День первый

Орленко, шестидесяти семилетний скульптор, пришёл поздравить Василия Петровича — друга и коллегу — с днем рождения. Многолетнюю дружбу скрепляло общее увлечение: оба в свободное время занимались резьбой по дереву.

 

У порога мастерской друга сердце Орленко забилось быстрее, словно зловещее предостережение. Он сильно заволновался. Простоял на месте несколько минут, чтобы успокоиться.

 

На звонок долго никто не реагировал. Наконец-то отворилась дверь, и в проёме появилась супруга Василия Петровича в траурной одежде. Отвечая угрюмым кивком головы на приветствие гостя, еле пошевеливая губами, она тихо сказала: «Вашего друга больше нет с нами. Его похоронили четыре дня назад. Замечательный был человек! Пусть земля ему будет пухом. Все, бывшие на похоронах, искренно плакали...».

 

— Боже мой! Как же так?! — ошарашенно воскликнул Орленко, перебивая её.

 

Вдова долго рассказывала о последних днях жизни мужа со слезами на глазах. С неописуемой грустью она заявила, что Василий Петрович умер загадочной смертью у себя в мастерской,за работой. Говорила, что он очень похудел, побледнел, осунулся, лицо сморщилось, и как будто стал меньше ростом. Глядеть на него было нестерпимо. С каждым днём становился все более раздражительным. Замкнувшись в себе, избегал доверительного разговора с кем бы то ни было в силу своего скрытного характера. Но до самой смерти он работал без передышки, вырезая голову человека из корневого капа размером намного больше футбольного мяча. «Мне больше нечего сказать», — заключила вдова. Но через мгновение, вспомнив немаловажную деталь, она добавила с недоумением: «Временами Василий Петрович прислушивался к чему-то, что его пугало, и чего я так и не могла услышать...».

На прощание вдова вручила Орленко злосчастный корневой кап в память об усопшем друге.

 

Приехав домой поздно вечером, он поставил приобретение на письменный стол в своей спальне. Разделся и лёг.

Орленко проснулся посреди ночи от непонятного звука. Резко оторвал голову от подушки, растерянно выпрямился. Озарился по сторонам с испугом. Ему показалось, что в доме ещё кто-то есть. Темно. Тихо. Слышно было лишь мерное тиканье настенных часов. Он вскочил с постели, дрожа и прислушиваясь. Нашарив на стене выключатель, включил свет. И ещё раз тревожно огляделся по сторонам. Не увидев ничего особенного, взглянул на часы: четыре часа ночи. В следующую секунду Орленко услышал таинственный голос. Даже не голос — скорее эхо:

«К вам обращаюсь я — Душа дерева, переселившаяся в ваше сознание из корневого капа. В лесу его подобрал ваш покойный друг, распознав в нём ценный материал для резьбы. К его несчастью, там оказалась я. Каким образом и почему? Отвечу: «Душа ушла в пятки» — фразеологизм, в буквальном смысле обрисовывающий моё падение во тьму вследствие лесного пожара. Да, так случается всегда, когда погибают деревья. После той страшной беды мне однажды несказанно повезло. Пень, в котором я оказалась, лесники выкорчевали в ходе санитарных рубок и распилили на два куска. Время шло. Под палящими лучами солнца я испытывала невыносимый дискомфорт в своём последнем пристанище — капе, отделённом от корневой системы. Нетерпеливо ожидала появления людей, надеясь, что кто-нибудь подберёт ценную древесину и вырежет из неё голову человека. Тогда же я могла бы перекочевать в новоиспечённое пристанище, обретя новую телесность. Я — жизнелюб. У меня никогда не было желания уснуть и больше не проснуться. От Василия Петровича я потребовала вырезать мужскую голову из корневого капа. Он взялся за работу поневоле. Очень старался, но не добился приемлемых для меня результатов. В конце концов Василий Петрович умер от физического и нервного истощения. Мне жаль его — явленного мне судьбою, невыносимо жаль! Ведь я не виновата в том, эй-богу не виновата, что невольно оказалась на его пути. Не гремучая же я змея, предупреждающая о своём присутствии. Василий Петрович, оказалось, не родился с умелыми руками талантливого резчика по дереву. И не только... В чём была причина его неудач? Я могу лишь предположить, что прошлые грехи творческого человека могут негативно повлиять на качество его творений. Нельзя также отрицать тайную связь между безупречной нравственностью творца и его гениальным творением. В принципе, всё это уже мало важно. А теперь ближе к делу. Ну вот настал ваш черёд взяться за стамеску. Ваша благородная цель — моё спасение от небытия по канонам антропоморфизма. На время укоренившись в вашем сознании я ближе познакомлюсь с вами. И должна вам сказать, что я не в состоянии быть вашим надёжным помощником, как мне хотелось бы. Но при необходимости окажу вам моральную поддержку. И до тех пор, пока вы не удовлетворите моё требование, вам не будет покоя ни днём, ни ночью. Неудача приведёт вас к столь печальному концу. Удачи!».

