Я поднимаю фитиль керосиновой лампы, чтобы разглядеть своё отражение в мутном зеркале. Белоснежную кожу покрывает слой мерзкого розовато-жёлтого грима, нарисованные брови улеглись над глазами жирными чёрными гусеницами. У сакхиль в моде румяна, тушь и помада, так что моё нарисованное лицо не привлечёт лишнего внимания.

Бурые лохмотья парика падают на лоб и ниже, прикрывая бесцветные глаза. Я широко улыбаюсь, обнажая гладкие бледные дёсны, и достаю из серебряного футляра церемониальные челюсти моего деда. Покрытая тончайшей эмалью сталь, бритвенно-острые резцы и заточенные шипы клыков… Вставляю сначала нижнюю, потом верхнюю, щёлкаю зубами. Металлический звон разносится по залитому мраком подвалу, эхом отражаясь от дальней стены.

Теперь одежда: шёлковая сорочка и щёгольский лиловый жилет, серый сюртук — попроще, но с карманами, набитыми монетами, золотыми кольцами и цепочками, а поверх всего вонючий засаленный плащ. Накидываю капюшон на чёрный котелок и смотрю на пальцы. Нужны ли искусственные ногти? Обойдусь. Тонкие замшевые перчатки, потом грязные шерстяные рукавицы. Засовываю изящные туфли в грубые сапоги. Готово. Ничто не выдаёт во мне тлазох, из зеркала смотрит жалкий бездомный сакхиль.

Через люк наверх, в руины Седой стороны. Прижимаясь к стене, выползаю из осыпающегося здания в смрадный переулок. Вот он, старый Омнис. В бледном лунном свете я неотличим от закутанных в лохмотья обитателей трущоб. Никому не бросится в глаза ещё один нищий сакхиль, одетый в засаленное тряпьё. Ранняя зимняя темнота, слякоть под ногами и неряшливые очертания полуразрушенных домов — раньше по этим улицам спешили тлазох и пакши, храфстра, атль и сакхиль, все пять народов Омниса. Теперь по каналам, где обитали атль, текут ядовитые сточные воды. Земля Омниса покрыта асфальтом, не пригодным для нор храфстра, а дым и копоть труб отравляют небо, тысячи лет принадлежавшее пакши. В этих трущобах лишь цветные двуногие сакхиль, лишившиеся домов, жмутся к стенам, собираются вокруг бочек с горящим мусором, дерутся за корку хлеба…

Раньше Седая сторона была не трущобами, а просто одним из рабочих кварталов Омниса. Конечно, и в те времена хватало охотников до корок хлеба, и не только из числа сакхиль, благо, хозяин “Пятой ноги” исправно выносил недоеденное гостями к заднему крыльцу. Я, Рунни и Сирфха нередко собирались в “Пятой ноге” — эта пропахшая кислым пивом и тушёной капустой таверна была одним из тех заведений, где наша разношёрстная компания не слишком бросалась в глаза. Впрочем, будучи голодными студентами, мы не оставляли корок страждущим. Если у меня или у Сирфхи что-то и оставалось в мисках, Рунни безжалостно уничтожал остатки.

Вот и в тот вечер Рунни, ввалившись в таверну и бросив к камину насквозь мокрый плащ, сначала управился со своей первой трапезой за день, а также с остатками из моей миски. Потом Рунни мощным глотком ополовинил кружку дешёвого пива. Лишь после этого он выудил из-под стола и устроил на коленях объёмистую холщёвую сумку.

— Это для храфстра, — Рунни вынул увесистый свёрток и толкнул по столу Сирфхе, — а это для тлазох. Пакши и атль уже получили свои тиражи.

Свёрток, доставшийся мне, оказался заметно тоньше.

— И всё? — Сирфха нахмурила серый мохнатый лоб. — Что у тебя ещё в сумке?

— Всё остальное мы распространим у себя, нам нужен большой тираж.

Я вытянул листовку из свёртка и, щурясь в тусклом свете масляных ламп, мельком проглядел. Дешёвая серая бумага, расплывающиеся синеватые буквы. “Граждане, близится час! Время лордов прошло, новое время стучится в каждую дверь…” — всё именно так, как я набросал позавчера в перерыве между лекциями.

— Дай посмотреть, как для сакхиль получилось, — попросил я.

— Всё отлично получилось, Заал, дорогой мой, чего там смотреть! В совете согласовали…

Рунни начал сгребать с коленок сумку, собираясь пихнуть её обратно под стол, но моя рука с неуловимой для сакхиль скоростью скользнула наперерез и выхватила из сумки серый листок. Рунни сердито фыркнул и потянулся ко мне, но когтистая лапа Сирфхи тяжело припечатала его руку к столу.

— Что там? — спросила Сирфха, сверкнув тёмно-янтарными глазами. — Чего они там в своём совете согласовали?

— Сейчас, сейчас, — я пробежался глазами по расплывчатому синему тексту. — Ух, ну я не знаю… Сама посмотри.

Я передал листовку Сирфхе.

— Послушай, — густые брови Рунни спустились к переносице, — я же не лезу в твои тексты, чего ты лезешь в мои? Говорю же, совет согласовал все листовки, и твои, и мои. Ты лучше знаешь, что может поднять тлазох на восстание, ну а я лучше знаю…

— Ох, хватит! Сирфха, скажи ему.

— Да я даже не знаю, что сказать… Цель, вроде как, оправдывает средства, так? Если это — то, что поднимет сакхиль на восстание, так тому и быть. Без сакхиль мы не скинем лордов.

— Да ладно вам! — я выдернул листовку из лапы Сирфхи, взглянул на текст и зачитал: — Хватит доверять нашу судьбу чужим лордам! Хватит мириться с инородным гнётом! Хватит подчиняться вельможам-нелюдям!..

Я остановился, положил листовку на стол и обвёл товарищей взглядом. Сирфха и Рунни молчали.

— Мне почему-то кажется, что речь тут вовсе не про власть лордов, а про рознь между народами Омниса. Разве я не прав? Разве можно построить что-то хорошее на фундаменте лжи, умолчания и утаивания?

— И это я слышу от тлазох! — Рунни хлопнул ладонью по липкой столешнице, схватился за кружку и влил в себя оставшееся пиво. Он закатил глаза, рыгнул, помотал головой и продолжил: — Вы скользите в тенях, вы мастера тайн и уловок, умолчания и утаивания! Заал, ты даже здесь, в задрипанной “Пятой ноге”, носишь свои фальшивые зубы…

— Не фальшивые, а искусственные, — запротестовал я. — Это дань приличиям!

