Вы, конечно, слышали про город Франкенбург. Это чудесный маленький городок на берегу Чёрного моря, как раз там, где в него впадает Рейн, Миссисипи и Енисей, ровно на границе Швейцарии, Чехии, Гренландии и ещё нескольких австралийских штатов. В этом городе два мэра (дневной и ночной), три кладбища (по одному на каждую сторону света) и ни одного полицейского.

Период расцвета Франкенбурга – узкий промежуток между одиннадцатым и двадцать первым веком. Абсолютно точно известно, что король Хлодвиг IX, родившийся в пятом веке на железнодорожном вокзале Франкенбурга, однажды потряс городок чередой муниципальных реформ в двадцать втором, третьем и седьмом веках. Часы на ратуше Франкенбурга всегда показывают сто двадцать на восемьдесят, и только в Рождество стрелки сходятся к нулю, строго перпендикулярно циферблату.

Франкенбург знаменит своими сосисками из мороженого, уличными художниками (пишущими исключительно оливковым маслом по хлебу) и целой россыпью курортов, живописных песочных пляжей, грязевых лечебниц и бродячих цирков, артисты которых имеют привычку прикидываться уставшими и больными, целыми днями валяясь в лечебной грязи или на пляже.

Если честно, то Франкенбург часто называют городом бродячих цирков; чуть реже называют бродячим цирком; и уж совсем изредка – просто городом. Все три утверждения – полное враньё, придуманное голодными бродячими артистами, которым не досталось сосисок.

Но больше всего Франкенбург известен своими ужасными историями, достоверность которых никто так и не смог подтвердить или опровергнуть. Потому что всякий, раз поехавший во Франкенбург, уже оттуда не возвращался.

Самое удивительное, что мне довелось побывать в этом городе дважды: вчера и позавчера, и вернуться оттуда целым и невредимым. Сегодня, во всяком случае, старый скрипучий призрак из чулана, высунув голову на звук моих шагов, недовольно пробурчал: «А, это опять ты…». Так что я, пожалуй, расскажу вам парочку франкенбуржских историй – они ведь очень короткие, и вряд ли вы успеете испугаться. Но если уже стемнело, а родители спят – выключать настольную лампу и заглядывать под кровать всё же не рекомендую. Мало ли что!

Ну а если вы и сами родители, то не станете заниматься такими глупостями, как заглядывание под кровать. Да и лампа вам не нужна. Просто проверьте хорошенько, плотно ли закрыты все ставни на окнах, заперты ли замки на дверях, заткнуты ли пробки в ванной и разложен ли вдоль плинтуса чеснок.

Ведь если вам повезёт и хоть одно завалящее привидение выскользнет со страниц моей книги – как иначе его изловить?

 

***

 

Самой примерной супружеской парой Франкенбурга считались мсье и мадам де Лабюст. Мсье де Лабюст работал фокусником в одном из бродячих цирков (бродили они, в основном, вокруг рынка с пирожками), а его супруга была знатной швеёй. Жили они душа в душу, и после смерти собирались переселиться друг в друга. Мсье де Лабюст неплохо зарабатывал – поглазеть на коронный номер распиливания человека пополам сбегались толпы народа. Правда, на своих двоих уходили не все.

По вечерам муж приходил домой с огромным мешком, в котором шевелились половинки распиленных зрителей. Муж садился перекусить куриной ножкой и выпить стаканчик-другой знаменитого франкенбуржского вина из божьих коровок, а жена расчехляла машинку и принималась сшивать добровольцев. Стрёкот иглы и шум колеса всегда успокаивающе действовали на детей мадам и мсье де Лабюст, маленьких Люси и Жан-Жака, и те прекрасно засыпали в обнимку со своей любимой трёхметровой анакондой.

О, это всего лишь шутка: трёхметровая анаконда была не по карману семейству Лабюст. Детям приходилось довольствоваться дешёвой и компактной африканской многоножкой.

Иногда случалось так, что мадам де Лабюст было трудно разобрать, какие именно половинки нужно сшить вместе. Частенько верхние части пожилых добровольцев просили пришить им нижние части помоложе, а некрасивые – постройнее; но бывали просьбы и куда более странные. В таких случаях подходил мсье де Лабюст и строгим голосом увещевал распиленных добровольцев не своевольничать, в противном случае грозился, что вовсе не вернёт волшебным образом изъятые во время выступления золотые часы и бумажники. Поговаривают, впрочем, что угрозы мсье де Лабюста действовали не на всех, и некоторые зрители специально ходили в цирк меняться частями тел. А мадам де Лабюст была мягкосердечна и легко поддавалась уговорам.

Уже поздно ночью, когда заново сшитые расходились по домам, слегка покряхтывая и почёсывая швы, мсье и мадам де Лабюст садились у окна своей гостиной и любовались жёлтой Луной, загадочно плывущей над крышами домов. Глухо шумел морской прибой, покойники ворочались в гробах на западном кладбище, и на сердце было удивительно хорошо.

 

***

 

Одна из самых ужасных историй Франкенбурга случилась с двумя молодыми, прекрасными возлюбленными – Пьетро и Джеральдиной. Как всем хорошо известно, они ещё в детстве ограбили банк, подожгли школу и утонули в ночном море. Как раз после того, как их засыпало землёй в подкопе к ювелирному магазину и они не успели выбежать наружу, подорвавшись на своей же шашке динамита. В тот вечер сил у них было немного – они так устали ночью, вдосталь наплававшись на крышке гроба в городском фонтане! Чаша терпения мэра оказалась переполнена, и парочку приговорили к повешению.