 

Орленко будто примёрз к месту. Он долго не решался прикоснуться к куску дерева, растерянно глядя на него. Сжимал руки в кулаки, как бы мысленно отстраняясь от него. Страх неудачи будто его выворачивал наизнанку. Голова шла кругом от абсурдности положения, в котором он оказался. Волнению не было границ. Дрожали руки и ноги, дрожали щёки. Начав работать, он быстро уставал. Устраивал передышки, зная, что нужно хорошенько подумать, прежде чем орудовать стамеской. Ведь прежде в минуты отчаяния он успокаивал себя всякими рассуждениями, какими только мог.

День девятый

В начале второй недели Орленко поставил на середину стола новоиспечённый бюст. Долго обозревал его со всех сторон оценивающим взглядом. И в эту минуту глубокого раздумья раздаётся шёпот Души дерева: «Вы изваяли голову сморщенного старика. Его подбородок неправдоподобным образом переходит в шею. Почему вы так его изуродовали? Мне непонятно. Но легко угадывается, что обстоятельства загнали беднягу в болезненную старость, заставляя испытывать одни огорчения. Пространство вокруг него словно сгущается, наполняясь угрозой одиночества и безысходности. Он, видно, собирается смущённо опустить глаза. О его прошлом можно только догадываться. Вспоминая какие-либо свои тайные пороки в молодости и исключительные пристрастия, он будто натужно изображает гримасу раскаяния. Да-да, растерянный взгляд из-под нахмуренных бровей выражает его покаяние, будто только теперь он раскаивается за все годы разом. Будто, будто… Терпеть не могу неопределённость. Мне также противны характерные для готики химеры, олицетворяющие торжество зла. Если вы попытались изобразить физиономию Лесного духа, то ошиблись: он — существо доброе. Некоторые черты старика наводят меня на мысль о том, что получился автопортрет в бюсте. Если это не так, прошу прощения за мою бестактность. Не обижайтесь. Ведь мы оба стремимся к одной цели, которая не достигается по мановению волшебной палочки. Продолжайте трудиться. Жизнь — боль. Но ничего, потерпите. Грусть и радость, раздражённость и безмятежность невозможно выразить на лицах статуэток бездумными прикосновениями стамески к древесине».

 

На какое-то время Орленко словно окаменел, утопив лицо в ладонях. Следом он беззвучно заплакал от ужаса и жалости к себе. Лицо напоминало маску боли. Ведь ему, заслуженному перед страной скульптору, никогда прежде не доводилось выслушивать подобную беспощадную критику в свой адрес. Внутри него что-то переломилось. Цель, поставленная перед ним Душой дерева, казалась ему недостижимой. Просто так уйти в небытие — глупо и страшно, думал Орленко.

 

Наконец-то он вышел из ступора. Снова уселся за стол с перекошенным лицом. Орудовал стамеской больше по выработанной годами привычке, чем осмысленно. На протяжении нескольких глубоких вдохов и выдохов медленно кромсал древесину, вращая стамеску в одной точке без усилия. На полу скапливалась кучка древесной стружки. Проходил час, другой. Его посещали беспорядочные мысли: «Всё это унизительно, но куда денешься? Я изолирован от общества. Потерял связь с привычным окружающим миром. Моему самолюбию нанесён сильный урон. Что же дальше будет со мной? Моё теперешнее состояние напоминает и ссылку, и каторгу. Всё это просто злая шутка или нет? Окликнуть бы кого-нибудь, неважно кого, и спросить — лишь бы что-нибудь спросить. Но не с кем перемолвиться словом. Ведь у меня нет никого, живу один. Парадокс: хотя времени много, мне даже некогда забежать на кухню, чтобы чем-нибудь перекусить всухомятку. Кстати, на моей кухне уже давно не пахнет жаренным луком, как бывало раньше, предвещая обильный и вкусный ужин. А вот сейчас, некстати вспомнив, что живые рано или поздно становятся мёртвыми, начинаю думать о подобающих похоронным ритуалах...».