— Да какая там дань — это же ваша сила! И нам нужна ваша сила, а ещё сила храфстра, и пакши, и атль, и, конечно, наша собственная сила! Мы должны использовать все доступные ресурсы. А для этого нужно предложить каждому именно то, что он хочет. И да, Сирфха, ты абсолютно права, тут цель оправдывает средства! Потому что наша цель — справедливость для всех народов Омниса. Нам нужны все народы, нам нужны рабочие и лавочники, студенты и промышленники, нищие и богатые — все! Против нас пять лордов, против нас солдаты и шныряющие по улицам шпики, а ещё гвардия, да, страшная гвардия тлазох, и если мы хотим скинуть лордов…

Над нашим столом нависла тень.

— Это что тут за манихрестация? — прогудел грузный сакхиль в заляпанной машинным маслом куртке. За его плечами сутулились товарищи, такие же крепкие и чумазые. — Кому тут лорды не впёрлись? Я тут, значит, зашёл пива глотнуть с парнями, мы, значит, помираем с усталости после хренова рабочего дня, и что я слышу? Хренострацию устраиваете?

— Мы никакой демонстрации не устраиваем, — я помотал головой и улыбнулся декоративными зубами. — Извините за беспокойство…

— А почему бы нам не устроить демонстрацию? — Рунни встал из-за стола и уставился на рабочего-сакхиль. — Вот ты — ты помираешь от усталости, да? Ты работал весь день, встал по гудку, до рассвета, а закончил затемно, выручил — сколько ты там выручил? Сколько бы ни выручил, половину ты спустил здесь, в кабаке. И сейчас ты пойдёшь домой, а чем ты там порадуешь детей и жену?

— Не твоё хреново дело, чем я порадую жену! — рабочий навис над Рунни. Он был на голову выше его и в два раза шире. — Давай-ка выметайся отсюда вместе со своими драными друзьями-скубентами!

— Это кто ещё тут драный! — Сирфха вскочила из-за стола, серая шерсть у неё на загривке встала дыбом.

— Ладно, ладно, — я тоже встал со скамьи и успокаивающе выставил перед собой ладони. — Всё, мы уже уходим…

— Никуда мы на хрен не уходим, — прорычала Сирфха. — Я имею такое же право выпить пива в “Пятой ноге”, как и ты, хренов невежа…

— Твоё право выпить пива заканчивается там, где начинается моё право спокойно провести вечер, — неожиданно связно выдал рабочий и мозолистой рукой ухватил Рунни за шиворот.

— Погоди, дорогой мой, послушай! — Рунни задёргался, пытаясь высвободиться. — Твои права и свободы не заканчиваются правами и свободами других! Ты свободен настолько, насколько свободны остальные, понимаешь? Вот в Рангаме рабочие и промышленники рука об руку идут к совместному процветанию…

— А идите-ка вы отсюда рука об руку на хрен! — рявкнул рабочий и потащил продолжавшего вещать Рунни к дверям.

Двое сакхиль ухватили Сирфху под локти, она извернулась и впилась острыми зубами в ладонь одному. Тот заверещал и выпустил её, прижимая окровавленную руку к животу, однако на Сирфху сразу же насели ещё двое. Кто-то потянулся ко мне, но я скользнул через тени к дверям и дальше, на улицу, в тень у крыльца таверны, откуда наблюдал, как рабочие вышвыривают моих товарищей прямо в затянутую подозрительной радужной плёнкой лужу перед входом в “Пятую ногу”.

— ...только в единстве! — завершил свою речь Рунни, поднимаясь из лужи и отряхивая штаны.

— Ну и что вы этим доказали? — поинтересовался я, выходя тени. Сирфха только сердито фыркнула, а вот Рунни приосанился и ткнул в мою сторону пальцем:

— Мы посеяли семена свободы! И какой бы негостеприимной ни казалась почва, дорогой мой Заал, эти семена прорастут, вот увидишь!

 

Я выныриваю из трущоб на пустырь. Днём здесь ревут паровые машины, тяжелыми гусеницами и зубастыми ковшами они разравнивают остатки старого города, чтобы заложить фундаменты башен в дюжину этажей. Непостижимая загадка нового Омниса: всё больше домов, и всё больше бездомных.

Впрочем, основание для этого парадокса было заложено ещё в дореволюционные времена. Рунни верно говорил: к каждому горожанину требовалось подобрать особый, собственный ключ, но корень всех бед был в одном — в лордах. Да, Омнис рос, развивалась промышленность, в небо тянулись всё новые и новые трубы из красного кирпича — там, где это было выгодно расползшимся, словно лишай, семействам лордов, в то время, как остальных промышленников, не настолько удачливых, чтобы по праву крови унаследовать самые сладкие места, душили налоги и подати. И потому рабочие прозябали в нищете: где-то хозяева просто не могли платить больше, а где-то — не видели необходимости.

Миную пустырь, впереди сияют газовые фонари. Скидываю плащ, швыряю его в мусорный бак. Выскальзываю из сапог, оставляю их в трущобной слякоти, сбрасываю рукавицы. Из переулка на ярко освещённую улицу я выхожу уже вполне респектабельным изящно накрашенным сакхиль. Паровые экипажи с лязгом и грохотом несутся по брусчатке — если на руины старого города уже опустилась ночь, то улицы нового Омниса ещё и не помышляют о сне. Я сливаюсь с праздной толпой, ищущей развлечений и забвения в эту промозглую ночь.

Поток сакхиль тянет меня по ярко освещённым бульварам, по мостам над каналами в сторону площади Бенаса Арги. Я стараюсь шагать как можно медленнее, врождённая быстрота движений может выдать во мне тлазох.

В таком же сдержанном темпе мы маршировали под тусклым холодным небом, сеющим ледяную морось, в первых рядах огромной демонстрации. В этот день с утренним гудком заводы не начали работу. Забастовки охватили весь Омнис: на фабриках звучали речи и лозунги, лавочники закрывали лавки и выходили на улицы, студенты сначала заняли аудитории, а потом вместе с профессорами выплеснулись из коридоров университета на проспект и двинулись к центру. И отовсюду, из всех уголков Омниса тянулись шествия — с Седой стороны и с Копчёного угла, от Южных ворот и из Базарного края… От Зелёных холмов шли храфстра, атль добирались по каналам от Плотины, пакши парили в небе над городом, и даже тлазох выныривали из катакомб и вливались в общее движение.