Как порядочные возлюбленные, Пьетро и Джеральдина потребовали одну петлю на двоих. «Мы на этом свете всё делали вместе, - заявили суду они, - так пусть же верёвка не разлучит нас и на том!». Так они были преданы друг другу, что дух захватывало. Что ж, сказано – сделано: судья прокаркал жестокий приговор и ударил по столу молотком, крепко сжимая его единственной рукой.

Если бы знал блюститель закона, что на самом деле задумали возлюбленные рецидивисты, то наверняка ограничился бы пожизненной ссылкой в морг. Но судья не знал.

Всё дело в том, что Пьетро и Джеральдина тайно обратились к мсье и мадам де Лабюст с просьбой оказать им предсмертную услугу. Мсье де Лабюст поначалу отнекивался, ссылаясь на занятость и неловкость рук, но в конце концов жена его уговорила.

И вот Пьетро и Джеральдину распилили на части, а сшили как игральную карту: до середины – Пьетро, а потом – Джеральдина. Или наоборот. Любопытно, что их нижние половинки тоже были сшиты. Будучи безмозглыми, ноги немедленно убежали за город, в дремучие леса – кормить волков.

Когда настал час казни, палач Франкенбурга оказался не в состоянии исполнить предписанный приговор, поскольку в инструкции для палачей было предписано предельно чётко: «Повешенный взвешивается на весу за область шеи от плеч до головы, ножной областью ниже талии по направлению вертикально к земле, и висит висячим до тех пор, пока не прекратит действие процесса совершения дыхания». А как вы сами понимаете, в случае с Пьетро-Джеральдиной (так их стали называть) это было топологически невозможно. Обескураженный палач долго искал ноги, и пытался ухватить петлёй две шеи сразу – всё тщетно. Пьетро и Джеральдина лишь хихикали от щекотки, а порой и вовсе начинали делать друг другу искусственное дыхание.

Делать было нечего: Пьетро-Джеральдину отпустили восвояси, ограничившись строгим предупреждением. Вот тут-то и началась страшная история: их совместная семейная жизнь.

Ведь всякий знает, что мужу и жене иногда необходимо отдыхать друг от друга! А когда муж и жена – одна, так сказать, Сатана, куда бежать, куда деваться?

Глупые, глупые возлюбленные!

 

***

 

Всякий коренной франкенбуржец отлично знал, где покупать фарш, грудинку и вырезку. Уже много лет самое вкусное мясо продавала Донна Костильо, бессменная владелица мясной лавки в переулке Вампиров. Сама сеньора Костильо была женщиной видной, примерно два с половиной метра ростом, с чёрными волосами и орлиным взором, и по происхождению называла себя дочерью Анд. Её предки, индейцы-каннибалы из Патагонии, некогда вступили в неравную битву с бригом конкистадоров, и оба были насквозь застрелены пушечным ядром. Маленькую же Донну спас и приютил капитан брига, благородный дон Костильо. Он увёз дитя с собой в Европу. Поговаривают, что во время продолжительного плавания по Атлантике с корабля дона Костильо загадочным образом исчезали матросы и офицеры, в первую очередь – самые толстые и упитанные; благородный дон Костильо счёл это небесной карой за прегрешения конкистадоров и благодарил бога, что тот одарил его такой милой приёмной дочерью.

Мясо на прилавках Донны Костильо непременно было исключительно свежим, хозяйка принципиально отвергала любые нововведения вроде заводного холодильника или подвала-ледника. Но этого и не требовалось – весь товар горожане раскупали ещё до закрытия магазина, так что продукты не успевали испортиться.

Впрочем, был один продукт, ради которого Донна всё-таки держала ведёрко со льдом. Это знаменитые франкенбуржские сосиски из мороженого, по вкусу ничем не отличавшиеся от обычных говяжьих сосисок. Но сделанные из настоящего пломбира! Конечно, того, кто вздумал бы сварить эти сосиски, ждало разочарование: понимающие люди всегда ели их сырыми.

Однажды городской почтальон Деметриос Пропалис (мальчишки дразнили его, обзывая то «Пол-палец», то «Прополис»), известный пьянчуга и грубиян, стал распространять слухи, что в сосисках Донны вовсе нет никакого мороженого; что всё это обман, маркетинг и подделка; что на самом деле знаменитые сосиски – просто обычные сосиски из особого сорта быстрорастворимого мяса. Донна ничего не ответила на эти оскорбления, лишь гордо вздёрнула свой индейский нос; однако доподлинно известно, что после того Пропалис сходил на представление к фокуснику де Лабюсту, и оттуда уже не вернулся. С тех пор письма в городе развозил юный сын Деметриоса Пропалиса, Папополос Пропалис, который носился на почтовом велосипеде, как сумасшедший, и всё равно опаздывал. Его мальчишки обзывали «Кудапопалис». Впрочем, Папополос не обижался. Он был из тех людей, что никогда не останавливаются, чтобы задуматься о смысле жизни. То есть из счастливчиков.

Лучшие рестораны города, кафе и даже уличные пирожковые старались заказывать свежее мясо именно у Донны Костильо; сочные эскалопы и ароматные стейки дымились на подносах официантов, а к салфеткам была приколота кроваво-красная визитка с именем хозяйки; даже неподкупный городской судья обедал исключительно в бистро напротив мясной лавки.

Правда, злые языки утверждали, что отнюдь не отбивные с кровью привлекали городского судью. Дескать, любил он посматривать через улицу в окошко Донны Костильо, и взволнованно ловил взгляды хозяйки.