 

Орленко не закончил свои мысли. Они разлетелись, как вспугнутые птицы, когда он, помимо своей воли, облокотился на стол и подпёр голову ладонями. А потом, хоть и было ему тревожно, немного успокоившись, погрузился в сладостную дремоту.

 

День двадцатый

«Моя вторая попытка, кажется, оказалась гораздо успешнее, чем первая», — самодовольно подумал Орленко, глядя на кусок дерева куда меньшего размера, чем прежде. На стене безмятежно тикали часы. И наконец он услышал её. В тихом шёпоте Души дерева таился крик: «Теперь вы ударились в другую крайность. Вижу физиономию молодого мужчины, по-видимому решившего покрасоваться собственным умственным превосходством над другими, будто он — властелин мира. Преисполненный верой в свою непогрешимость эгоист? Даже кожа на лице у него какая-то особенная, мошенническая. Во взгляде сквозит тенью лёгкая насмешка — безумное высокомерие самодовольного мужчины. Однако буду справедлива: вы постарались на славу, обозначая каждую морщинку с ювелирной точностью. Но какой толк от изящества без ощущения внутреннего достоинства? Более того, ценность вашего творения не может определяться лишь затраченными усилиями. Но не отчаивайтесь! С вашим интеллектом и мастерством всё в порядке. Очень скоро у вас всё получится. Почему я в этом уверена? Меня немного утешает то, что вы, столкнувшись с жестокой жизненной реальностью, становитесь другим. Из ваших мыслей улетучилось пристрастие к материальным благам. Вы перестали думать о славе и выгоде. Забыли об огненных поцелуях в счастливые дни любвеобильной юности. Скоро забудете многое из того, что до сих пор не могли забыть. Однако мне кажется, вас тормозит незнание ответа на банальный до зубовного скрежета вопрос: дерево — живое или неживое создание природы? В ответ я расскажу вам о последнем дне своего пребывания в теле родного, животрепещущего дерева. В тот день с раннего утра райские птицы заливались на разные голоса. Порхали яркие бабочки среди хаоса невидимых воздушных потоков. На макушке дерева размеренно стучал неугомонный дятел, извлекая из древесины вредоносных червей и короедов. Невесомые вихри, разворачиваясь по немыслимой траектории, раз за разом прижимались к стволам одних и тех же деревьев, словно предчувствуя беду. В прохладном воздухе вкусно пахло хвоей, смолой и покоем. Близстоящие деревья с трепетной нежностью переплетались ветвями, ласково поглаживая друг друга беспокойными листьями. Сороки, перелетая от дерева к дереву, разносили по лесу новости. Утреннее солнце, напоминавшее огромный оранжевый апельсин, опутывало каждой дерево золотыми нитями. Посреди разнотравья зазывно улыбались ликующие дикие цветы. А какое было небо! Я ненасытно любовалась его голубизной, но недолго. Внезапно проснулся сильный ветер, завывая на невыносимой ноте. Одинаково рослые сосны тревожно загудели и роняли шишки. Налетевший ураган торопливо рисовал в небе мрачную картину тёмными красками стремительно наступающих грозовых туч. В какой-то момент поблизости раздался оглушительный треск дерева, ломавшегося под натиском стихии. Каждая травинка невольно прижималась к земле от испуга. Спустя секунды прогремел гром, и следом разветвлённая молния ударила в одинокое дерево на холмике. Загорелась полегшая прошлогодняя трава, а затем — ближайшие деревья. Даже в окружении вековых сосен, словно выточенных из несгораемых цельных столпов, я оказалась беззащитной. После лесного пожара деревья вокруг напоминали лесных призраков. Меня пугали безжизненные кусты, неестественно закрученные, с обгорелыми, почерневшими листьями. Пугали неузнаваемые лужайки и вороны, сидевшие в непривычном молчании на верхушке чудом уцелевшего дерева. Фиолетовые, иссиня-багровые, пурпурные и жёлтые корявые языки пламени, облизывавшие останки родного мне дерева, мне не забыть никогда. И теперь мне ничуть не легче, чем вам. Я скучаю по соблазнительно-сладковатому запаху опавших листьев. Ради услаждения моего слуха вы должны воспроизвести лесные звуки и лиственное шуршание посредством резьбы. От однотонной древесины, обработанной талантливым резчиком, может источаться аромат леса. Безошибочный вкус резчика позволит ему выразить на лице статуэтки алый гнев, чёрную зависть, голубую мечту, сладостную дрожь и возвышенную скорбь. Экспериментируйте вдоволь! Ищите границы искусства. В противоречиях и контрастах рождается неповторимое. Попытайтесь сотворить невозможное, смело перешагнув грань реальности. Возомните себя Богом, который старается создать лучшее человечество. У вас всё получится...».