Омнис ещё не видал такой демонстрации — и никто не останавливал размеренно текущую реку горожан. Ни солдат, ни гвардейцев, никого! Солдаты были надёжно заперты: как сказал нам Рунни, предыдущей ночью специальные отряды храфстра перерыли дороги на выездах из казарм, так, что гарнизонные ворота оказались завалены рыхлыми грудами земли. Летучие отряды пакши сбрасывали на эти препятствия зажигательные снаряды, удерживая солдат от попыток выйти в город. Гвардейцы же, видимо, ждали нас впереди, во дворце синклита, охраняя лордов. По крайней мере, так считали в совете восстания. Рунни, как и раньше, не слишком охотно делился с нами планами совета.

— Чем меньше тех, кто знает план, тем меньше шансов, что он попадёт не в те руки, — объяснял он, шагая между мной и Сирфхой.

— Но почему вы не привлекли к плану тлазох? С нашей скоростью и умением скользить в тенях мы могли бы оказаться весьма полезны…

— Заал, дорогой мой, мы никак не могли доверить план тлазох! Без обид, но ты же лучше меня знаешь, как тесны ваши кровные узы. Твой дед вообще служил в гвардии!

— При чём тут мой дед?

— Это просто пример! Вас очень мало, гораздо меньше, чем нас, и вы все знаете всё друг про друга, разве нет?

— Ох, Рунни, что ты несёшь? Мы сколько знакомы уже? Не ожидал от тебя этого идиотского суеверного страха перед тлазох…

— Да нет у меня никакого страха! Но совет решил так, как решил. Понимаешь, революция — это живой организм! У него есть голова, это совет. А есть руки и ноги, и сейчас мы — ноги. Голова приказала нам дойти до дворца, руки тормозят солдат, ну а наше дело — шагать!

Разумеется, к дворцу синклита, к сердцу Омниса можно было подобраться не только по суше, но и по воде. Однако об этом маршруте позаботились атль. Когда голова колонны взошла на мост Ханрига Смирного, за которым на холме возвышался дворец лордов, я увидел, что привычная гладь канала усилиями атль превратилась в лабиринт водоворотов, отмелей и стремнин, практически непроходимый не только для медлительных грузовых барок, но и для быстрых солдатских лодок.

— Только посмотрите, — Рунни с довольным видом простёр руку над вспененной зеленоватой водой канала. — Мы учли все ошибки Рангама. Земля, вода, воздух, огонь — всё в наших руках!

Сирфха взобралась на перила моста и, оглядываясь по сторонам, зашевелила широкими чёрными ноздрями, вдыхая тревожный холодный воздух. Я забрался следом за ней, чтобы осмотреться.

— Если всё пойдёт так же, — в голосе Рунни слышались нотки гордости, — то мы покажем пример всем великим городам. Революция без единой капли пролитой крови!

— Я бы не торопился радоваться, — проворчал я.

Словно в подтверждение моих слов по зеленовато-серой воде заплясала лодка. Уже не первая — но именно эта легко огибала созданные атль водовороты и необычайно ловко скользила по изгибам канала на гребнях мутной воды, неуклонно приближаясь к мосту Ханрига Смирного.

— Осторожно! — выдохнул я, спрыгнул с перил и потянул Сирфху за рукав, но она резко дёрнула рукой, высвобождаясь из моей хватки.

Последний поворот, после которого лодка вылетела на прямой отрезок перед мостом, и моё дальнее зрение тлазох уже позволило мне увидеть то, чего ещё не разглядел никто на мосту — смертоносные чёрные дула винтовок, наведённые на нас. Со всей доступной мне скоростью я снова ухватил Сирфху за рукав и резко дёрнул вниз, стягивая её за каменное ограждение. Сирфха возмущённо фыркнула, и в этот же миг залпом грохнули ружья. Беззащитные зеваки покатились с перил моста, толпа ахнула и подалась назад, к противоположным перилам, сталкивая наименее удачливых повстанцев в мутные воды канала — но спустя пару мгновений передовой отряд пакши с кровожадным то ли визгом, то ли скрежетом обрушил на лодку зажигательные снаряды. Я слышал, как перепуганный голос толпы превратился в кровожадное уханье, когда пылающая лодка на всей скорости влетела в каменный берег канала, а обожжённые солдаты посыпались за борт в серо-зелёную воду.

Уже сильно позже, перебирая в памяти события этого дня, я понял, что солдаты не целились в толпу, они стреляли над головами. Однако в тот миг, конечно, никто из находящихся на мосту этого не знал.

— Без единой пролитой капли, значит? — прошипела Сирфха.

— Кровь — отличное удобрение для дерева свободы, — ответил Рунни, работая локтями и пробиваясь в самый первый ряд.

— Кровь — плохое удобрение вообще для чего угодно, — возразил я, скользя сквозь толпу следом за Рунни, но тот не удостоил меня ответом.

Мы оказались впереди всей демонстрации. Сторожевые вышки, расположенные по периметру дворцового сада, пылали — пакши уже сделали своё дело, так что с вышек было некому стрелять. Однако дорогу демонстрации преграждали тяжелые кованные ворота. Кто-то уже полез на высокую каменную стену, но было ясно, что едва ли заметная часть толпы сможет добраться до дворца таким путём.

Рунни огляделся, поймал взгляд крупного рабочего-сакхиль с квадратной челюстью, и кивнул ему. Рабочий махнул рукой, и из толпы выбежали с полдюжины его товарищей. Один нёс моток верёвки. Сакхиль ловко набросили петлю на верхушку чугунного фонаря, взялись за верёвку. К ним присоединились помощники из толпы, и фонарь почти сразу же рухнул. Его подняли десятки рук, поднесли к воротам, и фонарь превратился в таран. После нескольких ударов скобы, удерживавшие засов, вылетели, и ворота распахнулись. Толпа хлынула в дворцовый сад.

— Твои приятели? — я кивнул на группу сакхиль, собравшихся вокруг рабочего с квадратной челюстью.

— Это Бенас Арги и его парни. Прекрасные бойцы.

— Бойцы? — переспросила Сирфха. — Ты же хотел без капли пролитой…

— Надо надеяться на лучшее, а готовиться к худшему, — отрезал Рунни.

Толпа окружила дворец. Его окна глухо чернели в ранних осенних сумерках, дальним зрением я мог разглядеть в окнах смутные тени, чёрные на чёрном. Порывы холодного ветра бросали мелкую морось мне в лицо, заставляя ёжиться и прятать голову поглубже в капюшон плаща.

На аллее, ведущей к крыльцу дворца, масляные фонари не горели — дворцовый фонарщик, очевидно, не вышел в этот день на службу. В руках демонстрантов появились факелы, но красные языки пламени не разгоняли сумерки, а, напротив, будто сгущали их.

— Что теперь? — поинтересовалась Сирфха. — Бессрочный митинг? Блокада дворца? Осада?