Но увы, её влажные чёрные глаза чаще были устремлены куда-то вдаль, словно бы силились за морским горизонтом разглядеть величественные Анды. Мужчины не интересовали донну, во всяком случае – по своему прямому назначению.

Судья тяжело вздыхал и яростно втыкал вилку в целую отбивную. Резать её одной рукой было несподручно.

 

***

 

Примечательно, что оба мэра Франкенбурга – дневной и ночной – никогда не видели друг друга. Когда дневной мэр уходил с работы в восемь вечера, он тщательно запирал мэрию на ключ: обычным посетителям не следовало заходить в здание с наступлением темноты. Заслышав щелчок замка, ночной мэр выбирался из своего убежища в подвале и проходил в особый, отдельный кабинет, где висели необычайно плотные шторы, сквозь которые не проникал в помещение даже случайный, запоздалый солнечный лучик.

В сумерках к мэрии начинали стекаться другие, ночные посетители, которым железные замки на дверях были нипочём. Они приходили к мэру со своими жалобами и проблемами: кто-то сетовал на городских мальчишек, выломавших пару досок в подвальном окошке, отчего днём невозможно было выспаться; кто-то пенял на ленивого управдома, что уже третий месяц никак не закрасит граффити в виде неудачной пентаграммы; частенько проклинали пастора, как бы случайно выплеснувшего тазик святой воды в канализацию, отчего обгорело немало достойных граждан.

Сказать по правде, ночные посетители – те ещё мастера побрюзжать или навесить кляузу.

Однако ночной мэр выслушивал их с дьявольским терпением и аккуратно записывал жалобы в толстый гроссбух, изредка делая на полях пометки острым красным ногтем, типа «Прошу рассмотреть в ближайшее время», «Намекните Лабюсту» или «Какого чёрта!». Гроссбух оставался лежать на столе дневного мэра – до утра.

Порой случайный прохожий, возвращаясь домой с весёлой попойки в кабачке «Череп, череп, череп и кости», мог видеть, как в зашторенных окнах мэрии мерцал призрачный зелёный огонь; слышны были звон бокалов, лязг цепей или урчание бензопилы. Утробный смех сменялся сдавленными воплями. Прохожий одобрительно кивал: значит, мэрия не бездельничает, а работает в поте лица.

Редко, но бывали случаи, когда и дневной мэр оставлял ночному одну-две записи в гроссбухе. Обычно это были просьбы лично навестить самых неисправимых хулиганов или безнадёжных должников, на которых даже вердикты суда не оказывали воздействия.

В таком случае ночной мэр дёргал за длинную верёвку, тянувшуюся вверх – открывалось чердачное окно, слышался сухой шелест крыльев, несколько тёмных силуэтов на секунду заслоняли Луну.

По пальцам ноги можно пересчитать случаи, когда вопрос требовал личного участия ночного мэра. Тогда посреди глухой темени, неслышно и стремительно, скользила по улицам Франкенбурга зловещая фигура в плаще, легко перебегая с тротуара на стены и крыши. Форточка в указанной квартире тихонько отворялась, тёмная сущность просачивалась внутрь. Звёзды мерцали в кромешной тишине. Спустя некоторое время фигура вылезала из окошка, уже не так проворно и легко, и сытой беспечной походкой удалялась в сторону мэрии. Иногда она замечала в окне дома Лабюста тени фокусника и его жены, и с почтением приподнимала шляпу.

А на утро бледный, как смерть, должник, без единой кровинки в лице, уже стучался в ворота ратуши и без лишних слов отдавал дневному мэру причитающееся. За добровольное погашение долга – чтобы, так сказать, подсластить пилюлю – совершенно бесплатно давали горькую шоколадку. Дневная мэрия Франкенбурга славилась гуманизмом, в отличие от ночной, которая больше тяготела к человеколюбию.

 

 

***

 

Жители Франкенбурга всегда отличались хорошим здоровьем и завидным долголетием. Если кто-то и выглядел порой, как бледная немочь, то причиной, чаще всего, были финансовые недоразумения с мэрией; а если кто и умирал раньше времени, то ничуть не огорчался. Его пенсию переводили из дневного накопительного фонда в ночной ископательный, а теневые фонды куда богаче!

Многое мог бы рассказать про ископательные фонды сапожник Гумбольдт, что каждый божий день сидел на городской площади у фонтана и чинил прохожим обувь. Любого он встречал добрым словом, а провожал мудрым напутствием. Среди горожан Гумбольдт слыл знатоком генеалогии и отчасти пророком. «Не налегайте на яйца и жирное!» - участливо советовал он одним; «Поосторожнее с вишнёвыми косточками!» - напутствовал других; «Укрепляйте мышцы шеи!» - улыбался он третьим.

Некоторые клиента Гумбольдта, признаться, считали его сумасшедшим и втихаря крутили пальцами у виска. Но большинство прислушивалось; ведь случаев, когда после беседы с Гумбольдтом человека поражал инсульт или виселица, тоже было немало. И румяный портрет почившего крепили на стену в ряду точно таких же румяных портретов его предков, румяных в точности так же.

Многое знал Гумбольдт, но говорил иносказаниями. А уж сапожных запчастей, гвоздиков, всякого рода кожи, дратвы и суровых ниток у него всегда было в достатке. Подобрать каблук редкой формы или отыскать двойную молнию на старинные ботфорты – с этим Гумбольдт справлялся на раз.