 

День тридцатый

Всю ночь Орленко работал без передышки, преодолевая неясные помехи. К утру правая рука совсем онемела. Ноги почти не ощущались. Ощущалось другое: в ответ на его мучения, кажется, уже вздрагивал пол под стопами. Голодный желудок настойчиво напоминал ему, что последний раз — вчера — он съел лишь небольшой кусок пиццы и сделал глоток воды. К вечеру у него возникла непонятная боль. Трудно было определить, сосредоточилась ли она в затылке или в пояснице. Орленко лёг на спину и заложил обе ладони под голову. И, лёжа, страстно возненавидел неописуемую жестокость Души дерева так, как никогда никого в жизни. Его сковывает страх при мысли, что он рискует повторить судьбу друга. Боится, что в любую минуту с ним может произойти что угодно. Временами инстинктивно закрывает голову руками, словно ожидая коварного удара из ниоткуда. В это самое мгновение из соседского двора доносятся рыдающие звуки скрипки, переиначивая реальность вокруг него неимоверной печалью. «Счастливчик! Убивает время музыкой...», — подумал Орленко с завистью. Следом раздался его истеричный смех, перемежающийся стоном.

 

Неохотно проснувшись, Орленко взялся за работу. Взгляд цеплялся за мелкие изъяны на древесине, нервировавшие его. Недовольно щурился, затаив дыхание. Понимал: самое сложное ещё впереди. И вдруг он тихо пробормотал себе под нос: «Если не видно прогресса в мелочах, его не будет и в крупном». Поневоле вспомнил времена, когда его скульптуры ценились высоко. Попытался восстановить в памяти хотя бы одно лицо — всего на секунду, хоть контур, хоть тень выражения. Но в воображении белели не куски мрамора — возникали формы прекрасных тел. И как ни силился, отчётливо представить лица прежних работ он не мог. Лица расплывались, теряли очертания. Однако с проносящимися перед внутренним взором скульптурами работа вдруг пошла легче.

 

День сороковой

Лицо только что завершённого бюста Орленко изуродовал острым ножом, не дожидаясь беспощадного приговора Души дерева. Затем с силой хлопнул ладонью по столу. Его очередная попытка закончилась провалом. «Всё возвращается на круги своя. Так больше не может продолжаться!» — закричал он, громогласно оплакивая свою неудачу. И было хотел швырнуть злосчастный кусок дерева в топку печи, положив конец своим мучениям, но в последний момент передумал. Секунды тянулись в растерянности. Разгневанный до неузнаваемости, он издал долгий звук, похожий на собачий вой. Реакция Души дерева последовала незамедлительно: «Часто это бывает с вами? Немедленно успокойтесь! Гнев — это дар, отмеренный каждому человеку в равной доле со спокойствием. Не позволяйте ему управлять вами. Разве не помните изречение Цицерона? Злейший враг человека — он сам. И отчего вы так отчаянно расстраиваетесь? Творцу прежде всего нужны настойчивость и твёрдая воля. А вы не обделены ни тем ни другим. Вы не имеете права останавливаться. Под грузом страха редкий всплеск вашего вдохновения всякий раз оборачивается своей противоположностью. Люди склонны считать, что неудача — лишь результат непредвиденного стечения обстоятельств, с которым ничего нельзя поделать. Но в жизни всё иначе. Ситуация, в которой вы оказались, не уникальна. Неудачи, порождая неуверенность, возводят незримые преграды не только перед вами. Прислушайтесь к себе внимательнее. Дайте волю мыслям — после полусотни лет внутренней пустоты. Преобразующее мышление способно приблизить вас к цели. Осмельтесь стремиться к нереальному — оно нередко становится явью. И… удачи вам».