— Нет, на осаду нет времени. Солдаты уже отогнали пакши от казарм и разбирают завалы, атль устали сдерживать воду. Ещё несколько часов, и мы потеряем преимущество. Всё должно закончиться сегодня.

— Смотри-ка, — Сирфха толкнула меня локтем. — Зачем это он…

Один из рабочих влез на ближайший к нам фонарь. С земли ему протянули факел и какую-то тускло блестящую воронку. В багровых отсветах я разглядел широкую челюсть Бенаса Арги. Он упёрся ногами в декоративные кованные ветки, украшавшие фонарь, выпрямился, поднял факел над головой и поднёс к губам жестяной фабричный рупор.

— Лорды! — густым басом проревел Бенас Арги в рупор, немного помолчал и повторил, кажется, ещё громче: — Лорды!

Гул толпы стих. Бенас Арги описал факелом широкую дугу в воздухе.

— Лорды! Довольно вам пить нашу кровь!

Толпа загудела громче прежнего. Бенас Арги коротко махнул факелом и продолжил, перекрикивая шум, и на каждую его фразу толпа отвечала рёвом.

— Довольно вам грабить нас! Довольно вам унижать нас! Довольно мы вас терпели! Мы пришли мирно! Без оружия! А ваши солдаты стреляли по нам!..

Тут толпа заревела, гневно и оглушительно, и Бенасу Арги пришлось прерваться. Он выжидал, пока снова сможет говорить, размахивая факелом над головой. Я перевёл взгляд на дворец. Дворец безмолствовал, ни огонька в окнах, только едва различимые тени в окнах. Мне показалось, что в одном из проёмов что-то блеснуло, словно багровый отблеск на металле, но, может быть, это была просто искра от факела.

— Лорды! — продолжил Бенас Арги, когда толпа немного успокоилась. — Ваше время вышло! Выходите из дворца! Без оружия и без стражи! Мы обещаем вам справедливый суд! Даём вам…

Что-то резко хлопнуло, Бенас Арги покачнулся, разжал руки, роняя факел и рупор, и рухнул с фонаря. Раздался ещё один выстрел, и сразу за ним ещё, и ещё. В окнах дворца засверкали пороховые вспышки, толпа завизжала и бросилась врассыпную. Я резко пригнулся и потянул Рунни и Сирфху за руки вниз, за чугунный заборчик, ограждавший газон. Привалившись спиной к ограде, я повернул голову и выглянул. В толпе один за другим падали на землю факелы из рук демонстрантов — пламя буквально подсвечивало мишени для гвардейцев, ведущих огонь из окон. Рунни тоже понял это. Он выругался, переполз через ограду и на четвереньках подобрался к столбу, под которым лежало тело Бенаса Арги. Рунни поднял рупор и, привстав на колени, прокричал в него:

— Бросайте факелы и прячьтесь! Бросайте факелы и прячьтесь!..

Пуля звонко щёлкнула по чугуну столба, Рунни выронил рупор, перемахнул через ограду и снова привалился к ней, плечом к плечу со мной.

— Кажется, всё действительно закончится сегодня, — прошипела Сирфха.

— Да, и очень скоро. Смотрите!

Рунни показал вверх. Запрокинув голову, я увидел проносящиеся в потемневшем небе над парком силуэты пакши, сжимающих в когтях зажигательные снаряды — большие бутылки, наполненные смесью смол, масла и горючих отходов мастерских. Я разглядел искорки зажжённых фитилей. Пока гвардейцы отвлеклись на расстрел демонстрации, бойцы пакши подобрались к дворцу. Нескольких из них всё-таки сбили, но большинству удалось подлететь к окнам, забросить снаряды внутрь и взмыть в небо.

Дворец запылал. Языки пламени и клубы дыма вырывались из окон. Стрельба прекратилась, и толпа, осмелев, снова ринулась к дворцу. Демонстранты поднимали с земли факелы, поджигали потухшие от горящих и с яростными воплями размахивали ими над головами.

— Так вот какой у вас был план… — выдохнул я, поднимаясь на ноги. — Просто сжечь лордов дотла?

— Это был один из вариантов. И нет, не дотла. Лорды должны быть арестованы.

— И как же вы их будете арестовывать? — спросила Сирфха. — Полезете в огонь?

Рунни не ответил. Подобрав с земли жестяной рупор, он пристально вглядывался в толпу, бурлящую у ступеней крыльца. Наконец Рунни увидел кого-то и замахал рукой.

— Вагнас! — крикнул он. — Вагнас, давайте!

Из толпы выделилась группа крепких рабочих-сакхиль. Они окружили крыльцо, в руках у них появились увесистые дубинки. Острым зрением тлазох я разглядел гвозди, остриями торчащими из дерева.

— Кто такой Вагнас? — спросил я.

— Вагнас Арги. Брат Бенаса.

Размахивающая факелами толпа подпирала спины бойцов Вагнаса Арги. Те стояли с каменными лицами, расправив плечи и сжимая в руках дубинки.

— Они что, готовятся к штурму? — спросила Сирфха.

Рунни не успел ответить. Двери дворца распахнулись, и оттуда, в клубах дыма, вывалилось с полдюжины изнемогающих от кашля гвардейцев-тлазох с винтовками в руках. Толпа с рёвом подалась вперёд, давя на спины бойцов-сакхиль, но гвардейцы вскинули ружья и жутко оскалились. На церемониальных стальных зубах играли багровые блики. Толпа остановилась. Из дверей появились ещё несколько гвардейцев, а следом за ними — пять фигур в мантиях.

— Лорды! — взревела толпа и ломанулась к крыльцу.

Гвардейцы дали залп, несколько рабочих осели на землю, но толпа, затаптывая их, продолжала напирать. Тлазох отшвырнули ружья и бросились вперёд. Я видел, как зубы одного из гвардейцев вонзились в горло широкоплечему рабочему и как его товарищи обрушили дубинки на голову и плечи гвардейца. На ступенях дворца всё смешалось в кровавой сутолоке. Сирфха судорожно выдохнула и вцепилась в мою руку.

— Брать живьём! — проревел Рунни в жестяной рупор. — Лордов брать живьём!

Свалка на крыльце вдруг прекратилась. Толпа подалась назад — бойцы Вагнаса Арги оттеснили столпившихся на ступенях, щедро раздавая тычки рукоятками дубинок. На верхних ступенях стояли пять лордов, каждого из них держали под локти двое рабочих.

— Вот так, — негромко сказал Рунни, опустив рупор. — Вот так мы арестовали лордов. И мы предадим их справедливому суду.

Рунни принялся пробиваться к крыльцу, ожесточенно, работая локтями. Но он не успел.

— Смерть лордам! — проревел Вагнас Арги, появляясь на верхней ступеньке. — Смерть лордам!