И когда гасли городские витрины, а толстый дневной мэр собственноручно запирал ключом ворота ратуши, Гумбольдт собирал нехитрые пожитки сапожника и катил свою тележку на окраину города. Жил он в небольшой, но уютной землянке, со знанием дела вырытой посреди городского кладбища. Гумбольдт наскоро ужинал, чем бог пошлёт, а потом брал в руки фонарик, корзинку, лопату – и пропадал в глухой ночи. Пропадал, чтобы утром вновь объявиться на площади свежим и отдохнувшим, с полной корзиной подшивочных материалов.

Конец Гумбольдту пришёл быстрый и неожиданный. Он сошёл с ума. Однажды старый сапожник, возвращаясь вечером от ратуши, заслышал волшебную, чарующую музыку. Словно бы сладкими верёвками опутала она его уставшее сердце – и ноги Гумбольдта понесли его прочь от родного кладбища, на обширную поляну, где разбил своё шапито бродячий цирк.

Протолкавшись через толпу, Гумбольдт узрел чудесное: на прозрачном стеклянном шаре, наполненном голубыми кроликами, танцевала женщина неописуемой красоты, ростом не более трёх футов, с тремя рыжими косичками, растущими прямо изо лба. Карлица изгибалась так, как не смог бы согнуться ни один живой человек, и пела глубоким иностранным тенором о несчастной любви. Стройные её узловатые ноги были обуты в зелёные полусапожки с изумрудными каблучками.

Разумеется, Гумбольдт влюбился сразу и навсегда. Опуская подробности (если нужно, вы найдёте их в гроссбухе у ночного мэра), скажу лишь, что любовь их была взаимной. Они провели в цирковой палатке всю ночь, не считая петухов, а на утро маленькая женщина с улыбкой попросила Гумбольдта починить ей сапоги. И подала ему обе свои ноги.

Гумбольдт трепетно разул карлицу, и рот его перекосился в немом крике: обе ноги были левые! Глянув же на полусапожки, старый мастер убедился в обратном: оба сапога были правыми. В глазах у Гумбольдта потемнело, он опрометью бросился прочь из цирка, и бежал без остановки, покуда не упал в свою землянку бездыханным.

Увы, сапожник не умер. С той самой ночи он перестал приходить на городскую площадь, и больше никому не починяет обувь.

Говорят, его видели на кладбище, бесцельно бредущим среди могил и надгробий, прижимающим к груди потёртый, некогда ярко-зелёный сапожок детского размера. Кажется, левый.

Говорят, он ищет второй, парный.

Но есть и другие слухи: парный сапожок он давным-давно нашёл.

К несчастью, он оказался правым.

 

***

 

Несмотря на обилие старинных построек, Франкенбург был современным городом и стремился не отставать от технического прогресса. Взять хотя бы известного городского столяра Николая Тесало, по профессии электрика. В каждое своё изделие он старался вложить душу, работал азартно и с искрой. Особенно хорошо у него получались стулья – в них талант Николая достигал наивысшего напряжения.

Как-то раз к Тесале забежали Пьетро и Джеральдина с просьбой смастерить им кресло-качалку. После драматической истории с распиливанием сидеть возлюбленным было не на чем (да и бегать приходилось на руках!), поэтому они предпочитали качаться, с умилением глядя друг на друга. Спали они, понятное дело, валетом; а послеобеденное время обожали проводить на балконе своей квартиры, разглядывая прохожих и замышляя недоброе.

Выслушав их просьбу, Тесало поначалу предложил молодым людям выбрать кресло из готовых образцов. Он провёл Пьетро-Джеральдину в мастерскую, где вдоль стен стояли: столы для поэтов (лёгкие вдохновляющие покалывания и молниеносное озарение), табуретки для чиновников (уколы совести или её паралич – по выбору), кресла для парикмахерских (волосы дыбом, усы колечками и многое другое), мебель для лечебных целей (стулья окулистам – искры из глаз, кровати массажистам – расслабляющие конвульсии, пляжный топчан логопедам – просто пляжный топчан логопедам)… Но Пьетро-Джеральдина лишь отрицательно покачали головами и ещё раз повторили: хотим кресло-качалку. Чтобы для одного человека, но на двоих.

Столяр сердито подкрутил густые усы и сказал, что должен подумать и чтобы Пьетро и Джеральдина приходили завтра. Влюблённые покивали головами и стремглав выбежали из мастерской, ловко перебирая ладошками.

Николай Тесало подождал, когда стихнет топоток, достал из кармана фартука маленький ключик и отпёр маленькую дверцу, ведущую в секретную маленькую мастерскую. Долго гремел столяр инструментами, визжал пилами, сверкал молниями и ругался матом, пока не раздался оглушительный взрыв, взметнулось пламя и дом Тесалы не заволокло чёрным дымом. Закричали женщины и дети, закричали дети детей, закричал проходивший мимо однорукий судья; а потом приехали пожарные и тоже закричали.

И только столяр Николай Тесало не кричал. Он сидел посреди пепелища грустный, а из глаз его светился свет. Никто так и не узнал, что с ним произошло в секретной мастерской, но только после пожара Тесало сильно переменился, перестал разговаривать с людьми, стал плавать глубоко в море и общаться с электрическими скатами. Все посчитали его сумасшедшим, и только добросердечная мадам де Лабюст изредка подкармливала столяра рыбкой.

А Пьетро-Джеральдина так и остались без кресла-качалки. Они сплели себе гамак из конского волоса, а самого коня продали Донне Костильо на фрикадельки. Это было ещё до того, как они забрались в казначейство и выкрали ночной ископательный фонд. Но та история слишком ужасная, чтобы быть напечатанной. Обычно её транслируют по радио в семь утра, сразу после утренней зарядки.