 

Всё тело Орленко вдруг свело судорогой. От усталости. От отчаяния. Ощущение близости смерти не покидало его ни на минуту. В последние дни он почти не спал — боялся умереть во сне. Перед внутренним взором часто вспыхивали странные видения. Зрение мутнело, древесина расплывалась, теряя очертания. Снова и снова его затягивало в глухое, беспросветное уныние. Пытаясь вернуть себе хоть каплю бодрости, минут пять он лежал, тяжело ворочаясь. И ему постепенно стало немного легче.

 

Проходит час, другой. Орленко размышляет: «Душа дерева во многом права. В определённый момент жизни человек может почувствовать, как медленно сходит с ума от безысходности. Но вряд ли это произойдёт со мной. Я ведь уже знаю ответ на вопрос: что самое важное в творчестве? Отвечу без колебаний: умение позитивно мыслить! В голове роятся хаотичные мысли. Ухвачусь за одну из них — за спасительную соломинку. Попробовать стоит. И только теперь у меня возникло смутное ощущение постороннего взгляда. Обнадёживающий предвестник? Долгожданное благовестие? Едва уловимый взгляд призрака, словно стоящего вне жизни, и в самом деле обращён на меня. Я отзовусь…».

 

Перебрав сотни ясных и туманных, светлых и тёмных мыслей, Орленко вдруг судорожно встряхнул лохматой головой, надеясь успокоиться. Усталость тяжело легла на веки. Открывать глаза становилось всё труднее. Но он перестал себя жалеть. Безжалостность Души дерева будто перетекла в него самого. А когда сердце перестало беспокойно колотиться, он начал рассуждать вслух: «В чём была бы прелесть жизни, если бы люди не переносили с честью тяготы каторжного труда ради достижения, казалось бы, недостижимой цели? Недаром говорят, что страдания ведут человека к совершенству…

День сорок пятый

Крайне обессиленный Орленко из последних сил поставил на стол не особо тяжёлую статуэтку в виде головы юнца, застывшего в глубоком раздумье. Спустя несколько мгновений раздался взволнованный шёпот Души дерева: «Чувствую, как внутри статуэтки переливаются золотые искорки невысказанных мыслей. Однотонная древесина «дышит» разноцветными красками, которых там и вовсе нет! И здесь, не в видении, мой герой, дело не в нём, а в ощущении. Невероятно! Поражает наивное любопытство глаз. Тончайшие паутины надрезов усиливают чувство трепета души, жаждущей познания. Идеальные черты юношеского лица сияют всей свежестью непорочной чистоты. Вы как будто вырезали незабываемый облик юнца не из дерева, а из своего сердца, беспрерывно вспоминая детство. Спутанные ветром волосы запомнятся любому неописуемой грацией. Глаза — безбрежное море страстей, губы — лепестки роз. Впечатляет даже вид сзади. Налицо торжество отрицания условностей! Простите меня за разброс мыслей. Внутренняя суть вашего творения сбивает меня с толку. Суть-то легко осязаема, но невозможно описать её ни на одном человеческом языке! Поэтому я ограничусь лишь несколькими скупыми фразами. Вы будто с благоговейным старанием собрали воедино осколки вдребезги разбитой моей души, восстановив её целостность. Выстраданный результат! Брависсимо! Я — Душа дерева, покидающая Ваше сознание и возвращающаяся к своей особой жизни. Оставаясь под человеческой крышей, я все же остаюсь частью родного леса, издали наблюдая рождение и угасание каждого существа в его глубине. А теперь я переселюсь в созданное Вами изваяние. И там буду тосковать по Вас.

 

Улыбка озаряет лицо Орленко. В его душе заволновалась радость. Следом у него вырвался глубокий вздох. То был вздох долгожданного облегчения.