— Смерть лордам! — подхватила толпа. Тысячи голосов сакхиль, пакши, атль, храфстра и даже тлазох скандировали: — Смерть лордам! Смерть лордам!

В руках бойцов появились мотки крепкой верёвки. Лордов потащили вниз по ступеням, на аллею. Толпа начала теснить нас с Сирфхой. Я огляделся, увидел рядом низкую ветку дерева, ухватился за неё и легко скользнул наверх. Протянув руку, я помог Сирфхе вскарабкаться в развилку дерева.

Оттуда нам было видно всё. Как с неестественно прямой спиной спускался по ступеням лорд тлазох, как его саданули дубинкой в живот и, согнувшегося, потащили под локти к фонарю. Как лорд сакхиль умоляюще сложил руки на груди, как с него содрали мантию и пинками спустили по лестнице. Как забрасывали верёвки на декоративные кованые ветки на верхушках чугунных фонарей и вязали петли. Как лорду пакши ударами дубинок сломали крылья, которые он пытался расправить, и как он скорчился на земле под фонарём. Как вздёрнули лорда храфстра — первым, и лорда сакхиль — вторым, и лорда пакши — третьим, и лорда тлазох — четвёртым, и как никак не получалось вздёрнуть лорда атль, потому что верёвка соскальзывала с широкой, сливающейся с головой шеи амфибии. Как его в конце концов подвесили за ногу и забили дубинками с гвоздями. И как на противоположной стороне аллеи, напротив пяти фонарей с повешенными лордами наа вывесили огромный транспарант с кривыми буквами: “ВСЕ НА ВЫБОРЫ!”

 

Теперь этот холм называют холмом Бенаса Арги. Руины сгоревшего дворца сравняли с землёй, вместо них воздвигли гранитный постамент, а на него поставили огромную бронзовую фигуру рабочего с квадратной челюстью. Дворцовый сад стал парком Восстания, его освещают новые газовые фонари. Только на аллее у подножия постамента оставили пять старых масляных фонарей — тех самых.

Спускаюсь с холма и выхожу на проспект Революции. Похоже, в Омнисе скоро выборы: заборы заклеены плакатами, по большей части — с портретом действующего мэра, остальные оборваны. На стенах домов свежие пятна краски, прикрывающие граффити, но если острым зрением тлазох вглядеться в тёмные переулки, можно рассмотреть корявые надписи, кричащие о том, что проблема неравенства в Омнисе теперь стоит едва ли не острее, чем до революции.

Раньше этот проспект называли Театральным, он вёл от дворца к театру, жемчужине Омниса. Украшенные барельефами четырёхэтажные дома тогда занимали самые богатые горожане — вельможи, дельцы, сановники, все, разумеется, связанные с лордами узами крови. После революции их выселили и либо изгнали из города, либо казнили. Почти всех — но не совсем. Некоторые нашли способы договориться с советом восстания. Освободившиеся дома выделили делегатам впервые избранного народного собрания Омниса.

Прохожу мимо крыльца изящного дома из розового гранита. Именно сюда ветренным весенним днём мы с Сирфхой пришли на приём к делегату Габбару.

Приёмная располагалась на втором этаже. Холл пустовал, лишь двое вооруженных ружьями и дубинками юных милиционеров-сакхиль в форменных синих куртках скучали на скамье перед кабинетом делегата.

— Вам чего, граждане? — поинтересовался один из них.

— Мы на приём, — я лучезарно улыбнулся декоративными зубами.

Милиционеры переглянулись.

— Делегат не принимает.

— Как так — не принимает? — деланно удивилась Сирфха. — Там у входа табличка, на ней приёмные часы…

— Делегат принимает только своих избирателей, — поправил товарища второй милиционер.

— А почему вы решили, что мы не его избиратели?

Милиционеры снова переглянулись и загоготали. Отсмеявшись, первый милиционер сказал:

— Шли бы вы, граждане, к своим делегатам. Откуда вы там, с Зелёных холмов? С катакомб? Вот и двигайте к своим!

— Я что-то не пойму, — нахмурилась Сирфха. — Разве делегат Габбар не обязан принимать всех граждан? По-моему, в декларации…

— По-моему, вам пора валить на хрен отсюда.

Милиционеры поднялись со скамьи и, угрожающе поигрывая дубинками, двинулись к нам. Я отшагнул назад, в тень у стены, а Сирфха сердито засопела, оскалила зубы и прошипела:

— Слышьте, сопляки, мы с делегатом Габбаром стояли рядом во время штурма дворца…

— Ага, рядом, конечно! Делегат Габбар во время штурма шёл в первых рядах, и рядом с ним точно не было мохнатых и бледных тварей!

Сирфха зарычала и напряглась для прыжка. Милиционеры подняли дубинки. Пользуясь тем, что их внимание было приковано к Сирфхе, я скользнул в тенях вдоль стены к двери кабинета и распахнул её.

— Какого?.. — Рунни поднял голову от бумаг, на мгновение смешался, а потом расплылся в улыбке: — Заал! Дорогой мой! Какими судьбами… Эй, дуболомы, отставить! Это мои дорогие друзья, немедленно пропустите!

Меня пропускать было уже не нужно, а вот Сирфха, гордо расправив плечи, прошла мимо стушевавшихся милиционеров, одарив их горящим взглядом тёмно-янтарных глаз.

— В первых рядах, значит? — Сирфха, не дожидаясь приглашения, опустилась на стул перед столом Рунни. Я прикрыл дверь и тоже сел.

— До какого-то момента в первых, разве нет? — развёл руками Рунни. — Революция — это миф, друзья, и миф живёт своей жизнью. Налить вам чего-нибудь согревающего? На улице так промозгло сегодня…

Рунни поднялся с кресла и прошёл к буфету из полированного красного дерева.

— Мы пришли не за выпивкой. И не за мифами, — отрезала Сирфха

— Разумеется, вы пришли по делу. И мне не терпится узнать, по какому! Только себе я всё-таки, с вашего позволения, налью.

Рунни откупорил хрустальный графинчик и плеснул в стакан золотистой жидкости. По кабинету разнёсся сладкий и пряный запах дорогого рангамского бренди.

— Так какое же у вас дело, друзья? — Рунни опустился в кресло и отхлебнул из стакана.

— А ты как думаешь? Есть идеи? Ничего не щёлкает?

Рунни виновато пожал плечами и промолчал. Сирфха покачала головой и произнесла:

— Зелёные холмы.

— Зелёные холмы, Зелёные холмы, — забормотал Рунни. — А! Вы про сделку? Про приобретение господина Гриви?