А вот история с Николаем Тесало завершилась полностью счастливо. Как-то раз он вышел из морского прибоя на пляж, мотая крупной головой и разбрызгивая с усов пену. Тут и увидела его странная маленькая женщина, совершенно рыжая и в одном сапоге, едущая по шоссе на стеклянном шаре.

Она немедленно женила столяра на себе, и они укатили прочь из Франкенбурга, прихватив лишь сундук с голубыми кроликами.

Мне кажется, их счастье доказывать не имеет никакого смысла. Просто поверьте мне на слово. Ведь до сих пор я вас не обманывал.

 

***

 

Сложно поверить, но были в городе Франкенбурге и настоящие злодеи. Я говорю не про мелких жуликов, промышлявших поддельными шерстяными носками или фальшивыми цирковыми билетами – нет, имелись негодяи покрупнее. И самым крупным считался ювелир Монтгомери Спенсер. Ростом примерно в три фута, лысый, с рыжей косичкой на затылке, с глазами как краденый изумруд, Спенсер сумел наладить своё преступное дело прямо на виду у мэрии – и оставался безнаказанным.

Обычно ювелиры наживают своё состояние благородным и законным способом, кровью и потом: снаряжают корабли, плывущие в Африку, наёмными солдатами и артиллерией, устраивают кровавую революцию в небольшой африканской республике, порабощают её население, сгоняют с бесправных рабочих семь потов на алмазных копях, а затем продают благородные бриллианты по законным ценам.

Но не таков был Спенсер. Жадность не давала ему тратиться на военные корабли до Африки. Вместо этого он их грабил – неподалёку от Франкенбурга, как раз на мелководье между устьями Нила и Хуанхэ. И метод грабежа язык не поворачивается назвать благородным!

Дело в том, что вместе с солдатами в Африку отправляют и пустые гробы: местные дубовые дешевле, чем африканские баобабовые. Обратно корабль идёт, доверху набитый бриллиантами и гробами, в которых уже кто-то лежит (революция есть революция!). Мерзавец Спенсер придумал заранее класть в гробы цирковых артистов-душителей – ещё на пристани Франкенбурга. Цирковые душители привыкли притворяться мёртвыми по нескольку дней, это был их хлеб. Достигнув Африки, фокусники вылезали из гробов и мастерски прятались в трюме, дожидаясь обратного рейса. Ну а при возвращении к берегам Франкенбурга достаточно было просто выкинуть покойников за борт, насыпать в гробы алмазов сколько войдёт – и пустить вплавь под покровом ночи. Подельники Спенсера вылавливали «бриллиантовые» ящики у берега и продавали камешки по беззаконно низким ценам!

Правда, оставался нерешённым вопрос с цирковыми душителями. Но только на первый взгляд. Когда судно приходило в порт, честные ювелиры обнаруживали в трюмах голодных обросших фокусников, и никаких алмазов. Быстро вершился праведный суд, и воришек вздёргивали на рее. Верёвку обрезали, тело падало в море, ловкий душитель открывал глаза, распутывался и благополучно уплывал восвояси. Провисеть на рее каких-то пять минут – сущие пустяки для профессиональных цирковых.

А если кто и не сумел выгрести со дна – так тому и надо, вон из профессии, невежа!

Озлобленные ювелиры подозревали Спенсера в этих махинациях, но доказать ничего не могли. Дневной и ночной мэры только разводили руками – ведь хитрый Спенсер аккуратно платил налоги.

Ходили даже слухи, что сам мсье де Лабюст по молодости лет работал на Монтгомери Спенсера, пока не вышел на пенсию. Что был он одним из лучших душителей-эскапистов Франкенбурга, и переправил на тёмные берега не один десяток набитых кристаллическим углеродом гробов. Но это, конечно, полная чушь.

Достоверно другое. Частенько можно было видеть мсье де Лабюста в городском парке, где он по воскресеньям играл со Спенсером в шахматы. И тот, и не тот ценили древнее индийское искусство передвигать несколько хорошо вооружённых и быстроногих фигур, защищая одну слабую и никчёмную.

- Скажи, Монтгомери, чего тебе не хватает в жизни? – однажды задал де Лабюст философский вопрос, ловко подменяя чужую пешку своей ладьёй, заранее припрятанной в рукаве.

- Если честно, Жульен, я очень скучаю по моим голубым кроликам, - изумрудные глаза Спенсера увлажнились, и он сделал третью рокировку подряд, - С тех пор, как моя сестра-близнец украла их, всё вокруг потеряло привычный вкус и цвет. Даже вот это сосисочное мороженое… Где же ты, моя рыжая Каролина?!

- Мне кажется, я недавно видел её с каким-то… - начал было де Лабюст, но закончить не успел.

Раздался ужасный грохот, все шахматисты в парке повскакивали со своих мест. Когда развеялись клубы дыма, все увидели, что тротуар перед ювелирной лавкой Спенсера вспучился, вскрылась длинная и узкая траншея, ведущая к дому напротив. Среди обломков асфальта кто-то шевелился и стонал.

- Опять негодные Пьетро и Джеральдина! – со злостью крякнул Спенсер.

Удивительно, но это были вовсе не они.

Подоспевшие пожарные громко вскрикнули. Мужчина, которого они извлекли из-под завалов, упорно закрывал своё лицо единственной рукой.

