Нет. Я просто сказал ему, что слышал. А как он устроил остальное, я не знаю.

— Он не сказал тебе, что расплатился чужим долгом?

— Какой чужой долг?

Гезлав внимательно смотрел на мальчика, не отводя взгляд. Пат не притворялся, он действительно не знал. Двенадцатилетний ребёнок спас дядю из простой любви и из страха потерять последнего взрослого, на которого можно рассчитывать. А дядя взял это спасение и использовал его как повод провернуть сделку на рынке несбывшегося: он продал чужую жизнь, не спросив разрешения у её владельца.

— Скажи мне одно, — произнёс Гезлав. — Дядя — хороший человек?

Пат так напряженно думал над вопросом, что Гезлаву стало не по себе. Наконец Пат ответил:

— Я не знаю хороший или плохой, но знаю что он - живой.

* * *

Вечером Гезлав долго сидел за столом, просто так, без бумаг, без лампы, в темноте, которая набралась в комнату незаметно, пока он думал. Снизу пахло копчёным мясом. Колбасник закрывал лавку и ругался с замком. Обычный вечер.

Гезлав взял со стола перо и поставил на чистом листе цифры: 7741, искоса посмотрел на них и, убрав перо обратно в стакан, перевернул лист чистой стороной вверх. Писать было нечего, потому что написанное сделало бы это слишком настоящим и слишком окончательным. Феннер продал его долг и оплатил свою жизнь его несбывшейся смертью. И сделал это аккуратно, через анонима, через три посредника, так, чтобы ни один закон не скрипнул. Подперев голову рукой, Гезлав думал об этом, и чем дольше думал, тем меньше слов находилось, и он знал, почему: потому что любое слово, которое он мысленно к этому прикладывал, оказывалось чуть меньше, чем нужно. Завтра Феннер придёт. Или пришлёт кого-то, скорее всего человека с правильными словами и с тем видом, который означает: мы оба всё понимаем, давай договоримся тихо. Феннер умный. Умные не ждут, пока к ним придут с претензией, они приходят первыми, с предложением.

Гезлав убрал бумаги, вздохнул и достал их снова. Потом опять убрал и ещё раз достал. Мальчик Пат спас дядю — это правда. Дядя расплатился за своё спасение чужой несбывшейся смертью — это тоже, правда. Гезлав посидел с обеими правдами рядом и не стал делать из этого никаких выводов, потому что выводы тут не помогали. Номер 7741 по-прежнему висел открытым в книгах Цеха. Где-то в городе анонимный покупатель теперь знал, что Гезлав Попп раскрыл схему. Новая информация на рынке несбывшегося всегда чего-то стоит.

Гезлав подумал, что надо бы сходить к матери Пата и предупредить. О чём именно, он не знал. Просто казалось, что кто-то должен это сделать. Гезлав кивнул и подумал, что это глупо, что он не знает, где она живёт, что это не его дело. Но взял шляпу и пошёл выяснять, где она живёт.