— Приобретение! — фыркнула Сирфха. — Твой сраный Гриви выкупил четверть Зелёных холмов под свою сраную стройку!

— В первую очередь, я хочу заметить, что проект господина Гриви вовсе не сраный, — веско произнёс Рунни, поставив стакан на массивный стол с перламутровой инкрустацией. — Это в высшей степени современное архитектурное решение. А во вторую очередь… Эта сделка выгодна для всего города! Казна Омниса пополнится и позволит нам вложить больше средств в самое важное. Например, мы сможем наконец расправиться с трущобами. А все жильцы, выселенные с территории строительства, получат квартиры в новых домах…

— Это не дома, а клоповники! Архитектурное решение, мать твою… Храфстра не могут жить в восьмиэтажных высотках, это… Это против всего нашего уклада! Против традиций!

— Если традиции стоят на пути прогресса, и прогресс сметает эти традиции — значит, туда им и дорога! — в голосе Рунни прорезались грозные рокочущие нотки. — Разве не ради прогресса мы — да, мы вместе с вами, разве не ради него мы совершили эту революцию?

— Мы хотели справедливости, — заметил я, откинувшись на спинку стула. — Разве справедливо то, что город продаёт землю, на которой храфстра жили веками?

— Конечно, наша революция совершилась ради справедливости, — согласился Рунни. — И если вы видите, что справедливость нарушена, ваши делегаты помогут вам её восстановить.

— Что ты на хрен несёшь!

Сирфха ударила лапой по столу, когти оставили на полированном дереве глубокие царапины. Рунни болезненно сморщился.

— В собрании двести делегатов, — чуть тише продолжила Сирфха. — Двадцать пять храфстра, по двенадцать атль и пакши, семь тлазох, и остальные — сакхиль. Сосчитаешь сам, сколько там вас?

— Это народовластие, — отрезал Рунни. — Как ты себе его представляешь по-другому? Поровну от всех пяти народов? Получатся те же самые пять лордов!

— Это хренова демагогия! — прорычала Сирфха. — Ваше собрание полностью подчиняется интересам сакхиль, все остальные делегаты — просто фикция. Нет, послушай меня, не перебивай! Отходы фабрик сакхиль льются в каналы, и даже у Плотины атль уже не могут класть икру, там просто никто не вылупляется. Трубы ваших фабрик коптят небо, а крыши клоповников не годятся для гнёзд пакши. Вы застраиваете холмы, где мы жили сотни лет, а фундаменты ваших домов разрушают тоннели тлазох. Разве за это мы боролись? Нет, мы боролись за справедливость! Плечом к плечу! Поэтому мы и пришли к тебе, Рунни Габбар. Ты должен встать на нашу сторону!

Рунни поджал губы и опустил глаза. Немного помолчав, он, не поднимая глаз, сказал:

— Сирфха, мне горько это слышать. Но я ничем не могу помочь вам. Как честный делегат, я должен стоять на стороне своих избирателей. И я знаю, чего хотят мои избиратели.

— Да брось! Когда ты голосуешь за сделку Гриви, ты стоишь на стороне промышленников, а не простых людей!

— Промышленники, дорогая моя Сирфха, это самые важные избиратели. Без них у этих самых простых людей не было бы ни работы, ни зарплаты…

— А у тебя в кабинете не было бы этого прекрасного рангамского бренди, — не удержался я.

— Не надо переходить на личности, — Рунни выпрямился в кресле и положил руки на стол. — Думаю, нам стоит закончить этот разговор.

— Это точно, — Сирфха резко поднялась со стула и направилась к двери. Я последовал за ней.

Милиционеры проводили нас неприязненными взглядами. Мы спустились на первый этаж и вышли на крыльцо дома из розового гранита. Весенний ветер дёрнул меня за полы плаща.

— Что думаешь? — спросил я Сирфху.

— Думаю, эта революция испортилась. Нам нужна новая.

 

На последнем перекрёстке я останавливаюсь и ныряю в павильон общественной уборной — новейшее изобретение сакхиль, как будто у цветных дикарей в домах нет места, чтобы испражниться. В покрытой кафелем кабинке я оставляю сюртук, украсив себя золотом из карманов. Уборную я покидаю неприкрыто богатым франтом и целеустремлённо, хоть и сдерживая быстроту движений, направляюсь к ратуше — под неё переоборудовали здание театра. По пути я покупаю в цветочной лавке букет выращенных в оранжереях цветов.

Ратушу осаждает толпа небогато одетых сакхиль. Вряд ли хоть кому-то из них по карману билеты на встречу с мэром — да, народовластие в Омнисе теперь по билетам, как спектакль. Впрочем, небогатым горожанам тоже есть, чем заняться на ратушной площади: в преддверии выборов мэр не скупится на развлечения для избирателей. Поэтому в празднично украшенных ларьках почти даром наливают подогретое вино и пиво с печёными яблоками, насыпают в кульки пряные орешки и раздают леденцы на палочках. Фокусники, жонглёры, карусели, птичьи бои, огнеглотатели, музыканты… Полный набор ярмарочных развлечений за счёт городской казны.

Лакомства, выпивка и развлечения — три главных ингредиента победы на выборах. Это стало очевидно практически сразу же после революции. И когда впервые избранное народное собрание, парализованное дрязгами между спонсировавшими разные фракции промышленниками, наконец выдавило из себя директиву о всеобщих выборах мэра Омниса, по всему городу на площадях расцвели праздники, фестивали и торжества в честь того или иного кандидата. Разумеется, из числа сакхиль. Старейшины храфстра собирались выдвинуть своего кандидата — следующей же ночью после собрания инициативной группы в норе семейства кандидата вспыхнул пожар: кто-то закинул в дымоход бутылку, наполненную смесью смол, масел и отходов мастерских. У Плотины, рядом с домом лидера профсоюза докеров атль, собравшегося идти на выборы, кто-то развесил на ветвях за ножки десятки дохлых лягушек, словно напоминая о судьбе лорда атль. Когда пакши устроили слёт для выдвижения кандидата, заняв крышу музея Революции (раньше там была частная галерея лорда сакхиль), из дымовых труб повалил едкий маслянистый дым. Те, кто не успел сразу разлететься и надышался им, тяжело болели ещё несколько недель. Ну а нас, тлазох, было настолько мало, что даже выдвигать кандидата казалось бессмысленным.

Идея единого кандидата от четырёх народов погрязла в спорах и дрязгах. Оказалось, что даже вполне реальная возможность одолеть десяток кандидатов от сакхиль, ожесточённо делящих голоса своих избирателей, не смогла перевесить недоверие, страх и личные обиды. Всё, до чего мы договорились — бойкот и демонстрация в день выборов.