 

***

 

Молодой Папополос Пропалис любил свою работу. Его дядя, банкир Панайотис Димитриотракис, часто повторял своему сводному брату-почтальону, отцу Папополоса, Деметриосу Пропалису: «Быстрее крути педали, брат: тогда, может быть, люди не успеют заметить, какой ты дурак!». Папополос слышал эту фразу с детства, и каждый раз жгучая обида вскипала в его груди.

Повзрослев, он понял, что обижался вовсе не на бестактного дядюшку, а на отца, который и вправду иногда вёл себя по-дурацки. Когда отец сгинул в хаосе цирковых представлений де Лабюста, Папополос без колебаний уселся на старый отцовский велосипед и принялся развозить почту.

Наверное, глубоко в душе он хотел доказать всему Франкенбургу, что почтальон тоже чего-то стоит.

В день, о котором сейчас пойдёт речь, Папополос Пропалис вихрем пронёсся мимо запечённого солнцем центрального пляжа. Несколько бродячих артистов загорали ничком, устав от фокусов и кривляний; катил тележку с мороженым плотник Тесало – он только что приделал к повозке электропривод; море голубело благодатью, стоял штиль, у самого горизонта беспомощно дрейфовали с десяток гробов.

Маршрут Папополоса пролегал через центр города, под сводами Триумфальной арки (с одной стороны она символизировала Врата Рая, с другой – Ада), по трясучей брусчатке улицы Суеты Сует (заканчивалась тупиком), вдоль каменной громады ратуши (стрелки часов как раз показывали букву «Х»), далее по винтовой лестнице – в ателье мадам де Лабюст (она всегда угощала Папополоса чашечкой горчичного кофе), три раза оборачивался вокруг фонтана (свежо!) и выходил прямиком к переулку Вампиров.

Днём в переулке было малолюдно (ночью так вообще никого живых); а местные жители все спали за плотно закрытыми ставнями. Единственным оживлённым местом являлся тротуар у лавки Донны Костильо, где косились ногами несколько летних столиков. Завсегдатаи угощались свежайшими бифштексами, неторопливо обсуждая последние сплетни: Пьетро-Джеральдина опять поспорили на пару ботинок, кто быстрее доплывёт до буйка.

Папополос Пропалис лихо затормозил у прилавка и, стараясь не краснеть, протянул запечатанный конверт:

- Вам письмо, Донна Костильо!

С тех пор, как Деметриос Пропалис наговорил донне лишнего, его сын чувствовал себя перед ней неловко.

А впрочем, он так себя чувствовал перед ней и раньше.

Черноокая и дородная Донна Костильо приняла конверт с молчаливым достоинством.

Надо сказать, что конверт этот выглядел необычно даже по меркам Франкенбурга. Он был красного цвета с чёрной прострочкой, усеян многочисленными иностранными печатями на американском языке (а клапан был укреплён роскошной печатью синего сургуча); с обратной же стороны конверт украшали тринадцать коллекционных марок с изображениями заснеженных гор, летящих кондоров, пасущихся лам и одного лежащего вдребезги пьяным пастуха.

Увидев печати и глаза пастуха, смуглая Донна Костильо заметно побледнела. Сломав печать, острым мясным ножом она вскрыла конверт и развернула листок жёлтого амазонского пергамента. Посетители за столиками перестали жевать.

Впервые за долгие годы прозвучал голос прекрасной Донны Костильо, и он напоминал зелёные рукава одинокого пастуха, поющего о полёте кондора:

- О, моя родина! – прошептала донна едва слышно, - Революция победила там! Теперь я – законная принцесса Патагонии!

Говорят, что из тех посетителей мясной лавки, что не поперхнулись бифштексами, другая половина сразу предложила Донне Костильо руку и сердце. Но гордая дочь Кордильер не вняла их уговорам, поскольку в то утро на кухне не хватало разве что печёнки.

А потом Донна Костильо обратила свой горящий взор на Папополоса Пропалиса. Перегнувшись через прилавок внушительным бюстом, дочь пампасов притянула к себе бравого велосипедиста и крепко поцеловала в губы.

Именно тогда у молодого Пропалиса впервые в жизни отнялись ноги, и он возблагодарил судьбу за то, что сидит в седле.

 

***

 

Дети семьи де Лабюстов души не чаяли в школьной учёбе. Вы знаете, везде по миру школы – это казённые учреждения с партами тусклого цвета; в коридорах пахнет меловой тряпкой и подгоревшей котлетой; учителя ходят и говорят как манекены; звонки способны разбудить и мёртвых.

Франкенбуржская гимназия – совсем другое дело! Она располагалась прямо в здании городского собора, со всеми этими витражами, мозаиками и росписями, хоровым пением и, конечно, органом. Звонком на урок служила токката ре-минор Баха, а на перемену звала более оптимистичная фа-прелюдия Букстехуде. Мёртвые от такой музыки спали как убитые!

Да и предметы в гимназии давались на загляденье нескучные. Основные курсы слагались из лекций по натурфилософии, экзорцизму, метемпсихозу и общему колдовству; желающие могли выбрать себе несколько факультативов, где в доступной форме излагались астрология, готическая скоропись, обратная демагогия, престидижитаторство и целая россыпь вымерших языков.

Мэрия не раз отмечала педагогов гимназии высокими наградами; по общему признанию, школьники Франкенбурга отличались чрезвычайно крепким психическим здоровьем и глубоким уважением к иррациональным и даже мнимым величинам.