Я шёл к ратуше в колонне храфстра, вместе с Сирфхой, от самых Зелёных холмов. Летнее солнце ярко освещало жизнерадостно зеленеющие бульвары Омниса, толпа же казалась мрачной, собранной и решительной, хоть и совсем не такой многочисленной, как манифестация в день революции. Среди демонстрантов-храфстра мелькали бледные лица тлазох, парившие над улицами пакши время от времени спускались и шли вместе с нами, неуклюже переваливаясь, а потом снова взмывали в небо. Из каналов на улицы поднимались атль, и с мостов я видел, что русла заполнены амфибиями. Но всё это казалось недостаточным для новой революции. Это я и сказал Сирфхе.

— Конечно, здесь ни одного сакхиль, — презрительно скривилась она. — Среди их интеллигенции есть те, кто вроде как сочувствует нам, но именно сегодня они почему-то решили остаться дома.

— Их можно понять, — я пожал плечами. — Сочувствующих клеймят предателями, и хорошо, если только клеймят. Можно и бутылку в дымоход получить.

Мы миновали холм Бенаса Арги, спустились к проспекту Революции. Проспект был совершенно пуст, лишь редкие милиционеры провожали колонну хмурыми взглядами. Перейдя по мосту канал, мы оказались на ратушной площади. Новые газовые фонари, карусели, лотки, арены — и ни одного горожанина. А впереди, вокруг ратуши, ощетинилась острыми кольями и колючей проволокой баррикада. За ней, на ступенях бывшего театра, шеренгами стояли милиционеры с ружьями. И не только на ступенях, острым зрением тлазох я видел мельтешащие синие куртки в окнах ратуши. Вруках у милиционеров в окнах я разглядел странные ружья с широкими дулами. Народное собрание было готово встречать нас.

— Они хорошо подготовились, — негромко сказал я.

— Они подготовились к штурму, но мы не собираемся идти на штурм, — ответила Сирфха. — Мы займём площадь и останемся на ней до тех пор, пока они не пойдут на переговоры.

Мы остановились в паре десятков шагов перед баррикадой. В первых рядах вместе с нами стояли практически все делегаты от четырёх народов и, разумеется, ни одного сакхиль. Сирфха толкнула меня локтем и показала на дощатый ларёк. Я скользнул на крышу и огляделся.

Площадь была заполнена народом, вернее, четырьмя народами — в основном храфстра. Пакши кружили в безоблачном летнем небе, атль заняли канал. Милиционеры застыли вокруг ратуши, держа ружья на караул. Я протянул Сирфхе руку и помог ей взобраться на крышу ларька. Делегат от пакши дал ей жестяной рупор. Сирфха вздохнула, передёрнула плечами и поднесла рупор к губам, но в этот момент на крыльце ратуши возникло оживление. Двери распахнулись, из них вышел десяток делегатов-сакхиль. Они выстроились неровной шеренгой, впереди встал председатель народного собрания Вагнас Арги. За его спиной среди делегатов я разглядел Рунни. Молодой милиционер поднёс Вагнасу Арги современный медный рупор с деревянным резонатором. Председатель оглянулся на делегатов, кивнул и хрипло проревел в рупор:

— Именем народного собрания приказываю вам разойтись!

Толпа загудела. Сирфха замешкалась, опустила свой рупор и переглянулась с делегатом-пакши. Вагнас Арги продолжил:

— Расходитесь по домам! Не устраивайте смуту!

Сирфха резким движением поднесла рупор к губам и крикнула:

— Это не смута! Это мирная демонстрация граждан Омниса!

Собравшиеся на площади ответили согласным гулом. Сирфха продолжила:

— Мы пришли, чтобы остановить беспредел! Чтобы восстановить справедливость!

— Идите к свои делегатам! — прогудел в рупор Вагнас Арги.

— Наши делегаты здесь, с нами!

Сирфха вскинула в воздух лапу со сжатым мохнатым кулаком. Делегаты, стоявшие в первых рядах, тоже вскинули руки и лапы, и вся площадь за их спинами повторила движения.

— Мы пришли за правдой! — продолжила Сирфха. — И мы не уйдём! Мы не уйдём!

— Мы не уйдём! — подхватила площадь тысячами голосов. — Мы не уйдём! Мы не уйдём!..

Вагнас Арги опустил рупор и обернулся к делегатам-сакхиль. Рунни шагнул вперёд и выхватил рупор из рук председателя.

— Эй, вы! Вы знаете, зачем мы совершили революцию? — голос Рунни звучал хрипло, надреснуто, и очень честно. Толпа притихла. — Думаете, чтобы голос каждого был слышен? Да, именно для этого! Голос каждого, а не только тех, кто кричит громче всех. Сколько вас здесь — пять тысяч? Шесть? И вы хотите диктовать Омнису, что делать? А что думают остальные триста тысяч, оставшиеся дома? Разве их голос не важен? Голос согласия, голос спокойствия…

— Это голос сакхиль! — крикнула Сирфха. — В Омнисе пять народов! Почему собрание слушает только один голос, голос сакхиль?

Площадь снова загудела, руки и лапы взметнулись вверх.

— Нет! Это ложь! Народное собрание слышит каждого. Каждый из вас — избиратель, у каждого из вас есть делегат. Ради этого мы проливали кровь в день революции! Ради того, чтобы голос каждого был услышан! Ради закона, ради справделивости, ради общего блага…

Голос Рунни потонул в шуме толпы. Вагнас Арги выхватил рупор из рук Рунни и проревел:

— Немедленно разойтись! Именем народного собрания!

— Мы не уйдём! — ответила площадь тысячеголосым скандированием. — Мы не уйдём!

Вагнас бросил рупор на ступени бывшего театра, обернулся, поднял взгляд к балкону и подал знак рукой. Я напрягся, но ничего не произошло. Толпа продолжала скандировать, милиционеры на ступенях держали ружья на караул, делегаты по обе стороны баррикад в смятении переглядывались…

В шуме толпы возникла высока паническая нота. Она наростала, накатывалась сзади, и я обернулся — чтобы увидеть, как из газовых фонарей по периметру площади начинают валить густые клубы желтого то ли дыма, то ли пара. Он не только стелился по площади, но и медленно поднимался вверх. Попавшие в него пакши меняли траекторию полёта и начинали хаотично метаться из стороны в сторону. Кто-то из них поднимался вверх, выше слоя жёлтого дыма, но те, кто не успел, падали на площадь и дёргались в конвульсиях, среди храфстра, тёрших глаза, кашлявших и блюющих (я видел это острым зрением тлазох) розоватой пеной. А в канал, опоясывающий площадь, из канализационных отверстий лилась желтоватая опалесцентная жидкость, и атль, на нежную кожу которых она попадала, бились в судорогах, а остальные бежали прочь, ныряли и уходили на глубину в серовато-зелёную воду канала.