Что не помешало однажды маленьким Люси и Жан-Жаку Лабюст подлить в органные жерла бутылку мыльной воды. Пузырями любовался весь город, а самый большой и сочный взорвался прямо внутри собора, залив щёлочью легендарные древние росписи. Когда сошла сажа и пыль, выяснилось, что некоторые картины выглядят чуточку иначе, чем все считали. Так, под изображением Венеры в раковине скрывался портрет Хлодвига Девятого, сбривающего усы над умывальником; панорама битвы вурдалаков с телепатами превратилась в натюрморт с яичницей; а знаменитая абстракция «Куб, вписанный в невидимый ботинок» оказалась давным-давно потерянной иконой «Суккуб, уписывающий за обе щёки сапожника».

Кстати, автопортрет мошенника Спенсера, подаренный собору в знак признательности за отпущение грехов, ничуть не изменился под воздействием мыла: разве что исчезла рыжая косичка на затылке, сменившись тремя такими же на лбу.

Каждое 13-е число месяца, если оно выпадало на пятницу, гимназию посещал сам мэр со своей свитой и читал лекцию по экономике и праву. Никто из ребятишек не понимал в этой лекции ни слова, но поскольку помощники мэра раздавали бесплатное мороженое из сосисок, то слушали с удовольствием.

Так случилось и на этот раз.

Лишь двое школьников не оценили красноречие мэра – Люси и Жан-Жак де Лабюсты. Их вообще не было на лекции. Они запускали свою африканскую многоножку в сумочку преподавателя неандертальского языка, мисс Лулу Момо. Им хотелось проверить, на каком языке она будет кричать, когда полезет в сумочку за очками или помадой.

Детки Лабюстов преспокойно ждали под окном кабинета вымерших языков, как вдруг заметили на улице городского судью. Он был бледен и худ, в одной руке нёс пассатижи, в другой – коловорот, а из кармана торчал отрезок бикфордова шнура. На носу у него болтались тёмные очки не по размеру, а с нижней губы свешивались рыжие усы.

Даже ребёнку было понятно, что судья идёт грабить ювелирный магазин Монтгомери Спенсера. А ведь Люси и Жан-Жак были детьми иллюзиониста. Быстро переглянувшись, они последовали за блюстителем закона, прячась за урнами и надгробиями, там и сям попадавшимися на тротуаре.

Что произошло дальше, вы и сами прекрасно знаете: судья ограбил ювелирную лавку и хотел было замести следы взрывом динамита. Но крупные слёзы, непрестанно капавшие из его глаз, всё гасили и гасили огонёк спички. В конце концов новоиспечённый грабитель отшвырнул толовую шашку и скрылся в подкопе, уводящем под землю, к зданию напротив.

Люси и Жан-Жак искренне хотели помочь незадачливому судье. У Жака всегда при себе была флакончик зажигательной смеси, что использовали в папином цирке факиры. Дети смочили бикфордов шнур и бросили судье в подкоп.

- Кто здесь? – испуганно воскликнул судья и чиркнул спичкой, чтобы осветить себе проход.

За грохотом взрыва дети Лабюстов так и не услышали безупречного неандертальского вопля мисс Момо, как раз заглянувшей в свою сумочку.

Собственно, её никто не услышал: в этот момент школьный орган грянул «О славься, славься Франкенбург!», и гимназисты затянули городской гимн вслед за воодушевлённым мэром.

Когда судью арестовывали пожарные (увы, полиции в городе никогда не было), при нём обнаружился мешок с бриллиантами и записка. «Дорогой Донне с безнадёжной любовью!» - было выведено там одной единственной рукой.

Эту историю поведал безумный Гумбольдт, пока подшивал мне прохудившийся от долгих путешествий ботинок. Позже, перечитывая рукопись перед отправкой в издательство, я понял, что некоторые числа в рассказе никак не желают сходиться. Но исправлять не стал: в конце концов, детей Франкенбурга с младых ногтей учат иррациональному счислению и мнимой логике – и кто я такой, чтобы вмешиваться в традиции древнего города?

 

 

***

 

На свадьбе Папополоса Пропалиса и Донны Костильо гуляли все. Франкенбург и так-то небольшой городок, а уж свадьбы здесь случаются нечасто. Пригласили даже негодяя Спенсера, хотя гильдия ювелиров поначалу была сильно против. Опасались покражи наручных часов и запонок. Но под гарантии правопорядка, данные ночным мэром, всё же согласились.

Праздник назначили на восемь вечера, в ранних сумерках, чтобы не обидеть ночную канцелярию и переулок Вампиров. Столы разбили прямо на городской площади, а фонтан по такому случаю был наполнен вином из божьих коровок. Официанты несли тяжёлые подносы с сосисками и мороженым, и поди разбери, где что лежит.

Плотник Тесало развесил по ветвям деревьев, гильотинам и виселицам многочисленные гирлянды цветных фонариков; при попытке их включить случилось короткое, а потом и длинное замыкание. Плотника унесли, но веселье не прерывалось: зажгли смоляные факелы, некоторые прямо во рту у факиров; зажгли бенгальские огни, огни Святого Эльма, лучины, свечки, спички, фальшивые банкноты – у кого что было в кармане.

Под горячую руку подожгли и кабачок «Череп, череп, череп и кости» - говорят, это сделал сам его хозяин, чтобы получить приличную страховку. Правда, спьяну он позабыл выйти наружу. Ну так и кабачок не сгорел – он был выстроен на славу, на костях многочисленных посетителей. Сгорел только хозяин, да и то наполовину. В общем, всё обошлось.

Сотни акробатов и клоунов делали обратные сальто, кульбиты, живые и мёртвые петли, ездили на одном колесе вдоль парапета набережной, на другом – поперёк, вынимали из шляп голубых кроликов.