Я обернулся к ратуше и увидел, как первые ряды демонстрации шаг за шагом приближаются к ощетинившейся острыми кольями и колючей проволокой баррикаде: задние ряды, спасаясь от жёлтого дыма, наседали, продавливая толпу вперёд, к ратуше. Голос толпы звучал панически, остро и беспомощно, а милиционеры на ступенях переглядывались и проверяли замки ружей. А ещё я увидел, как Вагнас, Рунни и ещё пара депутатов о чём-то ожесточенно спорят, как Вагнас Арги резко помотал головой, поднял ладонь и что-то выкрикнул.

Первый ряд милиционеров, стоявших на верхней ступеньке, поднял ружья, целясь над баррикадой и над головами демонстрантов. Стоя на крыше ларька, я увидел десятки чёрных дыр, готовых исторгнуть смерть. Так быстро, как только мог, я потянулся к локтю Сирфхи, но ладонь Вагнаса Арги сжалась в кулак, и десятки стволов выплюнули смерть. Мои пальцы вцепились в плечо Сирфхи, готовясь утащить её вниз, но в тот же момент я услышал прорезавший рёв толпы грохот милицейских ружей. Сирфха тяжело осела у меня на руках. Я опустил глаза и увидел расползающееся по её рубашке багровое пятно.

Я стоял на крыше ларька с умирающей Сирфхой на руках и видел, как первые ряды демонстрации под давлением задних, гонимых едким жёлтым дымом, шаг за шагом продвигаются вперёд, я слышал их крики — и я слышал, как их крики обрывались, когда объятая паникой толпа насаживала своих делегатов на острые колья, торчащие из баррикады. Баюкая тело Сирфхи, я видел, как следующие ряды наседают на предыдущие, карабкаются по телам и застревают, истекая кровью, в колючей проволоке. И я видел, как милиционеры на ступенях бывшего театра поднимают ружья, чтобы залпом остановить волну окровавленных демонстрантов, готовую перехлестнуть баррикаду, и вот тогда я оставил Сирфху — там, на крыше ларька — и скользнул в тенях через залитую кровью ратушную площадь.

 

Мой наряд и украшения позволяют скользить сквозь праздную толпу подобно корню, пронзающему дёрн. На ступенях ратуши меня останавливает милиционер. Тяжёлая золотая монета падает ему в ладонь, милиционер лениво хлопает по моим карманам и приоткрывает массивные двери.

Миную фойе, стараясь держаться самых затенённых мест. Ещё одна золотая монета, и я в партере.

Зал переполнен разряженными зажиточными сакхиль. Председатель народного собрания прохаживается по сцене. Это не Вагнас Арги, тот погиб год назад — в его доме вспыхнул пожар. Голос нового председателя звучно разносится под сводами бывшего театра:

— …пятилетие Очищения. Да, пять лет назад мы очистили наш великий город от выродков, от нелюдей. Мы очистили наши водоёмы от отвратительных амфибий, небо — от пернатых тварей, землю — от мерзких грызунов, отправив их туда, где им место — в болота, леса и холмы…

После неудавшегося мятежа по Омнису прокатилась волна погромов. Атль и пакши, храфстра и тлазох бежали из города, побросав имущество — бежали те, кому повезло, менее же удачливых выволакивали из домов в тёплый летний воздух Омниса, пахший цветами. Их подвешивали на современных газовых фонарях, забивали дубинками с гвоздями, их дома поджигали, и тёплый летний воздух наполнялся запахами дыма и крови.

Я стою в тенях в конце зала с букетом в руке и слушаю председателя народного собрания.

— …но на этом наша борьба не закончилась. Выродки рода человеческого, отвратительные отродья не смогли смириться с поражением. Зловредные создания ночи, бледные твари подстрекали нелюдей, пытаясь вернуть их на землю, принадлежащую человеку…

Бледные твари — это мы, тлазох. И мы в самом деле пытались вернуть в Омнис тех, кто так долго населял его.

— К счастью, у нас был ответ, — председатель вскидывает руку победным жестом. — Всю нечисть, поднявшуюся из гнилостных испарений, из дремучих чащоб, из голых скал мы загнали обратно, ещё глубже…

Попытка вернуться в Омнис потерпела крах. Стены Омниса были неприступны, зарядов для ружей и пушек с лихвой хватило на отражение отчаянной атаки, а после пришёл час возмездия: тяжелые дирижабли изливали жидкий огонь на холмы, леса и болота, уничтожая поселения беженцев. Даже мой народ, тлазох, отступил и опустил руки. Все, кроме нескольких старейшин, в том числе и моего деда, знавших, насколько глубоко под Омнисом пролегли древние подземные ходы. Они ведут в самое сердце города. Тлазох прорыли их десятки тысяч лет назад, когда сакхиль и атль, пакши и храфстра ещё не отрастили зубы и шерсть, крылья и жабры, пока они не отделились от нашего племени.

— А теперь я хочу пригласить на сцену того, без кого победа была бы невозможной. Встречайте нашего горячо любимого мэра!

Мэр выходит на сцену под гром оваций. Я шагаю по проходу между рядами. На меня бросают любопытные взгляды, но не более того — букет в руках, богатая одежда и ярко размалёванное лицо делают меня похожим на очередного поклонника мэра Габбара.

Мэр видит меня и расплывается в улыбке. Последние несколько шагов, стражники у помоста напрягаются и снова расслабляются, разглядев меня. Мэр наклоняется, я швыряю в толпу букет и бросаюсь вперёд, больше не сдерживая быстроту движений. Стражники кидаются наперерез, но им не успеть — я уже на сцене. На мгновение я останавливаюсь, даю мэру Габбару вглядеться и узнать под слоем грима моё лицо. Я вижу, как ползут вверх его густые брови, как расширяются глаза, и тогда я прыгаю вперёд. Я обхватываю грузное туловище Рунни и впиваюсь зубами ему в горло. Вставные челюсти моего деда врезаются в плоть, клыки пробивают артерии, а резцы разрывают трахею. Стражники забираются на сцену и оттаскивают меня, я не сопротивляюсь. Котелок и парик слетают с моей головы, грим размазывается по лицу, а покрытые тончайшей керамикой стальные зубы остаются в горле Рунни Габбара, и он падает на пол, захлёбываясь кровью. Я застываю в руках стражников и широко улыбаюсь, обнажая гладкие бледные дёсны. Публика заходится визгом, видя на сцене убийцу, бледную тварь, тлазох — того, у кого они отняли город Омнис.