Молодожёны, раскрасневшиеся и немного потерянные, сидели во главе длинного стола, конец которого терялся в бесконечном холле ратуши. Ворота мэрии были открыты настежь, как и чердачное окно.

Даже несчастный Гумбольдт временно пришёл в себя, привёз свою тележку и бесплатно починял всем желающим обувь. Правда, исключительно на левых ногах.

- Горько! – крикнул слегка захмелевший дневной мэр.

- Горько! Горько! – подхватили гости и случайные прохожие, а также бывший судья, в данный момент отбывавший ссылку в Сибири (он, впрочем, не имел ввиду свадебный ритуал, а просто делился мыслями вслух).

Смущённые молодожёны повернулись друг к другу, отломили по кусочку шоколада с золотого блюдца и начали синхронно жевать. Народная франкенбуржская примета гласила: коли рожа не скривилась с шоколаду, не бывать в семье несчастьям и разладу! К чести Папополоса и Донны, замечу, что на их лицах не дрогнул ни один мускул. А то, что они при этом попадали со стульев и дрыгали ногами – никого не удивило. Всё же горчичный шоколад – серьёзное испытание.

После тостов и официальных речей (протокол выделял сорок пять минут дневному мэру и семь слов ночному) молодожёнов заставили трижды пройти через Триумфальную арку, чтобы очиститься от добра и зла. Вступая на порог Ада, человек, естественно, избавляется от зла; а Врата Рая освобождают его от лишнего добра. Поскольку Триумфальная арка Франкенбурга и спереди, и сзади выглядела абсолютно одинаково, никто не знал, с каких врат начинают молодожёны, и где заканчивают. Это было их личное дело.

А потом объявили танцы. В этой дисциплине не было равных Пьетро и Джеральдине, которые годами брали призы на турнирах по спортивному рок-н-роллу. Их коронный номер – парное колесо – неизменно срывал аплодисменты с крыш. Кистевой хип-хоп, нижний брейк, кулачная чечётка, локтевая сальса – Пьетро-Джеральдина были мастерами на все руки.

Мсье де Лабюст пригласил мадам де Лабюст на вальс: слёзы умиления выступали на глазах ночного мэра, когда он наблюдал за их зачарованным головокруженьем. Но слёзы быстро высохли, когда дневной мэр приблизился к ночному и приобнял его за талию. И честно говоря, их пара ничуть не уступила чете де Лабюст, хоть мэры и танцевали танго. Даром что музыка была одна и та же.

А вы, наверное, решили, что ночной мэр был мужчиной? Что же, если когда-то и был, то мне об этом ничего не известно. Лично я запомнил его как молодую девушку, и прехорошенькую. Разве что чуть бледноватую.

Танцующие под шелест ночных крыльев мэры, окружённые огнями факиров и тенями привидений – исключительное, редкое зрелище! Весь маленький Франкенбург замер в восхищении, стараясь запомнить каждое мгновение этого танца. Ведь мэры могли видеть и ощущать друг друга только на чужой свадьбе – такова была их суровая и ответственная судьба.

За обилием чудес и шумным праздником никто и не заметил, как тихо причалил к берегу огромный трёхмачтовый фрегат под чёрно-красным флагом Патагонии. В темноте скрипнули снасти и опустились просоленные сходни. По ним взошли на борт Донна Костильо и её молодой супруг, Папополос Пропалис. Матросы отдали концы, и судно покинуло Франкенбург.

Лишь очень зоркий глаз смог бы различить тающий силуэт корабля на лунной акварели моря. Высилась махина грот-мачты, рядом с ней – фигура Донны Костильо; выглядывали из-за бортика взволнованные глаза почтальона. Фрегат медленно уходил в ночь, и за ним тянулись по волнам несколько тяжело гружёных гробов, связанных верёвкой.

Это был свадебный подарок молодожёнам от мсье де Лабюста. Говорят, он выиграл его у Монтгомери Спенсера в шахматы.

По другой версии, в гробах вовсе не было никаких бриллиантов. Там спокойно лежали цирковые душители, которых никто даже не посылал. Они сами залезли в ящики, забили себя гвоздями и связались верёвкой. Просто решили эмигрировать, подустав от опасных африканских приключений. В самом деле, кто посмел бы упрекнуть их в малодушном бегстве? Бегство – да, но малодушное – вряд ли. Ведь они были не только душителями, но и эскапистами!

Тем временем свадьба шла своим чередом, вино в фонтане не убывало, а столяр Тесало всё же избавился от высокого напряжения, наладил гирлянды и даже запустил старую городскую карусель, уже много веков считавшуюся сломанной. Летели по ветру нелепые деревянные кони; одного оседлал раскрасневшийся дневной мэр – он беспечно размахивал гроссбухом и хохотал, другого оседлал мэр ночной – она игриво придерживала рукой трепещущую мини-юбку; ну а впереди всех скакал по извечно замкнутому кругу сам Хлодвиг IX, сквозь которого просвечивала луна.

Кстати, я побывал на свадьбе в качестве почётного гостя, и с удовольствием выпил бокал вина из божьих коровок. Икаю до сих пор.

В тот вечер кто-то украл у меня бриллиантовые запонки и левый ботинок – но я ничуть не жалею. Ведь гадалка – трёх футов ростом и с тремя рыжими косичками – обещала мне долгую и счастливую жизнь. При условии, конечно, что я немедленно женюсь на ней.

С тех пор прошло пятьдесят лет, а я всё ещё колеблюсь.